Чёрный лёд, белые лилии

Однажды ты снова найдёшь свой свет. Разве ты не знаешь? Не сдавайся. Il Divo – I believe in you

      Если очень сильно хотеть чего-то — это обязательно сбудется. Нужно просто зажмуриться покрепче, обхватить себя руками за плечи и много-много раз повторить: «Я хочу этого, очень, очень хочу, ну пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста, пусть всё сбудется». И тогда всё совершенно точно произойдёт.       Этот нехитрый урок Таня выучила ещё с детского сада, и сейчас, бережно заворачивая нежно-голубые тёплые варежки в красивую бумагу, она была готова совершить этот набор простых действий: зажмуриться, обнять себя и повторять, повторять, повторять без конца. Уж тогда-то всё получится.       Уж тогда-то Антон Калужный не станет злиться, не скажет: «Какого чёрта ты лезешь в мою жизнь», не посмотрит льдисто и колко, не спросит, кто и зачем рассказал ей про эти варежки. Тогда он просто возьмёт, улыбнётся и поблагодарит её, а может, ещё и извинится за все те гадости, которые сделал ей. Таня вздохнула. Хотя бы просто возьмёт.       Тридцать первое декабря — время раздавать долги и подводить итоги, верить в чудеса и делать счастливыми всех вокруг. В этот день повсюду должны хлопать двери, раздаваться весёлые голоса, стучать ножи. Дети должны визжать и радоваться, пытаясь стащить запретный кусочек из кухни. Каждый обязательно должен ловить себя на том, что его сердце невольно замирает в предвкушении подарков и чудес, а рациональный мозг, безнадежно махнув рукой, отправляется в далёкое путешествие, не в силах выдержать такую детскую веру в то, что, стоит курантам на Спасской башне пробить двенадцать раз, все желания исполнятся, как по волшебству.       В квартире тихо, нет визга и смеха, ножи не стучат, но Таня, взгромоздившись на диван, ничего не могла поделать с улыбкой на своих губах. Перестать улыбаться просто не получалось: внутри будто что-то сияло — вот, кажется, подчинишь себе непослушный рот, но этот свет выливается снова и снова, и вновь губы изгибаются в улыбке.       Потому что рано утром, когда часы над пустой кроватью Калужного показали половину шестого, она снова проснулась (четвёртый раз за ночь), полузадушенная и вспотевшая. Ей снилось, что бомба взрывается. Она чувствовала, как её разрывает на части. Слегка придя в себя и отдышавшись, Таня различила в дверном проёме Калужного, уже застёгивающего бушлат. Он посмотрел на неё вопросительно, сдвинув брови, и повернулся к двери. — Пять тридцать, — совершенно безразлично бросил он, будто зная, что Тане нужны эти числа, даты, цвета — вещи, которые не могут меняться и за которые можно ухватиться, чтобы вытащить себя из чёрного заваленного камнями подвала, где в нескольких сантиметрах от её глаз поблёскивает серый бок с надписью «Flatchar’s industry».       Но, видимо, глядела она на него так глупо и непонимающе, что он, раздражённо поджав губы и уже нажимая на ручку, снизошёл до пояснения через плечо: — Спи.       И ещё через несколько секунд: — В училище. Буду к шести.       И Тане на секунды (до того, как она себя одёргивала, конечно) становились безразличны все его гадости. Он сказал ей, он предупредил её, он вернётся к шести. Слова «сказал», «предупредил», «вернётся» казались безумно нелепыми. Наверное, потому, что они создавали видимость того, чего у них не может быть, — человеческих отношений.       А ещё ей стало чуть-чуть смешно: поломанный, как старая кукла, Калужный, которому снились кошмары ещё до того, как она поступила в училище, будто пытается вытащить ещё не доломанную Соловьёву, которая только вступает на этот увлекательный путь. Есть в этом своя ирония.       Но новый год уже наступал на пятки, и Тане вообще-то нужно было успеть сделать ещё кучу дел. Калужного дома не было, как связаться с дядей Димой, она тоже не знала, поэтому для того, чтобы хоть как-то установить контакт с внешним миром, вариантов оставалось немного — но зато проверенные. Нужно просто попробовать покинуть свою тюрьму. Она решительно вздохнула, завернулась в многострадальный плед Калужного посильней, засунула ноги в берцы, свою единственную обувь, и, открыв все три замка, юркнула на лестницу. Долго мёрзнуть не пришлось: уже на втором лестничном пролёте внизу она встретила высокого коренастого мужчину, одетого в чёрное. Несколько секунд он пристально смотрел на неё, видимо, идентифицируя, а потом выдал: — Вернитесь в квартиру, Татьяна Дмитриевна. — Мне нужен Ригер. — Сейчас он спит, связаться с ним? — Нет. Нет, конечно, — быстро поправилась она. — А с Дмитрием Владимировичем я могу хотя бы поговорить? — А что вы хотите? — совершенно безэмоционально спросил он. — Мне нужно решить некоторые личные вопросы. — Связь с полковником вы должны осуществлять через лейтенанта. — Но его нет дома, — возразила Таня. — Согласно лично данным мне инструкциям от товарища полковника, связь с ним осуществляется только… — Отдохни, не кипятись, сержант. Татьяна Дмитриевна, — Ригер, весь какой-то бледный и посеревший, появился на площадке этажом ниже и через несколько секунд уже стоял рядом с Таней.       Дядя Дима говорил ей, что он чистокровный немец, но жена его была русской и на момент их знакомства ни слова по-немецки не знала. На Танин вопрос о том, как же тогда всё это получилось, дядя Дима только пожал плечами, улыбнулся и сказал: «Разве любовь имеет язык?» Погибла она в две тысячи десятом во время терактов в московском метро, и с тех пор Ригер посвятил свою жизнь федеральной службе безопасности.       Наверное, каждый, кто служит в ФСБ, имеет свою печальную историю. И отец Калужного? Дядя Дима рассказывал ей, что они учились вместе, просто на разных курсах, и даже общались. Расспрашивать дальше Таня не стала, а больше ничего дядя Дима о нём не сказал.       Но Ригер и правда выглядел ужасно, хотя слабо и как-то жалко улыбался. Должно быть, это всё из-за недосыпа и гражданской одежды — военная всегда придаёт человеку солидность и уверенность. На секунду ей стало стыдно: ведь эти люди не спят день и ночь, защищая её от чего-то. Глупо. — Здравствуйте, Ригер, вы бы поспали, очень плохо выглядите, — сказала она. — Не нужно меня так тщательно охранять.       Ригер быстро взглянул на неё из-под чёрных бровей. Что-то совершенно безнадёжно-загнанное проскользнуло в его глазах, и Таня внутренне съёжилась, хотя и улыбнулась этому замученному жилистому человеку. — Всё ведь прекрасно, я в безопасности, все живы и здоровы, — жизнерадостно пожала плечами и добавила: — С наступающим вас, Ригер. — Да. Спасибо. И вас, — мгновенно отозвался он.       И замер. Почему-то очень пристально посмотрел ей в глаза, слабо улыбнувшись, сдвинув брови и будто что-то проверяя; у Тани появилось ощущение, что её просто-напросто сканируют каким-то аппаратом. Худощавая рука Ригера потянулась к внутреннему карману пиджака, но остановилась на полпути и снова бессильно повисла. — Вы… что-то хотите мне сказать? — Таня нахмурилась, но потом снова улыбнулась. — Всё хорошо или меня подстерегают очередные маньяки? Вы не бойтесь, я уже этого не пугаюсь особо.       Улыбка вышла какая-то судорожная. И смешок Ригера в ответ получился неприятным. Несколько секунд на лестничной клетке было тихо. — Ригер?.. — начиная уже всерьёз беспокоиться, нетерпеливо спросила Таня. — Дядя Дима? Что? Всё нормально? — Всё нормально, Татьяна Дмитриевна, не волнуйтесь. Я хотел предупредить, что Дмитрий Владимирович сегодня не сможет приехать, но передает поздравления. Подарки, простите, я не привёз, он сам передаст при случае.       Он смотрел на неё. Просто смотрел. Уголки губ чуть приподняты. Снова замолчал, но глаза смотрели внимательно, пристально. — Хорошо, — легко и сразу согласилась она, больше всего желая поверить в это.       Потому что в глубине души почувствовала — неправда. Что-то не так. И осознание этой неправильности, нечестности, этого вранья начинало зудящей тревогой подтачивать её изнутри.       Он тебе врёт. Говорит не то, что есть. А что же тогда правда? За чем Ригер потянулся к пиджаку, что хотел вытащить оттуда?       Нет. Хватит. Интуиция никогда не была Таниным коньком, и сейчас все эти дебильные догадки и предположения — не больше, чем бред на нервной почве. Ещё бы ей не нервничать: мало того, что за тобой охотится какой-то обезумевший американский шпион, семья молчит, судьба Сашеньки и её удочерения пока неизвестна, так ты ещё и живёшь с самым главным кандидатом на роль этого самого американского шпиона по версии Машки. Есть отчего тут крыше поехать, вот и чудятся ей какие-то подвохи там, где их нет. — Ригер, я на самом деле только хотела напомнить, чтобы вы сегодня занесли Саше в детский дом подарки, которые я передавала дяде Диме, — быстро мотнула головой она, отгоняя всяческие неприятные мысли. — Конечно, всё уже упаковано, — кивнул Ригер. — И купите ей по дороге, пожалуйста, ещё еды какой-нибудь. — Хорошо, Татьяна Дмитриевна. Лично прослежу. — Спасибо, Ригер. И ещё я хотела поговорить с дядей Димой. Товарища старшего лейтенанта сейчас нет, могу я как-то через вас с ним связаться?       Ригер как будто смешался, быстро опустив глаза и подняв их снова. — Не думаю, что сейчас… то есть да, Татьяна Дмитриевна, да, наверное. Конечно. Я передам вашу просьбу Дмитрию Владимировичу, и он позвонит вам, конечно. Ждите звонка. Мне пора, оставляю вас на сержанта и ещё на пять человек, работающих на месте в данный момент. — Ну, думаю, теперь за меня точно можете не волноваться. С наступающим вас, Ригер, счастливого Нового Года! — вдогонку спускающемуся по лестнице Ригеру крикнула она, облокотившись на перила. — Вам тоже, Татьяна Дмитриевна.       В его поднятых кверху глазах — почти паника.       Ещё немного — и обоюдная.       Время бежало стремительно, и около пяти вечера Таня не вытерпела и вытащила из своего потёртого чемоданчика большую картонную коробку из-под обуви: это были подарки. Уже второй Новый Год они с девочками делали так: перед зимним отпуском на каждую заводилась большая-пребольшая коробка, и все желающие складывали туда свои подарки, в случае надобности снабжая их письмами, рисунками, записками, открытками, конфетти и тому подобным. Коробки эти увозились в отпуск и открывались тридцать первого декабря. Сама Таня в этом году, потратив всю зарплату за три месяца, накупила целую кучу подарков: и девчонкам, и Марку, и Денису, и семье, и Сашеньке.       В коробке Таня нашла огромный оранжевый мохнатый свитер от Валеры, в который тут же влезла, волосатые тапочки-щенки (и где она только их купила!) от Нади, полный комплект термобелья от Марка (она боялась даже подумать о том, сколько он стоит), облегчённые летние берцы от Дениса и давно выигранную у Машки шоколадку, на обёртке которой было криво выведено чёрным маркером: «Ты герой!»       Так давно. Только два месяца прошло с тех пор, как на их этаж пришёл Калужный, и вместе с ним в её жизнь вломилась дикая неразбериха. Но тот осенний вечер, когда она зашла на тёмный шестой этаж со свечкой в руках, тот вечер, с которого началась эта жутко странная история, показался ей вдруг очень далёким. Тот вечер стал чем-то переломным. Ведь война шла и раньше, ей скоро уже восемь месяцев; но только с приходом Калужного она по-настоящему пришла в их жизни.       И всё-таки война ещё далеко. Они встретятся с ней, рассмотрят её вблизи, но позже, а сейчас, стоит только взглянуть на часы, понимаешь: наступает Новый Год, и, господи, пусть он принесёт счастья больше, чем боли.       Резкий звонок заставил Таню вздрогнуть, но несколько секунд спустя она уже со всех ног неслась к бренчащему телефону. — Дядя Дима? Привет, с наступающим всех вас, поздравь от меня тётю Катю обязательно, — затараторила она, с размаху падая на диван. — Как там твои дела, всё нормально? Как поживают шпионы, которые подкарауливают меня?       В трубке тишина — всего лишь на секунду, и Таня уже тревожно втянула в ноздри воздух для новой длинной фразы, когда услышала спокойный, только очень тихий, голос: — Всё в порядке, Танюша, и тебя с наступающим. Тётю Катю поздравлю обязательно. — Что она, уже вернулась? — Таня напряжённо уставилась на свои ногти, пытаясь уловить интонации дяди Димы и понять по ним хоть что-то. — Ещё нет. — Всё ещё в другом городе? — В другой стране.       Голос его напряжён и, кажется, немного дрожит. Это неудивительно. Конечно, дядя Дима беспокоится за свою жену. — Ясно.       Ощущение чего-то пугающего накатило на неё огромной волной, отдаваясь в груди колотящимся сердцем. Пальцы руки, свободной от трубки, непроизвольно сжались в кулак. — С тётей Катей ведь всё в порядке, да? — Да. — Ну, хорошо. Поскорей бы уже кончился этот год, да? — с трудом выдавила из сиплого голоса оптимистические нотки. — Ты поймаешь всех шпионов, и две тысячи восемнадцатый уже будет совсем другим. — Да, Таня, — слова совсем вымученные, и после короткой паузы, за которую она успела искусать губы почти до крови, дядя Дима прибавил: — Ты прости меня. — За что? — едва слышно спросила Таня, чувствуя: сейчас. Вот сейчас, в эту секунду.       Ну? За что? — …за то, что меня так долго не было. А когда появился, то принёс тебе только проблемы. — Да что ты говоришь, это… глупость какая-то, — она помотала головой, улыбаясь в потолок. — У меня теперь ведь настоящая семья. Ты ведь мой… мой отец, и я не знаю такой вещи, которая бы заставила меня когда-нибудь пожалеть о том, что ты появился. — Я знаю. — Если ты снова обо всей этой ситуации, то это глупости. Никаких проблем нет, я в безопасности, ты меня защищаешь, ведь правда? Я знаю, что ты меня любишь и не позволишь никому обидеть меня, — прощебетала радостно, чувствуя загнанный в угол страх: ведь правда любит? Правда не позволит? Правда, ничего не случится сегодня? Ведь Новый Год, и счастье, и радость, и… ну пожалуйста, пусть всё будет хорошо! — Правда. Это правда. С Новым Годом, дочка, — быстро, почти скороговоркой, произнёс он, и Таня услышала частые короткие гудки. Прямо в такт её сердцу.       Осторожно положила трубку рядом с собой, закинула руки за голову. Что сегодня за день?       Щелчок пробрался в квартиру и на миг оглушил её. Слух, зрение, сердце. Ладони.       Кажется, с утра она даже ждала Калужного. Кажется, даже не боялась, даже хотела, чтобы пришёл. Дура.       Потому что сейчас она точно знала, мгновенно сворачиваясь в клубок, сейчас он войдёт, высокий, мрачный, и посмотрит сквозь неё, обдавая холодом. Даже не декабрьским, а февральским — ледяной крошкой, и скажет одними только глазами: всё плохо, Соловьёва, ты никчёмная идиотка, ничего не наладится, всё будет только хуже, все мы умрём, и эта боль в голосе твоего отца и во взгляде Ригера, она-то неспроста. Вытащит наружу всё, что она знает, но о чем боится думать, одним только словом и заставит её почувствовать: подвох где-то рядом, всё неправда, и за ближайшим тёмным поворотом прячется то страшное, на что она пока боится взглянуть.       Пытаясь согреть дыханием как-то вмиг замёрзшие ладони и упрямо уставившись в окно, она чётко слышала: вот он захлопнул дверь, снял бушлат и берцы, щёлкнули завязки и молнии, Калужный поставил на пол что-то шуршащее и прошёл мимо неё к кухне. Конечно, не обернулся.       Вот сейчас, прямо сейчас он скажет ей что-то гадкое, и нужно будет ответить чем-то не менее колким, нужно будет думать, соображать, защищаться, и Таня заранее притянула колени поближе к груди… — Было бы любезно, если бы ты убрала всё это, Соловьёва.       Несколько мгновений она лежала, прислушиваясь и не понимая, что удивляет её так сильно; а потом вдруг почувствовала.       Голос у него не напуганный. Сосредоточенные, будто прицел снайперской винтовки, мысли сужались к одной единственной, самой громкой и ошеломляющей: здесь только он и она. Ни обречённости, ни жалости, ни страха — ничего.       Она резко села и слишком удивлённо уставилась на него, и в следующую секунду Калужный, шурующий по кухне в полутьме (свет она никогда не включала на полную, только подсветку, и он, видимо, тоже не считал это нужным), обернулся к ней с видом полного раздражения. Чувствует он, что ли, выражение её лица?       Такого знакомого раздражения, что Таня едва удержалась от облегчённого вздоха. — Ну? — Чего? — Я уже приготовился к твоей тупости, давай быстрей, — и он снова отвернулся к ящикам, принимаясь вытаскивать из них что-то.       Руки у него красивые. И двигаются так… правильно. Так, как нужно. — Пакеты принеси, — повторил он совершенно будничным тоном. — Вежливости вы так и не научились, — фыркнула она, чувствуя облегчение. — Собралась мне нотации читать — сваливай отсюда нахер. — Не ругайтесь! — Сваливай, я сказал, — Калужный многозначительно поднял брови.       Таня только закатила глаза, не находя нужных слов. Да и что сказать? Что атмосфера с его приходом стала домашней? Что ей не так страшно, когда он — господи, прости — здесь?       Она всё-таки встала, одёрнув мягкий, тёплый, прекрасный мохнатый свитер, и неторопливо прошествовала к пакетам, стоящим у двери. Пусть не думает, что она у него на побегушках. Дотащила их до барной стойки, поставила и открыла, пока Калужный что-то там шуровал на плите. Открыла и обмерла.       Потому что там было килограммов пять сахара и четыре десятка яиц. — Челюсть с пола подбери, — резонно заметил он, не оборачиваясь. — Но откуда?.. — Откуда надо. — Это же… Можно месяца три жить! Если бы безе сделать, — улыбнулась она про себя, вспомнив, как они готовили это безе все вместе: мама, Рита, Димка, Вика и она.       Спина Калужного напряглась, и она уже подумала, что сказала, как всегда, какую-то неуместную ерунду, когда он как-то настороженно проговорил: — Ну и делай. — Да жалко столько всего тратить. — Делай, Соловьёва. Сейчас будут макароны, — строго повторил он, высыпая макароны из пакета в кастрюлю. — Безе с макаронами? — удивлённо хмыкнула Таня. — Ты глухая? — Вы собрались есть безе с макаронами? — Мать твою, Соловьёва, ты доиграешься, я тебя нахрен вышибу из этой квартиры, — с рычанием развернулся, стискивая руки в кулаки.       Тане ни капельки не страшно, потому что внезапная догадка поразила её настолько, что захотелось засмеяться в голос. Она быстро взглянула на него из-под бровей, чувствуя искры смеха, прыгающие внутри и приятно щекочущие грудь. Ан-тон. Таня, конечно, не блещет интеллектом, но одно-то видит хорошо: Калужный чувствует своё бессилие. Очень хорошо чувствует. — Как выглядит безе? — прищурившись и даже перестав перекладывать яйца из пакета в холодильник, спросила она. — Ты издеваешься надо мной? — Как оно выглядит? — упрямо повторила Таня, чувствуя смешинки, пляшущие в животе. — Да откуда я, блин, знаю, как оно выглядит?! — взревел он, быстро шагая к ней, и Таня бы отпрянула, испугавшись, не смеши её так этот страшный человек. Страшный, злобный лейтенант, не знающий, что такое безе. — Вы не знаете, что такое безе, — констатировала она, трагично поджав губы и пытаясь удержать их от улыбки: тогда-то будет плохо. И принялась с самым невозмутимым видом пересыпать сахар в сахарницу.       Вся эта ситуация его бесит. Она его бесит.       Он режет что-то, громко стуча по доске ножом, и каждый удар отдаётся по рёбрам. — Пока ты тухла в своей московской школе, Соловьёва, я, слава богу, жил в Дартфорде, и там такую хрень не готовили. Поняла? — выплюнул на тон тише, чуть подумав. — О, да. Я поняла, — она кивнула головой несколько раз, всё-таки совсем незаметно хихикнув. Уж она-то знает, кто здесь прав. — И нехер со мной таким тоном говорить. — Каким? — наивно вскинула взгляд. — Таким, мать твою! — Да не ругайтесь вы! — Я режу картошку, и только поэтому твои кости ещё целы, — убийственно холодный взгляд в её сторону, и нож снова застучал по доске. О, мистер Хладнокровность, как страшно, сдаюсь!       Таня довольно нагло уселась на барный стул, поджав под себя ногу в оранжевом носке, и уставилась на его спину. И поймала себя на том, что хочет, чтобы он побыстрее снял уже этот приставучий китель, зелёный цвет которого резал глаза. И ремень этот, и брюки. Быстро закрыла и открыла глаза, пытаясь представить Калужного в тёплой домашней одежде, какую обожала она сама, мохнатой, огромной. У неё не получилось.       Очерчивая взглядом линию его плеч, Таня в очередной раз поразилась, насколько правильно он всё делает. Есть вот такие люди, которые вроде и выглядят небрежно, а всё у них идеально: и едят они красиво, и спят, и ходят, и говорят, и даже руками шевелят так, что оторваться невозможно. Для сравнения она испытующе уставилась на свои руки, лежащие на столешнице: до ладоней натянутый свитер, прибавляющий ей килограммов десять, обкусанные ногти, какие-то кривые пальцы, покрытые трещинками и цыпками. Одна ладонь серая, а другая желтоватая. Потом пристально взглянула на руки Калужного, ловко орудующие над плитой: ровные, загорелые (в солярий, что ли, он ходит?), с узелками синих вен и длинными пальцами.       Вздохнула. Даже не смешно.       Ну, зато он злобный. А она не очень, правда ведь? Вот так. И свитера оранжевого у него нет. — Интересно, а президента показывать будут? — поинтересовалась она, впрочем, уверенная в том, что ответом будет только ровная спина. Или лёгкое движение плеч в лучшем случае. — А куда они денутся? — он и правда легко пожал плечами. Ответил. Даже спокойно: видимо, всё раздражение ушло в картошку. Хорошая вещь — картошка. — И что он нам в этом году скажет? — спросила Таня, болтая ногой. — Соловьёва, похож я, блин, на президента? — приподнял брови, будто потешаясь над её вопросами.       Похож? Вообще-то немного да. — Ни капельки. — Ну вот и нефиг задавать мне свои тупые вопросы. На, готовь своё безе, — Калужный протянул ей миксер и миску. Несколько минут Таня боролась с таким кощунством, как растрачивание сахара и яиц на безе, но потом, справедливо рассудив, что Новый Год бывает раз в году, начала отделять белки от желтков. — Я думаю, он будет молчать, — вдруг отозвался Калужный, помешивая макароны в кастрюле. — Помолчит минут пять, а потом просто скажет: бл… — он на секунду запнулся, обернувшись к ней через плечо, и Тане показалось, что его губы дрогнули, едва не сложившись в ухмылку. — Скажет: «Блин. Нахрен это дерьмо». — Разве так можно о нём говорить, — испуганно прошептала она.       Вдруг почувствовала щекотку в груди. Сдавленно хихикнула раз, потом второй, чуть громче, и вдруг засмеялась.       Засмеялась, прикрывая рот ладонью и отвернувшись, потому что уж он, конечно, сейчас пошлёт её, но в данный момент ей всё равно. Сейчас ей просто тепло, хорошо и очень, очень смешно.       Потому что утренняя паника отступает. Потому что она в безопасности, и рядом с ней, там, где-то справа, высокий сильный человек, который, Таня точно знает, не так зол, как хочет всем показать. Потому что, когда она оборачивается, то видит внимательный, какой-то особенно непривычный взгляд-для-неё. Для неё, а не в соседнюю стену.       И это… удивительно.       А вообще-то, ни капельки. Новый Год — это время чудес.       В одиннадцать Таня предприняла ещё одну попытку дозвониться в Уфу: набрала написанный мамой на клочке бумаги номер сначала на мобильном, впрочем, не возлагая на это никаких надежд, а затем, уже с замиранием сердца, на домашнем. Но если мобильник хотя бы ответил вежливым молчанием, то домашний проговорил женским неприятным голосом: «Извините, связь не может быть установлена». Передразнив эту вредную женщину, ни в какую не желавшую соединить её с родными, Таня разочарованно положила трубку на место.       Поморщилась, как от боли, повернувшись на крутящемся стуле на сто восемьдесят градусов, и уставилась в телевизор, который полчаса назад включил Калужный «чтоб не слышать твоё бурчание, Соловьёва». По Первому крутили какой-то чёрно-белый фильм, совсем не новогодний. Кажется, «В бой идут одни старики», и Таня бы посмотрела его обязательно, с ногами взобравшись на диван, но утреннее беспокойство почему-то стало возвращаться, подтачивая её изнутри наподобие ноющей зубной боли.       Потому что… ну правда, что могло помешать маме написать ей хотя бы пару строчек? С почтой действительно были проблемы, но даже если мамино письмо и потерялось бы, она, не получая ответа и волнуясь, написала бы второе, третье, пятое — пока Таня не сказала бы ей, что всё хорошо, она много кушает, здорова, цела и счастлива. Рита… да, она могла не писать ей, несмотря на то, что они, кажется, помирились. Какие только капризы не приходят в подростковые головы! Ну а Димка и Вика? Эти двое каждый месяц писали ей из Москвы одно письмо на двоих, испещренное ошибками, каракулями и рисунками.       И вот все они, все эти четыре человека, молчали, не подав о себе весточки (неслыханное дело для мамы, вечно носящейся с детьми, как курица с цыплятами) даже к Новому Году, спустя полтора месяца после своего переезда.       Но ведь дядя Дима сказал ей не волноваться, сказал, что такое бывает и что он наводит справки… Значит, ничего страшного? Да? — Да, — Таня прошептала это себе под нос, в пятнадцатый раз протирая и без того уже блестящую поверхность столешницы, пока Калужный возился около плиты.       Это было забавно: они будто договорились молчать и считать, что это всё нормально: то, что они вместе готовят, находятся на одной кухне, не приближаясь друг к другу, но и не шарахаясь, то, что Калужный — подумать только — сам достал из духовки её безе, с интересом уставившись на золотистые кривоватые кругляшки, и начал выкладывать их на тарелку, предварительно обжегшись и проматерясь.       Это не нормально, Таня. Это ни черта не нормально.       Но ведь это всё пройдёт, стоит только им вернуться в училище. Там всё встанет на свои места: он заберётся в свой колючий панцирь, она — в свою форму, и всё пойдёт так, как шло до этого.       Майор, устроившийся на диване, поднял голову и, кажется, взглянул на неё сочувственно и чуть осуждающе, мол, хозяйка, сама-то веришь в то, что говоришь? — Она уже чистая, Соловьёва, ты дырку протрёшь, — спокойно заметил Калужный из-за плеча и добавил совершенно будничным тоном: — Не пишут?       Её рука, немного нервно возящая тряпку по столешнице, замерла, но через секунду Таня с удвоенным старанием продолжила оттирать несуществующие пятнышки. Из неожиданности, перемешанной с постоянным беспокойством, в результате получалось раздражение. — Это не ваше дело, — сказала она и тут же поняла сама: не так, всё не то, и голос её, вместо того, чтобы искрить злостью, приглушён. — Но ты почему-то имеешь право совать нос в мои дела, — тёмные глаза впились в неё, и тонкие пальцы сильнее сжались на голубой тарелке. — Ваши дела мне безразличны, — произнесла с расстановкой. — И я понятия не имею, с чего вы это взяли. Вы не пуп земли. Это так, для справки, — прибавила.       Снова начала тереть уже почти зеркальную поверхность. Каждое слово — будто шаг на опасную почву, будто шажок по лезвию ножа.       Таня чувствовала правым плечом, как он смотрит, прожигая в районе рёбер дыру; ощущала боковым зрением, как он замер и не двигается слишком усердно для того, чтобы можно было подумать, что Калужный не обратил внимания на её слова.       Сейчас скажет.       Она шумно втянула воздух ноздрями, готовясь к атаке.       И через секунду почувствовала, что Калужный напрягся, отводя от неё глаза; тут же сама быстро взглянула на него, уловив какое-то мгновенное изменение в воздухе. Он повернул голову в сторону окна, опустив подбородок и напряжённо прислушиваясь к чему-то.       Сама Таня решительно ничего не слышала, кроме редкого шипения телевизора, когда фильм начали прерывать какие-то шумы. — Товарищ… — Тихо, — он резко поднял руку, и Таня готова была поклясться, что услышала, как зазвенело вокруг них напряжение. Обойдя её, он быстро подошёл к дивану, щёлкнул пультом, и квартира погрузилась в тишину. — Что случилось? — прошептала она, ничего не понимая, но чувствуя нарастающее в груди утреннее беспокойство.       Калужный не ответил, быстро шагнул к окну и распахнул его. Колючий зимний ветер тут же ворвался внутрь, обхватив Танину голую шею, и она испуганно поёжилась: ощущение было знакомым и болезненно неприятным. Будто чьи-то мертвенно-ледяные пальцы сомкнулись на коже. Калужный обернулся, всё ещё прислушиваясь, и посмотрел на неё в упор. Желваки под смуглой кожей ожили, и побелевшие губы сложились в одну тонкую линию. — Что происходит? Что-то случилось? Или случится? Или случается? — формы времени закончились, как и воздух, и Таня, всё больше поддаваясь леденящему беспокойству, испуганно замолчала.       Что? Выстрелы? Маньяки? Шпионы?       Усталый мозг практически пульсировал, подсовывая ей новые, всё более пугающие варианты, но на смену им быстро пришла отчаянная злость, шевелившаяся под кожей, потому что Калужный стоял, глядя сквозь неё и не моргая, и выражение его лица становилось всё серьёзней. — Да скажите вы мне, что происходит?! — Одевайся, Соловьёва, — коротко выдохнул он, шагая к прихожей. — Лучше перебдеть, чем недобдеть.       Одевайся, Соловьёва?! Нет, серьёзно? Одевайся, когда на столе уже стоит тарелка с безе, вскипячённый чайник дымится, пуская весёлые клубы пара по всей квартире, а часы показывают половину двенадцатого? Правда?! Волна возмущения уже подкатывала к горлу, и Таня, уперев руки в бока, обернулась к Калужному. — Одевайся? И всё? А больше ничего не сделать? Куда вы собрались? — на одном дыхании выпалила она, стоя посреди какого-то хаоса, потому что Калужный, напряжённо прислушиваясь, кажется, не слышал её вовсе.       Почему. Нельзя. Чтобы. Всё. Было. Нормально?! Почему нельзя просто сесть на диван, дождаться Нового Года, зажечь бенгальский огонь и порадоваться? Куда он идёт? Что происходит? Что значит «одевайся, Соловьёва»?       Наверное, они хронически будут по уши в проблемах.       Молчание, действующее на нервы, словно непрерывно капающая вода, скрипевшее по ним, будто по расстроенной скрипке с оборванными струнами. — Всё нормально. Бушлат не трогай, надевай своё пальто.       Когда она смотрела на Калужного, ей становилось страшно от той сосредоточенной в одну точку решимости, которая сквозила в его чёрных глазах и с каждой секундой просматривалась всё чётче, концентрируясь у радужек. — Всё нормально. Я надеюсь, мне только кажется. Одевайся, — повторил он с нажимом, игнорируя возмущённый звук, который она издала.       Всё нормально.       Эта фраза кричала: «Я вру тебе прямо в глаза!»       Таня стояла посреди квартиры, обессиленно опустив руки, и смотрела на высокую прямую фигуру, замершую у двери в точно такой же позе, стояла и с опустошающей усталостью думала, что всё это здание, которое они выстроили, совсем скоро обрушится им на головы, погребя под обломками их обоих. И, наверное, Таня будет лежать под ними ещё много дней, плача и сходя с ума, совсем так, как лежала под обломками польского посольства, защищая своим телом бомбу от падающих сверху осколков и камней.       В детстве, ещё до того, как мама взяла к себе Риту, Вику и Димку, Таню однажды ударило током: кажется, в доме чинили дверные звонки. Таня как-то потянулась, растопырив пальцы, и в следующую секунду уже рыдала на весь подъезд, потому что было очень больно.       Сейчас ей казалось, что здесь, в этой квартире, она каждую секунду тянется к высоковольтному обнажённому проводу; ещё пару мгновений — и её шарахнет током. Только в этот раз, наверное, уже гораздо сильней.       Всё пройдёт, Таня. Всё проходит.       Нужно просто натянуть на ноги берцы, не шнуруя их, на плечи — старенькое пальто, в последний раз умоляюще посмотреть на Калужного, постоянно хмурившегося и молчавшего, и вздохнуть — «я готова».       Ну, я готова, давай, уже можно рушить всё, что выстроено даже не по кирпичику — по песчинке.       Свет в квартире погас мягко, унося с собой наряженную ёлку, подарки, запах мандаринов, безе и праздник. Их праздник. Лестничная клетка была пустой и холодной. А от осознания, что ты здесь почти пустое место, захотелось плакать. Но, конечно, она себе этого не позволила. Плакать при Калужном — да лучше губы закусать до крови.       Он был зол, рассеян и одновременно сосредоточен, глубоко погружён в себя, спускаясь по лестнице слева от неё. Таня видела резкие морщины, прорезавшие его лоб, и тонкие-тонкие губы. Вглядываясь в напряжённую линию плеч, она давила в себе желание просто сделать шаг и растормошить его, потому что, глядя на этот собранный комок нервов, она чувствовала, как противно ноет у неё под желудком. Но он молчал, упрямо глядя под ноги и думая о своём, и Тане оставалось только закатить глаза, окончательно прощаясь с праздником. — Товарищ старший лейтенант, — голос, почти звенящий от напряжения.       Что сегодня за день?       Всё тот же сержант, что и утром, вытянувшись, но руку к непокрытой голове не прикладывая, словно вырос из-под земли.       Таня моргнула и вздрогнула. Среди полутьмы и тишины его появление кольнуло нервы острой иглой. — Сержант, — Калужный абсолютно безразлично кивнул, ступая уже на следующий лестничный пролёт, но мужчина будто ожил и быстро зашагал вниз рядом с ними. — Куда вы направляетесь? — тут же был задан беспокойный вопрос.       Вот именно. Куда?       Калужный молчал, и его напряжение кричало о том, что ещё немного — и случится что-то очень нехорошее. — Товарищ старший лейтенант, мне известно, что товарищ полковник дал вам широкие полномочия, но я головой отвечаю за безопасность объекта, и я должен знать, куда вы направляетесь в такое время…       Они были уже на втором этаже, когда встретили второго человека в чёрной одежде, который, поймав обеспокоенный взгляд сержанта, тоже отправился по ступенькам за ними. Калужный до объяснений не снисходил, только ускоряя шаг и изредка бросая прохладные взгляды вправо, убеждаясь, что Таня не отстает. — Татьяна Дмитриевна, вы можете объяснить нам… — Всё нормально.       Чудно, Таня. Чудно.       Продолжай в том же духе унижаться перед ним.       Лейтенант мельком непонятно взглянул на неё. — Лейтенант, послушайте, вы, кажется, не понимаете, что безопасность состоит… — Что, может, ещё побежим? — недовольно прошипела Таня, перебивая сержанта и не успевая за быстрыми шагами Калужного.       Где-то наверху раздался истошный женский визг, леденящий кровь, и Таня застыла, едва не споткнувшись. Замерла, еле дыша.       Калужный, дошедший уже до конца лестницы, замер тоже. Оба мужчины в чёрном застыли, прислушиваясь и готовясь бежать наверх. В следующую секунду Тане показалось, что она падает с лестницы, ломая все кости, которые только есть в её теле.       Звук сирены, который нельзя спутать ни с чем, прорезал полумрак подъезда — и грудь стиснуло невозможностью вдоха.       Ревущее отчаяние в груди.       Пустота перед глазами.       Только серый, гладкий, идеально гладкий бок бомбы… — Соловьёва, — замершие тёмные глаза, отражающие в себе тусклую лампочку.       Упасть на колени и разрыдаться, забиться в угол, чтобы больше никогда не слышать этого воя, не думать, закрыть глаза… Последнего не получилось, потому что два чёрных омута глядели на неё из-под бровей, цепляя, как на крючок, и таща за собой. — Руку, Соловьёва, — низко, почти неслышно сказал он, протягивая ладонь снизу и смотря на неё пристально, точно гипнотизируя. — Быстрей.       Отчего-то Тане кажется, что в ладони, которую он подал так резко, должен быть нож или, по крайней мере, пистолет, и она едва не падает, шагнув назад и широко раскрыв глаза.       Но ладонь у Ан-тона пустая. Причудливые узоры линий танцуют на ней, подчиняясь тусклому свету, льющемуся с потолка, и Таня хватается за неё, едва не споткнувшись. Хотя падать ей уже не так страшно. Из подъезда они выбегают раньше, чем где-то наверху открываются первые двери.       Ночной холод подействовал отрезвляюще, хотя всё, что сейчас она могла делать — это стараться ничего не слышать и просто держаться за горячую ладонь. — Внимание! Воздушная тревога, это не учения, — заревел прямо над Таниным ухом динамик на фонарном столбе, где-то сбоку на Невском послышался лязг и скрежет: авария, должно быть. В красивом пятиэтажном доме с колоннами прямо над ними зазвенели стёкла, и Калужный еле успел вытащить её из-под переливающегося дождя осколков. На перекрёстке мужчина в пальто расстреливал чёрный джип, каждый раз тщательно и долго целясь.       Наверное, время воздушной тревоги — это время, когда можно всё.       Люди выбегали из домов, ошалелые, с огромными, в пол-лица, глазами, многие — в костюмах или красивых праздничных платьях, без курток. Бежали в разные стороны, кто куда, натыкались друг на друга, падали, ругались, кричали. Ветра не было.       И вот тогда, хорошо прислушавшись, за монотонным шумом просыпающихся, до смерти напуганных улиц, она услышала тихий, едва различимый гул; обернулась назад, на ночное беззвёздное небо, подёрнутое коричневыми облаками, задыхаясь от быстрого бега, пытаясь угадать: успеет увидеть самолёты или нет? — Мы успеем, Соловьёва, — прохрипел Калужный впереди, таща её за руку, — мы не можем не успеть.       На входе в метро уже была толпа, но ещё не было ни милиционеров, ни спецслужб; люди проталкивались внутрь, кто как мог, разбивая стеклянные двери и створки турникетов. И они протолкнутся. И они зайдут. Обязательно. Он же обещал?       Калужный быстро отпустил её руку, тут же крепко, намертво подхватывая Таню под талию, до хруста в рёбрах, и подтянул её к себе подмышку, как котёнка. «Голову, Соловьёва», — прорычал он, сразу попадая в гущу толпы, и Таня успела вовремя прижать лицо к его бушлату, пропахшему костром, потому что в следующую секунду на неё снова, как тогда, во время первой бомбёжки, обрушился град ударов и пинков. Всё, что ей оставалось, — это перебирать ногами, не отставая от Калужного, и напряжённо вслушиваться в нарастающий гул, который покрывал оглушающую симфонию криков, плача и ругательств.       Когда они почти добрались до дверей, Таня вдруг открыла глаза, повинуясь какому-то порыву, и обернулась назад: там, за тёмной и всё увеличивающейся толпой, высоко в небе были видны чёрные точки, летевшие низко-низко и уже накрывавшие город. Одна, две, шесть… В это время кто-то толкнул Таню локтём прямо в висок, и на несколько секунд у неё потемнело в глазах.       Кажется, сейчас от этих чёрных точек, которые ещё не успели вырасти, отделятся крошечные песчинки, рассекающие воздух; они упадут вниз, оставив после себя маленькие воронки. Маленькие, совсем маленькие, ну пожалуйста! И чтобы потом все вышли, убрали мусор, почистили улицы и разошлись по домам! Чтобы всё осталось как раньше!       Эти точки, разросшиеся уже до размеров бусинок, от Тани закрыл высокий старик с перекошенным лицом. Калужный затащил её к турникетам, когда на миг коричневое небо снова мелькнуло в просвете между людьми и она вдруг увидела столб дыма и пыли, поднимающийся откуда-то издалека, а в следующую секунду услышала звук взрыва, тут же исчезнувший в крике людей. — Хватит глазеть, Соловьёва, двигай ногами, мы подохнем здесь! — прорычал Калужный над ухом, едва не оглушив её, и Таня быстро обернулась, ухватившись за его бушлат ещё крепче. Чтобы точно знать, смотреть не надо; точки приближались, разрастаясь, и скоро они станут с шарик для пинг-понга, потом — с яблоко, а когда чёрная громада заслонит собою всё небо, будет взрыв.       Бомбёжка началась, целая волна взрывов сотрясла толпу, кто-то упал, дети заплакали, и Таня, быстро ступая на первые ступеньки замерших эскалаторов, полных кричащих людей, решила: это конец. Взрывы уже за спиной, это взлетают на воздух Лесная, Выборгская, Петроградская, Крестовский остров, Русский музей, капелла, Финляндский вокзал, пенится Нева, теряя свои мосты, ну а им-то осталось совсем немного.       Лишь бы сразу. Лишь бы не серый бок бомбы и не страшное, часами, ожидание смерти. — Товарищ старший лейтенант! — она попыталась переорать общий шум, даже не зная, что хочет сказать ему.       Если ей положено умереть здесь, то видеть тёмные большие глаза лучше, чем тело, затаптываемое на соседнем эскалаторе.       Но Калужный не обернулся, только потянул её вниз, быстрее, сильнее, железно держа под рёбра, перетаскивая через несколько ступеней разом, перенося, чтобы не упала, но через мгновенье что-то рвануло совсем близко, и он, чертыхнувшись, быстро сел, подмяв Таню под себя. Намертво ухватился руками за остановившуюся ленту над её головой, закрыл собой почти целиком. Острые края ступеньки больно упирались в коленку, рёбра нещадно горели, правый висок пульсировал. Таня открыла крепко зажмуренные глаза.       Было темно и не так громко. Таня сидела, поджав под себя обе ноги и чувствуя за спиной стенку эскалатора, а сверху, стоя на коленях, над ней нависал Калужный, положив руки на перила по обе стороны от её головы. Закрыл глаза почему-то, дышал часто и прерывисто.       Она могла рассмотреть каждую ресничку, каждую точечку и родинку на побелевшем твёрдом лице. — Хреново так умереть, да? — вдруг хрипло прошептал он, не открывая глаз.       Таня попыталась улыбнуться, но нижняя челюсть предательски запрыгала. — Нормально, — выдохнула, всё-таки слабо улыбнувшись. Куснула дрожащие губы.       Он распахнул глаза. Она задрала подбородок, чтобы лучше увидеть их.       Может быть, свист просто показался ей, потому что в таком гуле услышать его было невозможно, но сразу после этого содрогнулись стены, пол, она сама, и на них обрушился глухой, бьющийся о стенки черепной коробки Звук, заглушающий всё. — Прямое, прямое! — закричали где-то внизу.       И спустя одну тысячную секунды после того, как своды вестибюля наверху начали рушиться, Антон резко обнял её, обнял по-настоящему — прижать, охватить, ощутить всем собой и всю заключить в себя. «Голову!» — еле услышала Таня сквозь хруст и скрежет, и её потянули за волосы, обхватывая, лоб в лоб, чтобы она вся оказалась под ним.       Голову.       Таня сомкнула ледяные пальцы на его нестриженом затылке, чтобы хоть как-то защитить и его голову тоже.       Это страшно: прямо слева, там, где эскалаторы только начались, что-то падает, и за грохотом едва можно различить звук проваливающихся куда-то вниз ступеней и крики падающих людей. Таня уверена, что сейчас она упадёт сама.       Когда дикий грохот стихает, оставляя им только плач и визг, она высвобождает голову и прячет её на плече у Антона, обнимая крепко, цепляясь руками за волосы, щёки, плечи, почти плача, держа его в руках, живого, тёплого, настоящего, упираясь носом в его висок, чувствуя тёплое дыхание на своей шее и боль от его ладоней на пояснице.       Ещё десять минут она не слышит ровным счётом ничего — только звон в ушах и собственное дыхание.       Калужный ведёт её, уже осторожней, вниз, на станцию, не встречая на этот раз особых препятствий, и Таня успевает несколько раз обернуться: вестибюля нет, он лежит какими-то горящими обломками, из-под которых торчат чьи-то руки и ноги; части эскалатора, что была чуть выше их, тоже нет. Сквозь вывороченные и рассыпавшиеся колонны видно маленький кусочек неба.       На станции тише и спокойней, здесь ничего не обвалилось и никто не погиб, здесь есть МЧС и какие-то ещё люди в форме.       Они опустились на пол подальше от путей, почти в середине зала. Таня закрыла глаза, прислонившись спиной к информационной колонке со схемой метро.       Бах! Бах! Бабах! В голове продолжили греметь взрывы, но уже глухо и монотонно, каждые две секунды. Перепугавшись сначала, она быстро обернулась к бледному, как снег, Калужному и спросила тихо: — Что это?.. — собственный шёпот показался Тане криком, она поморщилась. — Что? — тихо отозвался он, хмурясь. — Удары… равномерные… Что, взрывают ещё? — Это сердце твоё, — устало выдохнул он. — Отдохни, Соловьёва. Я тебя подниму.       Прямое попадание.       А они — живы. — Откуда вы знали, что будет налёт? — едва слышно прошептала она, почти засыпая. — Интуиция, если хочешь. Характерный звук, шумы на телевидении, запах, колебания воздуха, — откуда-то из темноты до Тани добрался его спокойный голос. — Может, я это всё придумал. Я не знаю. Просто подумал, что он будет. — А если бы вы ошиблись? — Значит, мы бы встретили Новый Год на улице, — Калужный хмыкнул и замолчал, а Таня вдруг встрепенулась, открыла глаза, даже сдвинулась с места, отчего голова нестерпимо заболела и в глазах поплыло. — Новый Год… Мы же пропустили его, он уже наступил? Сколько времени? — Ноль ноль шесть. Не дёргайся, бога ради, — он поморщился.       Новый Год прошёл, но они остались живы. Может быть, это и было чудо? — А если нашу квартиру разбомбили? — сонно спросила она. — Ты не наглей, Соловьёва, а? Она пока моя, — строго, но беззлобно поправил Калужный. — Разбомбили — свалим в училище. — А Майор? — Его я на помойку вышвырну. — Но товарищ старший… — И тебя к нему, если не замолчишь.       Сил у Тани не оставалось. Тело ломило, веки слипались, и уже на грани сна она почувствовала, как Антон подкладывает ей под голову что-то мягкое.       Она не помнила, как они дошли до дома, всё-таки уцелевшего. Таня начала воспринимать реальность с трудом, ещё когда все вслед за милиционерами спустились на пути. Калужный легко спрыгнул вниз и почти снял её, потому что Танины ноги не двигались, а голова не работала от слова «совсем». Они побрели по тёмному тоннелю, который ей так и не удалось рассмотреть, до следующей станции, потом, наверное, вышли на улицу, потому что Таня ощутила ветер, забиравшийся под полы пальто. Из каких-то общих впечатлений о разрушенных улицах она могла выудить только одно: громкий, надрывный плач молодой женщины с грудным ребёнком на руках у догорающего дома. — Майор, Майорчик мой, — прошептала она с порога, вылезая из берец и подхватывая на руки совершенно спокойного и умиротворённого кота. — Испугался, мой бедненький? Ну, прости, прости, что я тебя оставила, прости, я же не знала… — Помойка недалеко, — Калужный поморщился и устало скривился, когда она поцеловала розовый мокрый нос.       Майор принялся активно вертеть хвостом и озираться по сторонам, выказывая явное неудовольствие, и Таня спустила его на пол. В то же мгновение кот разбежался, как следует подпрыгнул и очутился на белой кровати Калужного, преспокойно принявшись вылизывать себе переднюю лапу. — Какой милый! — воскликнула Таня. — На помойку, — строго возразил Калужный. — Мяу, — добавил Майор.       Несмотря на то, что она не спала ночь, Таня проснулась в десять от громкого гудка на улице, хотя спать, конечно, можно было и до двух. Пролежала, рассматривая потолок ещё минуты две, определяясь: встать или попробовать снова заснуть? Голова гудела, и Таня вспомнила: это не оттого, что было сегодня ночью, а от какого-то нехорошего сна, содержание которого она уже забыла.       Нафиг такие сны.       Поморщилась, окончательно прощаясь со своим тёплым гнездом на полу, и встала, чуть не уронив маленький стеклянный столик, на котором всё ещё стояла одинокая тарелка с безе. Посмотрела на Калужного, который преспокойно дрых.       Конечно. Он пусть себе спит на огромной кровати, распластавшись, как хочет, а ей и на коврике под окошком неплохо. Неудивительно, что к Антону Калужному не ходит в гости решительно никто.       Таня плотно закрыла дверь ванной, стянула с себя вчерашнюю потную одежду, засунула её в стиральную машинку, а потом осторожно, будто в самом деле боясь увидеть поседевшие после вчерашнего волосы, заглянула в зеркало. Нет, волосы остались русого цвета, но вот глаза выглядели какими-то опухшими, и всё её лицо было смертельно серым и усталым.       А всё потому, что кто-то сейчас спокойно спит на кровати, а кто-то вынужден жить на полу, подвергаясь громким звукам с улицы, сквознякам и ночным нападениям Майора. Ух, злости не хватает. И откуда она только взялась с утра пораньше?       Она слишком резко крутанула оба крантика и тут же отскочила, завизжав, потому что вода была ледянющей. Быстро-быстро принялась регулировать температуру, стуча зубами, и услышала, как за дверью недовольно возится Калужный, что-то сонно ворча.       Ещё тогда, поздно вечером, она спросила у сержанта о дяде Диме, Ригере и Саше. Он сказал, что со всеми всё в порядке, а Сашеньку и вовсе Ригер лично доставил и в метро, и обратно, потому что как раз во время бомбёжки завозил ей подарки.       Таня выдохнула с облегчением, смывая пену: всё хорошо, и всё в порядке, все целы. Слава богу, никого ещё, близкого ей, в Петербурге не было, а больше и беспокоиться не о чем.       Она довольно замурлыкала привычную мелодию себе под нос, понимая: ей осталось здесь всего пару дней, а потом они снова будут все вместе — Валера, Машка, Надюша, Марк, Денис и она. Снова будут греметь на весь курс идиотские теории Широковой, вечерами запасённые вареники будут вариться в чайнике, прилипая к стенкам, и кто-то будет сторожить всё это дело, чтобы офицеры не запалили; они будут просто сидеть и болтать.       Таня правда соскучилась по ним всем. — Там, где-то за радугой, за радугой, за радугой, — особенно старательно протянув «о», запела она. — Там, за прекрасной радугой, ты отыщешь свою судьбу... — Ты сейчас смерть свою отыщешь, Соловьёва, чтоб тебя!!!       Что это за звук снаружи?       Об дверь что-то шандарахнуло так громко, что Таня едва не захлебнулась своими песнями и водой. Вздрогнула, мгновенно умолкла.       Кажется, разбудила. Кажется, Калужный зол. Весьма.       Закатив глаза, Таня заставила себя не начинать третий куплет, быстро смыла с волос остатки шампуня, завернулась в огромное полотенце (не её, конечно же, как и всё здесь), выключила воду и шагнула мокрыми ногами на кафель. Ну и пусть будут у него следы. — Я выхожу! — возвестила она. — Лучше бы тебе оставаться там, — фыркнул он из-за двери.       Калужный ушёл в половине первого, высказав о её вокальных способностях всё, что думает, на что Таня попыталась было неуверенно возразить, что она, вообще-то, занималась музыкой и вокалом с пяти лет, а музыкальную школу закончила с красным дипломом. Но эта тирада была крайне грубо прервана хлопком двери: он ушёл сначала в душ, а потом куда-то по своим делам.       В этот раз, уж конечно, не сказал, когда придёт. И незачем ей знать это, ещё чего.       Подошла к этажеркам с книгами и выглянула в окно: слава богу, много она разглядеть не могла, потому что стоящий на противоположной стороне Невского шестиэтажный дом загораживал всё. Но клубы дыма, валившие откуда-то из-за дома, наводили тоску.       Таня перебрала все свои книги, думая, какую перечитать; но одна была грустней другой, и она подошла к этажерке Калужного, на которой стояли всего три потёртых корешка: Борис Васильев «А зори здесь тихие», Рэй Брэдбери «Вино из одуванчиков» и сборник Есенина. Таня вытянула последнюю книжку, открыв наугад.

Мне грустно на тебя смотреть, Какая боль, какая жалость! Знать, только ивовая медь Нам в сентябре с тобой осталась.

      Она подходит Антону Калужному, это книга. — Татьяна Дмитриевна, — за её спиной осторожно кашлянули, и Таня, едва не подпрыгнув на месте, обернулась: на пороге стоял Ригер, слабо улыбаясь. И как он так неслышно вошёл? Она совсем замечталась?       Лицо его было бледным, глаза лихорадочно поблёскивали, хотя казался он спокойным. Глядя на это спокойствие, Таня захотела сжаться в ком. — Доброе утро, Ригер. Как у вас там, все целы, я надеюсь? — она всполошилась, быстро отложила книжку и подошла к немцу. — Слава богу. Калужный вчера очень хорошо среагировал, я рад, что вы тоже целы. С наступившим вас. — Да, Новый Год же… точно. Спасибо. И вас. И за Сашеньку отдельное спасибо, — всё ещё собирая разбредшиеся мысли в кучу, вздохнула Таня. — Я по делу к вам, Татьяна Дмитриевна.       Эта тихая фраза почти оглушила её, и несколько секунд она, всматриваясь в усталые карие глаза Ригера, не могла найти слов, чтобы ответить.       Вот оно. Выползло из тёмного угла, в котором пряталось. — По какому?       Улыбка вышла дрожащей и нервной и через секунду уже сползла с губ.       Уходи отсюда, Таня. Уходи.       Ригер резко выдохнул, будто решаясь, и быстро протянул ей светло-голубой конверт. — Что это? — настороженно спросила она, почему-то не спеша протягивать руку. Несколько раз перевела взгляд с конверта на Ригера. — Возьмите, — Ригер сделал шаг вперёд, но шаг этот получился таким натянутым, будто он боялся. Таня протянула дрожащую руку и ощутила под пальцами бумагу.       Через минуту Ригер исчез.       Таня рухнула на диван, прижав к себе подушку и уставившись на стрелки часов над кроватью. Прижалась лицом к спинке.       Может, не читать?       В голову пришла дикая мысль: подождать Калужного. Пусть прочитает сначала он. Про себя и только потом вслух. Это не так страшно будет.       Ладно. Всё равно он читать не будет. Нужно просто посмотреть. Она сосчитала до трёх и быстро поднесла к глазам конверт, едва не стукнув себя по носу.       О… боже. Боже, боже, спасибо тебе, господи, потому что на конверте значилось: «Уфа, Казанская ул., д. 42, кв. 166». Неровные буквы, накаляканные синим карандашом, были Димкиными.       Еле дыша от радости, она всё же старалась открывать конверт осторожно (он оказался уже распечатанным), но пальцы не слушались. Таня пишет тебе Дима. Привет, как твои дела? Ты ещё не ушла, на войну? Мы все надеимся что ты хорошо себя чуствуешь и в обще ты живёшь там хорошо. У нас тоже всё хорошо. Мы пошли в новую школу и нам там всё нравиться особенно еда, еда очень вкусная. И её много. Нам дают бутерброды и гречневую кашу. Спасибо за деньги которые ты присылаешь нам, нам они очень нужны. Учительница ставит мне тройки по математике но зато у меня не одной тройки по окружающему миру и чтению. У Вики тоже есть тройки по математики, это потому что Татьяна Васильевна злая, и ставит много плохих оценок. Но я уже скоро закончу начальную школу и пойду в среднюю школу а там у нас будит другая учительница. Вика тоже хотела написать тебе но она не может потому что постояно смотрит за мамой. Таня мама не может тебе написать потому что она много работает хотя ей плохо, она много плачит и молчит. Мы сначала боялись но потом привыкли. Я хожу в школу и готовлю еду а Вика носит еду ей на работу. Таня Риту застрелили в начале декабря и она умерла в больнице. Она пошла в школу но не пришла от туда а потом мы узнали что она была в больнице и умерла. Мама много плакала и сказала что пуля попала ей в голову. Мы не знаем кто, это сделал но я выросту и постораюсь найди его. Вика пришла из больницы от мамы и передает тебе привет тоже от мамы. Я заканчиваю письмо, не грусти не плачь, мама говорит что любит тебя и что бы ты не сердилась на неё что она пока не пишит. Дима       Даже и не больно. Тихо как-то. Таня медленно развернулась и увидела себя в зеркале на шкафу.       Такое безразличие. Такое спокойное лицо. Будто ничего не изменилось. Почему так звенит в ушах? Почему она ничего не чувствует? Нужно почувствовать хоть что-то...       Почему с ней? Почему? Почему?       Она поднимает руку, с размаху опуская её на стекло, и за мгновение перед ударом видит, как кривится в крике её рот.       Только крика Таня не слышит, и слёз у неё нет.