Чёрный лёд, белые лилии

Не переставай верить, Не отпускай это чувство. Journey — Don't Stop Believin'

      Хуже солнечной, до тошноты тёплой и весёлой весны может быть только весна, в которую уходят на фронт.       Макс улыбнулся краешком рта, хмыкнул и повёл плечом, будто соглашаясь с невысказанной антоновой мыслью. Они сидели на свежевыкрашенной первым курсом скамейке перед запустелым общежитием, расстегнув ставшие как-то враз жаркими и неудобными бушлаты. Греясь и щурясь от солнца, изредка поглядывали на снующие туда-сюда зелёные фигурки курсантов вдалеке. Слушали. Чувствовали и ощущали, помимо привычного гомона военного училища, запахов сгоревшей гречки и кислой капусты, что-то особое. Оно звенело в ещё не прогревшемся утреннем воздухе, плескалось в лужах талого снега, плясало лучами мартовского солнца на асфальте и разрывалось внутри них заострённым стеклом.       «А лица-то до чего спокойные», — подумал Антон и усмехнулся, искоса глядя на пригревшегося и довольного, как сытый кот, Назара. Удивительно, до чего лицемерен человек: внутри всё взрывается, а на лице — спокойная улыбка. Внутри всё так пусто, что хоть волком вой, а вокруг — отражения уже почти апрельского солнца в лужах.       Это странно. И почему-то больно.       Антон, щурясь от яркого солнца и недовольно морщась при виде возникшего на горизонте первого курса, который во всю глотку распевал «Катюшу», снова скосил глаза на Макса. Назар сидел, закрыв глаза, и не шевелился. — Тоже слышишь это, а, деточка? — вдруг тихо спросил он, улыбнувшись. — Что? — Антон нахмурился и тут же тихо, в сторону, тоже улыбнулся: слишком хорошо они с Максом знают друг друга. Слишком похоже чувствуют. — Тишину. Наверху, — Назар задрал голову, подставляя бледную шею солнцу, и уставился на пустые окна общежития.       Тишину. И пустоту в окнах.       Антон снова нахмурился и тоже посмотрел наверх. Куда делись занавески в третьем окне слева на пятом этаже? Те самые, до кошмара безвкусные, розовые в оранжевую полоску, неуставные, которые он сдёргивал раз пять, запихивая в мусорное ведро и попутно ругаясь с Широковой. Где кактусы в горшках, на каждом из которых была нарисована своя рожица? «Что значит «что за рожицы»?! — тут же прозвучал в голове возмущённый голос Ланской. — Вообще-то, у них есть имена, товарищ старший лейтенант, ну не выкидывайте, пожалуйста! Это Аркадий, смотрите, это Василий… Нет, нет, ну товарищ старший лейтенант, только не Сергея, ну поставьте, только не в окно! Ай, колется же!» — Она тебе правда так нравится? — спросил Антон тихо.       Нет, всё-таки очень разные они. Хоть и прошли через многое вместе. Характеры их, чувства, привычки, даже, наверное, судьбы за семь лет сплелись, сплавились вместе; и всё-таки Антон давно двинул бы Максу в челюсть за такой вопрос. Ладно, хотя бы просто дал подзатыльник. А Назар вдруг улыбнулся, широко, с зубами, и быстро взглянул на Антона внезапно загоревшимися каким-то детским восторгом глазами. — Ага, — кивнул он раз, потом другой, третий и снова улыбнулся. — Очень, Тон. — У неё, кажется, женишок имеется, — ненавязчиво напомнил Антон, вспомнив заплаканное, но решительное лицо Ланской, когда она не просила — просто-напросто требовала отпустить её на вокзал проводить Кравцова. — Только не говори, что тебя бы это остановило, — скривился Макс и всё же заметно помрачнел. — Конечно, нет, — фыркнул Антон. — Ну и не выпендривайся тогда. — Даже не думал. — Поговоришь ты со Звоныгиным? Не хочу я здесь. Пусть Самсонов нас обоих заберёт, а? — Макс нахмурился. — На кой чёрт тебе это? Что-то мне не верится, что всё у тебя прошло, — Антон многозначительно кивнул на правую руку Назара, до сих пор как следует не сгибавшуюся. — А тебе на кой? — тут же огрызнулся Макс. — Засиделся, вот на кой. Я не нянька – я русский офицер, солдат. Я к этим соплякам не нанимался и пять лет пахал в училище не для этого. — Вот и я засиделся! Даже если эта дрянь ещё и не зажила как следует, — вдруг ощетинился Назар, пихая его больным локтём, — ты сам подумай, деточка, каково мне здесь будет. Ланская, блин, в ней роста метр с кепкой, поедет воевать, а я… — … буду сидеть в тылу, как крыса. Угадал? — Угадал, — передразнил его Макс, отвернувшись. — Мотивация — дерьмо, но со Звоныгиным поговорю. Да письма от Самсонова даже нет ещё, так что успокойся. — Я спокоен! — огрызнулся Назар со своего края скамейки. — Я вижу, — вздохнул Антон, с неохотой поднимаясь и застёгивая бушлат. — Ладно, Звоныгин на моей совести. Мне сейчас нужно к четвёртому зайти, кое-что проверить, у них же выпуск через полторы недели. Ты наш второй проконтролируй, ладно? Там у Зощенко неуд на неуде, у Павлова по физо проблемы, у Нестерова грыжа какая-то, в госпиталь бы сходить посмотреть. Ну, ладно? Сделаешь? — Сделаю, — всё ещё недовольно пробурчал Назар и косо улыбнулся. — Не кисни. Скоро на фронте будем, — искренне усмехнулся Антон, ударив Макса по здоровому плечу, и быстро зашагал в сторону обшарпанной казармы четвёртого курса.       Это всё так неправильно. Это солнце, и лужи, и нахохлившиеся неумолкающие воробьи, и тёплый асфальт.       Интересно, в Мяглово сейчас тоже так?       Антон никого никогда не спрашивал об этом. Наверное, просто не хотел знать ответ, потому что если бы узнал — точно бы свихнулся. Соловьёва со своими подружками есть, она жива и сейчас в Мяглово учится убивать — это, в общем-то, всё, что он хотел знать. Если бы позволил себе спросить хоть у кого-то, как они там, что они делают, то сорвался бы. Поехал бы к ним, написал бы.       Но он не спрашивал.       Два с половиной месяца пролетели как один день. Он и правда не заметил, как январские заморозки сменились февральскими дождями, и очнулся только тогда, когда сквозь снег стала проглядывать прошлогодняя трава. Кажется, наступила весна.       Кажется, Соловьёвой до сих пор нет.       Он с завидным упорством твердил себе, что это всё херня. И как-то сразу осиротевшие без своих девчонок парни второго курса, которые остались им с Назаром — это тоже ерунда, и два поникших дебила, Алексеев с Марком Красильниковым, — это всё бред, и до тошноты хорошая погода, и снова начавшее болеть колено, и отсутствие сна. Даже Мия со своими проектами закончить академию досрочно, чтобы скорей уехать на фронт, отошла на второй план.       Был он, Антон Калужный, и война. Был Владивосток, вокруг которого почти сомкнулось кольцо, был захваченный Хабаровск и сгоревший Южно-Сахалинск, были базы в Финляндии, с которых американские самолёты вылетали, чтобы бомбить северо-запад. Был он, Антон Калужный, один из лучших разведчиков и спецназовцев, и Лёха, и капитан Гайдаш, Сысоев, Аброшин, Тимохин… Был он и их смерти. Он и его месть.       Всё это было, а Соловьёва куда-то ушла. Только этого он и хотел. — Дежурный по курсу на выход! — Красильников (вот совпадение-то), стоявший на тумбочке, приложил руку к козырьку кепки. — Дневальный по курсу младший сержант Красильников.       Антон, посмотрев на него, наткнулся на привычный подозрительный взгляд. Красильников всегда косился на него так, стоило им пересечься в столовой или коридорах учебки. Никогда ничего не говорил, не пытался задеть, не мешал проходить, но всегда смотрел из-под светлых бровей настороженно и с подозрением.       Что за день сегодня? Антону показалось, что к привычной настороженности в глазах Красильникова примешана доля какого-то сочувствия. — Вольно. Принеси мне ксерокопии всех паспортов и медицинские карты. — Нас сто двадцать человек, — сказал Красильников, очевидно намекая, что такую гору толстых карт он не унесёт.       Слабак. Антону очень хотелось сказать ему хоть какую-нибудь гадость. С тех пор как его бабы исчезли из училища, прихватив с собой почти всех девчонок третьего и четвёртого курсов, количество объектов, на которые можно было бы выплеснуть привычный негатив, резко уменьшилось — и сейчас Антону до зуда под ногтями хотелось сказать этому заносчивому светловолосому пацану, постоянно трогавшему Соловьёву, что-нибудь очень гадкое. Трогавшего. Соловьёву. Трогавшего. За руки, за плечи, за талию, за лицо. Резко захотелось плеваться. Просто выплюнуть всё это из-под кожи. — Покажи, где лежат, — вздохнул он, только сильнее сжимая пальцы в кулаки.       Красильников дёрнул плечом, будто приглашая следовать за собой, и прошёл в комнату досуга, отпер шкаф, начал доставать толстенные карты и выкладывать их на стол перед Антоном. На самом деле, не работа была — херня: просто посмотреть группу крови и резус-фактор курсантов и вписать их в личные жетоны. Но почему-то заниматься этим обычный курсант не мог. «Это очень ответственно», — зазвучал в голове голос Семёнова, и Антон быстро открыл первую карту, отмахиваясь от этого гадкого звука. — Товарищ старший лейтенант, — он поднял голову и встретился взглядом с Красильниковым. — Всё. — Хорошо, иди.       Красильников быстро кивнул, не отрывая от Антона взгляда из-под тошнотно-светлых бровей. Что могло понравиться Соловьёвой в нём? Эти соломенные лохмы? Что могло понравиться Красильникову в ней? Этот вечно полный надежды взгляд серо-голубых глаз?       Что у них? Что, мать его, у них? Антон задавал себе этот вопрос сотни раз и никогда не мог понять правду. Когда она, быстро сбегая с крыльца КПП, порывисто брала его за руку и хохотала, обнажая белые зубы, он, стоя за стеклом, зло сжимал губы и кулаки в карманах, чувствуя: да, это оно. Вон она, вон он, она держит его под руку и смеётся. Что тебе ещё нужно? Она никогда не смеялась так для него. Он никогда и не хотел этого.       Иногда, когда он, по пути ругая всех на чём свет стоит, шагал по коридору учебного корпуса и видел, как Соловьёва, совершенно не выспавшаяся и усталая, сидела на скамейке, прислонившись к своему ненаглядному Марку плечом и закрыв глаза, то думал: нет, не оно. Даже когда Марк поднимал руку и гладил её по волосам. Антон просто чувствовал где-то глубоко внутри: не оно. И всё тут. Это как… как Мия и он. Мия тоже любила забираться к нему на постель и класть голову на плечо. Это не оно.       Или оно?       Он прекрасно знал, что никогда не спросит об этом ни у Соловьёвой, ни у Красильникова. Но врать себе о том, что ему наплевать, тоже уже не мог.       Красильников быстро вытащил из кармана какую-то бумажку, быстро пробежал по ней глазами, загнул один угол и положил перед Антоном. Почерк Соловьёвой, небольшой, аккуратный и округлый, узнавался без труда.       Чёрт. Это… Это оттуда. От них, от неё, и почему-то ему так больно и страшно, что пальцы, перебирающие карточки, на секунду дрогнули. Видел он уже одно такое письмо. И его Соловьёва едва пережила. — Что это? — От Тани, — быстро кивнул Красильников, отворачиваясь к окну и складывая руки на груди. — От какой Тани, Красильников? — Если вам не надо, я заберу, — он вдруг резко обернулся и зло потянул письмо со стола. Прежде чем подумать, Антон прижал лист рукой.       Ты ведь в курсе, что ты делаешь, Антон?       Ты идёшь на дно. — С чего ты взял, что это мне нужно? — сжав зубы, проговорил он.       Красильников убрал руку, отошёл и снова отвернулся к окну. Взять сейчас этот белый помятый листок — значит окончательно всё признать. Ты ведь знаешь это, Антон? — Сержант… — угрожающе начал он, но Красильников, обернувшись и уперев руки в стол, пристально посмотрел на него и перебил: — Почти лейтенант. Мне правда надо сказать, почему оно вам нужно?       Не надо. Ты всё знаешь. И Тон — он тоже всё знает и понимает.       Вопрос «Что делать» плавно перерастает в «Как с этим жить».       Антон быстро подтянул к себе листок, попутно разворачивая его, но Красильников тут же вырвал бумажку у него из рук, снова согнул пополам, глянув совсем враждебно, и пальцем ткнул в нужную строчку.       Секреты. Прекрасно.       Ты, пожалуйста, Марк, больше так не делай. Я ужасно рада получить от тебя письмо, и всё-таки это запрещено, и у девчонок письма если находят, то сразу жгут. Прости, пишу всё скомканно, потому что этот твой курсант (прости, не запомнила имя), который привёз «секретную» (это он так говорит) почту, засобирался резко уезжать.       У меня всё хорошо, Марк. Зимой было тяжеловато, погода жуткая, да и мы ещё не привыкли, а сейчас всё замечательно, снег сошёл, грязь подсохла. Так что теперь командиры гоняют нас с чистой совестью. Ты не представляешь, наверное, я проползла по-пластунски за это время в общей сложности километров двадцать точно!       Здесь не только девчонки из ПВВКДУ, много просто со стороны, и ребята тоже есть. Поблажек, как ты сказал, нам не делают. Сидорчук (ты, кстати, знал, что он улыбаться умеет?) говорит, что на войне нет пола, все солдаты.       У девчонок всё почти по-прежнему. За Валеру не волнуйся, она как увидела письмо от Миши, которое ты передал со своим этим курсантом, так сразу расцвела. Сейчас вон сидит в уголке и читает. Судя по тому, как она улыбается, думаю, всё у него нормально. Ты посмотри, пожалуйста, если сможешь, ничего Надюше в училище от Сомова Виктора Николаевича не пришло? Она крепится, но очень мучается: скоро пять месяцев, как ни одного письма, а ведь это муж. У Маши Широковой убили брата, но это уже было месяца полтора назад. Она, слава Богу, пережила это более-менее и сейчас так же радуется всему, чему может. Только похудела очень. А Вика Осипова, помнишь, анорексичка наша? Так вот на той неделе извещение было, Артура Крамского, из-за которого она такой стала, убили. Рыдала она всё время, а потом Надя, разозлившись, взяла ей да и рассказала, как он ей с каждой второй изменял, пока она голодала. В общем, она хорошо так Вике мозги промыла, поорала немного. И что ты думаешь? Вика есть стала нормально, представляешь? В общем, Крамского, конечно, пожалеть бы надо, но у меня не получается. А за Вику я очень рада.       Я уже говорила, что у меня всё замечательно. Мы много учимся, я стараюсь, как могу, потому что, конечно, это уже совсем не шутки. Даже Машка за голову взялась. И Бондарчук даже! Вот она, великая сила знаний. Между прочим, сейчас допишу письмо и опять стану учить способы маскировки.       Я нормально, Марк. Я понимаю, почему ты так настойчиво спрашиваешь об этом, и спасибо тебе. Я нормально. Ты спрашиваешь, нашла ли я силы жить дальше. Конечно же, нашла, и говорить об этом мне даже странно. Вокруг столько ужаса, тысячи людей погибают каждый день, мы сдаём город за городом, Владивосток берут в кольцо, и Хабаровск горит.       В тот самый день, когда у Машки убили брата, мы говорили с ней об этом. И обе поняли, что наше единичное горе — оно ничто перед горем всеобщим. Конечно, оно никуда не денется, оно будет жить внутри нас много-много лет, но ради общего горя мы должны забыть о своём, вытереть слёзы, встать и защитить свою страну. Разве это не так?       Один очень хороший человек открыл мне очень простой секрет: люди, которых мы любим, не уходят навсегда. Не нужно их ждать — нужно просто знать, что они есть и смотрят на нас. Я чувствую Риту, Марк, и теперь я знаю, для чего мне жить.       Спасибо тебе. Увидимся почти через неделю на выпуске, верно? Ты же не думал, что нас не привезут выпускаться в Питер? Никогда бы не подумала, что выпускаться буду вместе с тобой. Уже не терпится увидеть на тебе парадную форму.       Твой курсант вырывает у меня бумагу, так что обними от меня всех.       До встречи,       твой лисёнок.       Лисёнок. Вот оно как.       Антон быстро отодвинул листок и встал. Нерешительный вопрос Красильникова о картах и паспортах он даже не понял, сразу вышел из комнаты. Нет, всё потом. Всё. Нужен свежий воздух. И — к Звоныгину как можно быстрее, пока ещё есть силы сделать то, что нужно сделать.       Уже распахивая дверь на лестницу, Антон обернулся и увидел застывшую, какую-то одинокую, помятую и несчастную фигуру Красильникова.       Что, Марк, и ты туда же?       И ты без неё никак? — Я сделаю позже, не убирай, — как-то скомканно сказал Антон и спустя несколько секунд тихо добавил, содрогнувшись: — Спасибо.       Свежий воздух ожидаемо не помог. И если раньше Антон любил эту длинную дорогу от казарм до штаба, мимо общежития, плаца, КПП, спортгородка и учебного корпуса, то сейчас, шагая по нагретому асфальту и всё никак не приближаясь к этому долбаному штабу, он хотел выть. Слишком много времени. Слишком много ненужных мыслей в голове.       Она ведь почти ушла. Он смог, он забыл, вытеснил её мыслями о предстоящей войне. Антон почти не вспоминал о ней, а если и вспоминал, то как-то отдалённо, будто всё это было не здесь и не с ними. А теперь — вот. Стоит только увидеть её почерк, услышать её слова — и вот, перед глазами снова она, и почему-то не в форме, а в рыжем свитере, не усталая, заплаканная и серая, а такая, как тридцать первого декабря: с венчиком в руках, весело порхающая по квартире и напевающая что-то про звёзды.       А ты, Антон, знаешь кто? Ну? Ты очень хороший человек. Он на секунду вздрогнул, но не смог даже усмехнуться, только внутренне содрогнулся. Сколько ты убил, Антон? Сколько семей разрушил? Сколько сказал гадких слов?       Чёрт, правда она, что ли, верит в это? Неужели на самом деле так думает? Неужели правда считает, что у него есть шансы на нормальную, хорошую жизнь?       Нет, нет, не сейчас. Нахер всё это. — Товарищ старший лейтенант! — тёмненький первокурсник, судя по тону, звал его не первый раз. Антон на секунду зажмурился, мотнул головой, пытаясь хоть как-то прийти в себя, и обернулся. До штаба совсем близко, он уже около КПП. — Вам письмо, товарищ старший лейтенант, — парень подал ему конверт и быстро убежал.       Сразу же отбросив безумную мысль о том, что это от неё, он нахмурился и взглянул на конверт: письмо было от Самсонова. Наконец-то. Антон быстро вскрыл конверт, щурясь от яркого солнца, и пробежал глазами текст, практически не вчитываясь. Петрозаводск, начальство… Если здоров и не передумал… Будет через три дня, двадцать третьего. Это всё, что он хотел узнать. Быстро засунув письмо во внутренний карман кителя, Антон взбежал по ступенькам штаба, доложился дежурному и, получив разрешение, постучал в кабинет Звоныгина.       Старичок показался Антону оживлённее, чем раньше. Звоныгин торопливо усадил Антона на стул, задал несколько общих вопросов, как-то особенно внимательно поглядывая на него из-под седых бровей, и, когда вопросы и ответы о состоянии вверенного Антону второго курса закончились, сложил руки на груди, видимо готовясь к серьёзному разговору.       Ему уже хватило разговоров на сегодня. Если Звоныгин сейчас взвалит на него ещё какую-нибудь хрень, в ближайшее время Антон точно загнётся. Поэтому, не дожидаясь, пока генерал-майор сообщит ему о каких-нибудь новых обязанностях, Антон выдал: — Товарищ генерал-майор, у меня к вам серьёзная просьба. — Слушаю вас, — видимо, всё ещё не теряя надежды начать серьёзный разговор, сказал Звоныгин, тут же по привычке вставая и отходя к окну. — Сложно переоценить то, что вы для меня сделали, — да уж, действительно сложно, учитывая то, каким кошмаром обернулось для него знакомство с этими курсантками. — И я благодарен вам. Это был… очень ценный опыт. Поработать с курсантами было полезно.       Ты хоть сам понимаешь, что за чепуху несёшь? Или правда нужно сказать все эти бессмысленные слова, чтобы добиться цели? — Я получил письмо от полковника Самсонова. — От Самсонова? — Звоныгин резко обернулся, и в его глазах засветился неподдельный интерес. — Ну как он? Вот живучий чертяка, да? Где только ни был, а без царапины единой, — Звоныгин улыбнулся. — Ну, дай-то Бог ему, не хочу сглазить. Так что он? — Он предложил мне вернуться с ним на фронт.       На несколько секунд в кабинете воцарилась тишина. Звоныгин смотрел на него, будто не понимая смысла сказанных Антоном слов, а потом вдруг его глаза потеплели, и он неверяще улыбнулся. Очень интересно. Нет, конечно, Антон был рад, что Звоныгин, видимо, не против… Но что, он так хочет его сбагрить? — На фронт? — быстро переспросил генерал-майор. — Конечно, — ответил Антон, чувствуя подступающее беспричинное раздражение.       Как легко, оказывается, расстаются с ним. — И лейтенант Назаров тоже хотел бы уехать с нами, — добавил он, вспоминая о просьбе Макса. — Так вы на фронт хотите? — снова переспросил Звоныгин, и Антон с недоумением кивнул. — Это… Это же замечательно, Антон Александрович. Я очень рад. Нет, не тому, что вы уезжаете, конечно, вы прекрасный офицер… — Так вы отпускаете нас? — Разумеется, здесь и речи не может идти. Знали бы вы, какой подарок мне сделали. А я уж и не знал, как… Ну, с Богом. Очень рад. И что бы делал?.. — повторял Звоныгин, меря шагами пространство от стола до стены.       Антон встал и взял со стола фуражку. Звоныгин несёт какую-то пургу, это ясно, но он отпускает их обоих — это главное. Ничего другого ему и не нужно было. Значит, на фронт. — Двадцать третьего, товарищ генерал-майор, — коротко предупредил он и направился к двери. — Разрешите идти? — Нет, нет, постойте, Антон Александрович, — не переставая улыбаться, Звоныгин подошёл к нему. — Как вы сказали? — Двадцать третьего, послезавтра. — Нет, нет. Мы с вами немного повременим. — Товарищ генерал-майор… — А я и не знал, как подступиться! Голову себе сломал, а тут вы… Ну, слава Богу, слава Богу. Значит, на фронт хотите? — Так точно, — не понимая уже совершенно ничего, подтвердил Антон. — Как можно скорее. — Ну, куда вам торопиться? Повременим совсем немного. Куда всё бежите? Нет, нет. Очень я рад, Антон Александрович. Не торопитесь. Второго апреля уедете с Богом. — Второго?.. — нахмурился он. Почему второго? — Конечно, второго. Как хорошо, вы мне подарок сделали. Вот заберёте их как раз, мне, старику, спокойней будет. — Я не понимаю вас, товарищ генерал-майор. — И чего торопиться так? Ну, повремените недели полторы. И Назаров подождёт тоже, не треснет. А потом заберёте наших новоиспечённых снайперов и поедете вместе.       Заберёте наших новоиспечённых снайперов? Вместе?       Нет, это ведь не значит… — Собирайте потихоньку вещи. На неделе в Мяглово к ним поедете, потом, второго, с Богом парад проведём, выпустим их, и тогда уж на фронт. Довезёте, присмотрите, поможете, подскажете, а там уж пусть Самсонов вас с Назаровым себе забирает, если нужны, — Звоныгин мгновенно помрачнел. — Ведь куда направляют их, знаете? Не знаете? Под Лучегорск, вот, приказ пришёл. Это совсем у Владивостока. Я им говорю, девочки же, девочки! Ладно парни, парней забирайте, говорю, а девчонок не отдам, уж в такое-то место. А они мне надо да надо... А если кольцо сомкнут? Это ведь смерть верная. Понимаете? Верная. Мне ведь в жизни не отмолить. — Товарищ генерал-майор, я понимаю, но вы... Я... Мы не можем сопровождать их, — быстро заговорил Антон. Потому что чувствовал: он тонет. Его засасывает куда-то. Если придётся… Нет, Господи, он же не выдержит такого. Он не сможет везти их туда и быть с ними там. Они же перемрут, как мухи, а он должен будет просто смотреть на это. — Нет, товарищ генерал-майор, это невозможно. Мы с Назаровым — разведчики, нас Самсонов ждёт, дела много сейчас. Я понимаю, что… — начал он с силой, но Звоныгин перебил его: — Ну, голубчик, ну что вам стоит? Неделю подождать всего. А я уже голову сломал. Не хочется ведь одних совсем отпускать, сердце болит, как-никак, свои же, растили... И в такое время в такое место. Если сволочи эти кольцо сомкнут... Ведь на смерть, на смерть, понимаете? Хорошо, что вы пришли. Я совсем не знал, как быть, одних отпускать очень не хотелось.       Спустя полчаса Антон вышел из штаба и обессиленно упал на скамейку, приложив ладони к лицу. Чёрт, пальцы-то до чего холодные… И дрожат?

***

— Ну спой, спой, спой, — ныла Машка. Она сидела на спинке скамейки, балансируя с помощью вытянутых в разные стороны рук, и болтала ногами так сильно, что всерьёз рисковала полететь в лужу грязи прямо лицом.       В последние дни порядки здесь почему-то стали помягче. Должно быть, офицеры наконец-то догадались: всё равно жить спокойной и сравнительно беззаботной жизнью им осталось недолго. Так что теперь каждый вечер, стоило сумеркам прокрасться в Мяглово, девчонки высыпали на улицу, за казарму, где стояли две полуразвалившиеся скамейки, и могли болтать хоть до ночи.       Места Маше не хватило, поэтому она устроилась на спинке, страшно напоминая Тане нахохлившегося воробья на проводе. — Ну спой хотя бы в честь дня рождения, — протянула Машка, скорчив жалобную рожицу. — Он был месяц назад, — Таня улыбнулась и положила голову на плечо Валере, глубоко вдыхая. — Да и что тебе спеть-то?       Вечер был будто июньский. Солнце прогрело и воздух, и траву, и скамейки, и Таня, растворяясь в тишине и тепле, смотрела с высоты их холмов на розовеющие от заходящего солнца озёра и не могла насмотреться.       Она была счастлива. Да. В последние дни Таня видела это так ясно и чувствовала так полно, что боялась даже смеяться, потому что ей казалось, что она растеряет крупицы этого большого и какого-то торжественного счастья. Она может вдохнуть весенний воздух, отдающий смолой, так сильно, что начнёт кружиться голова; она может обернуться и увидеть там, за крышами серых казарм, высокий темнеющий лес; она может пойти туда рано утром, и плевать, что это не прогулка, а марш-бросок с полной выкладкой. Таня может смотреть на эти едва охватываемые взглядом озёра, может лежать в траве и разглядывать росу близко-близко, замечать каждую чёрточку, каждую веточку, капельку, дышать сырой землёй и тёплым асфальтом.       Она может петь сколько хочет.       У неё есть Валера, Машка, Надюша и ещё одиннадцать девчонок, есть Марк, Денис, дядя Дима, тётя Катя, Сашенька, мамочка, живая и невредимая, Вика и Димка. Ей ничего больше не надо.       Таня чувствовала себя такой счастливой, что ей было страшно. — Ну что-нибудь, — продолжила клянчить Машка. — Нам с тобой к Сидорчуку стрелять в девять, ты помнишь? — пытаясь перевести разговор на другую тему, напомнила Таня. — Не напоминай, забудешь такое! Лучше спой. — Спой, правда, Лисёнок, она не отстанет, — Валера погладила её по волосам. — Мы все хотим послушать. Правда, девочки?       Таня улыбнулась и посмотрела на девчонок напротив, не поднимая головы: Надя, Вика и даже Настя Бондарчук активно закивали.       Она не очень любила петь. Нет, то есть, конечно, распевать во всю силу лёгких несложные детские песенки — это пожалуйста, это очень даже к ней, но исполнять что-то серьёзное, тем более перед кем-то, Таня не любила и даже чуть-чуть боялась. Иногда сама удивлялась, как умудрилась закончить музыкалку, спеть на экзамене перед самим директором и не умереть при этом от страха.       Но лица у девчонок, освещённые уже почти севшим за озёра негреющим солнцем, были такие светлые, спокойные и по-вечернему умиротворённые, что она кивнула. Потому что петь, когда так, хорошо. Всё хорошо.       Много-много дней назад, когда она запоминала глазами серый гладкий бок бомбы, чтобы видеть его потом в кошмарах всю свою жизнь, далёкий прерывающийся голос лейтенанта сказал ей: «Всё будет хорошо». Таня не поверила — ещё бы, где уж там верить — и отчаянно, уже почти теряя сознание, потребовала, чтобы он повторил, сказал ещё раз. Калужный сказал. Он пообещал ей.       Таня не знала, как, но своё обещание он сдержал. — Ладно, — улыбнулась она, подняла голову с Валериного плеча, быстро встала на середину, одёрнув китель и хорошенько прокашлявшись. Машка, страшно довольная и едва не приплясывавшая от нетерпения, тут же уселась на освободившееся место. Решив в такой чудесный вечер не обращать внимания на эту наглость, Таня спросила: — Что тебе спеть? — Что хочешь.       На секунду она задумалась: в голове мгновенно пронёсся поезд бессонных ночей, которые Таня потратила на разучивание длиннющих арий, но в итоге она остановилась на той, что пела на выпускном экзамене. — Я хочу «Canto Della Terra».       Валера одобрительно улыбнулась, потому что слышала эту арию не меньше сотни раз и любила её. Девчонки, услышав солидное итальянское название, как-то сразу оправились, сели прямей, раскрыли глаза пошире и приготовились слушать. — Катадела что-что? — презрительно сморщилась Машка, и Таня почти обиделась: — Канто делла терра, — поправила она поучительно. — Это итальянская ария Андреа Бочелли, вообще-то. — Господи, пока выговоришь, язык сломаешь. — Он у тебя без костей, не сломаешь, — заступилась Валера, пихая Машку в бок. — Не нравится — вставай обратно. Или иди к Сидорчуку. — Спой другую, у этой даже название скучное! — потребовала Машка. — Какую тебе другую, знаток итальянских арий? — Надя закатила глаза. — Слушайте, какую, и учитесь, пока я жива, — Машка вскочила, встав рядом с Таней, расстегнула несколько верхних пуговиц кителя, откашлялась, вызвав такими внушительными приготовлениями испуганные взгляды девчонок, и начала оглушающе громко: — По До-о-ону гуляе-ет, по До-ону гуляе-ет, по До-о-ону гуляет каза-а-ак молодо-о-ой! — Кто опять орёт, как драная кошка, отдохнуть нельзя! — из окна казармы высунулась Дашка Арчевская, уже второй день мучившаяся головной болью. — Широкова, задолбала, иди распевайся в другое место! — Сама иди! — Машка погрозила кулаком куда-то наверх и собралась, видимо, продолжить, но хохотавшие вовсю девчонки усадили её на скамейку. — Вот её, в общем, спой, — подвела итог оставшаяся совершенно серьёзной Машка. — Я не уверена, что этой мой профиль, — сквозь смех выдавила Таня. — Какой ещё профиль? — У меня — академический. А у тебя — даже не знаю. — Какой-какой? — Академический. — Звучит скучнее некуда.       По просьбе девчонок Таня всё-таки спела «Canto Della Terra», а потом они все впятером, стараясь не давать Машке верещать во всю силу её мощных лёгких, исполнили «По Дону гуляет». К концу песни Машины вокальные способности привлекли к их скамейкам почти весь взвод парней и несколько девчонок с бывшего третьего и четвёртого курсов.       Вместо того чтобы, как боялась Таня, смеяться над чересчур громкой и неуёмной Широковой, они улыбались, и лица у всех были спокойные и добрые.       Жить так прекрасно, и люди такие чудесные.       В самом начале, два месяца назад, когда на больших общих стрельбах девчонки выбили семьдесят восемь из ста пятидесяти возможных, Сидорчук вдруг, вместо привычных криков и ругательств, побледнел и устало оглядел их, всех пятнадцать человек, а потом тихо спросил: «Вы же понимаете, что четырнадцать из вас убьют?»       Они стали стрелять гораздо лучше, но сейчас Таня разглядывала весёлые, знакомые, добрые лица и всё никак не могла понять: эти люди такие чудесные, такие славные, их так любят мамы, папы, сёстры и братья, они молоды, и у них впереди целая жизнь. Как их могут убить? Как может случиться, что из двадцати человек живы останутся трое?       За что американцы будут ненавидеть и убивать их? Разве эта милая, добрая, раскрасневшаяся от оживления Маша Широкова что-то сделала им? Разве они что-то сделали…       Таня сжала зубы и сразу почувствовала солёный привкус крови.       Удивительно. Она никогда не кусала губ до крови.       Нет, если здесь есть кто-то глупый — то это точно не Машка. Это она. Потому что нечего задумываться, нечего спрашивать, давно уже всё пора понять. Это правильно. Всё, что происходит, правильно. Война — это правильно, это так нужно.       Потому что они убили Риту. Они убили Веру, брата Машки, Дашкиного жениха Костю, Артура Крамского, хоть тот и был порядочной сволочью. Они убили отцов и братьев, сестёр и матерей, они сожгли города, они пришли на русскую землю.       Они убьют и её, если она не убьёт их раньше. — Маша, идём. Уже почти девять. Вставай. — Да ещё пятнадцать минут! — Машка, окружённая девчонками, даже не подумала обернуться, и Таня почувствовала беспричинное и совершенно глупое раздражение. — Мы к Сидорчуку, — предупредила она Валеру, ещё раз окликнула Машу и, наконец, вытащила её за рукав. — Пошли, опоздаем. — Что, нельзя было подождать пять минут? — тут же насупилась Широкова. — Нельзя. — Тоже мне командирша нашлась, захочу и пойду обратно, — пробурчала Машка, но всё-таки пошла за Таней.       Курсант Соловьёва, прекрати быть такой свиньёй. Как будто Широкова виновата в том, что ты решила подумать о войне. Таня вздохнула, замедляя шаг, и обернулась к недовольной Машке. — Извини. Я не хотела. — Я к Сидорчуку тоже не хотела, — уже спокойней сказала Широкова. — Вот почему именно нас двоих? — Да он каждый вечер забирает по паре девчонок пострелять, — Таня пожала плечами, заворачивая за казармой прямо к чернеющему вдалеке тиру. — Нет, ну а почему меня с тобой? — Ты настолько против моей компании? — Естественно! — Маша снова насупилась и даже всплеснула руками. — Ты сейчас выбьешь все десятки, а я, как обычно, шестёрочки, и он как пойдёт орать! Я, между прочим, не виновата, что ты занималась до училища биатлоном, а я — шашками. — Ну, хочешь, я тоже по шестёркам стрелять буду? — примирительно предложила Таня. — Ещё чего. Он тогда вообще разозлится и прибьёт меня совсем, — недовольно пробормотала Маша и вдруг остановилась, побледнев и изменившись в лице. Таня тоже настороженно замерла. — Что такое? — Ой, что-то у меня с животом… Ой, болит... Мне в туалет, кажется, надо, — Маша жалобно сморщилась и положила руки на живот. — Хочешь, я тебе скажу, что у тебя с животом? Ты что на обед ела? — Так тушёнку… — А потом? — Катино варенье… Смородиновое. — Есть вопросы? На, держи, — Таня быстро достала из карманов все свои запасы бумажных платочков и туалетной бумаги. — Иди вон ко второй роте в казарму, ближе всего. Возьми у них фильтрум какой-нибудь и возвращайся скорей, я пока Сидорчуку лапшу на уши навешаю. Или подождать тебя? Совсем темно уже. — Да что со мной случится… Ой-ой-ой-ой, как больно, — Машка снова схватилась за живот и быстро-быстро засеменила в сторону казармы второй роты.       Таня вздохнула, посмотрела на часы и решила ускориться, потому что топать до тира было ещё о-го-го сколько. Расположение построек в Мяглово вообще было не самым лучшим: казармы, учебный корпус, огромный, почти в километр шириной, полигон и только потом невысокое здание тира. Более-менее освещённую часть военного городка Таня уже прошла — оставалась длинная неасфальтированная дорога вдоль леса, мимо полигона.       Конечно, она не боялась, это было бы вообще абсурдным: темнота, как известно, — лучший друг хорошего снайпера. И всё-таки, когда она глядела на неосвещённый полигон с чернеющими деревьями, ей становилось самую капельку не по себе. Зато небо, чистое, высокое, было просто сказочным, и пахло лесом так, что каждый вдох Таня делала глубоким-глубоким.       До тира она, как и ожидалось, дошла без приключений. Несколько раз оглядывалась на темнеющую позади дорогу, но Машки не было. Что ж, каким-то образом ей придётся отвлекать внимание Сидорчука. Таня вздохнула, вытерла ноги и вошла в освещённую маленькую прихожую, тут же скинув с плеч жаркий бушлат.       Большой свет в самом помещении тира был почему-то выключен, и она, войдя, увидела только какой-то непривычно прямой и тонкий силуэт Сидорчука, сидевшего спиной к ней за столом при включённой настольной лампе. — Здравия желаю, товарищ подполковник, курсант Соловьёва по вашему приказу прибыла, — Сидорчук вздрогнул, стоило ей начать говорить. Нет, ну нормально? Сам же позвал, ещё и шарахается. Ей-то небось не больно хотелось поздно вечером идти в тир, лучше бы поспала. — Товарищ подполковник, понимаете, мы шли мимо полигона, — принялась сочинять Таня, лихорадочно раздумывая, стоит ли сразу говорить про Машку и что именно нужно сказать. — Ну вот, шли, шли, и тогда курсант Широкова, ну, она тоже должна была прийти, помните? Маша Широкова, она ещё со мной на курсе, такая хорошая девочка... Ну вот, мы долго шли, полигон был такой тёмный, и тир так далеко…       Подполковник обернулся.       Таня услышала собственный взвизг и почувствовала лопатками стену.       О Господи. Ей же не может, не может чудиться? Она же не спятила? Это шутка? Потому что перед ней сидит не подполковник и уж никак не Сидорчук, и это не может, просто не может быть Калужный, но только почему руки его и глаза его? Или это её сознание, измученное недосыпом и постоянной нагрузкой, играет с ней, подсовывая не то, что есть, а то, что она хочет увидеть? Но она не хочет, нет, просто… Это правда, ей не чудится. Сделай три шага, протяни руку — и ты дотронешься до чёрных волос, до смуглого, чем-то напуганного лица, до знакомых изгибов щёк и лба. Протяни руку, сделай три шага — и ты почувствуешь под пальцами Антона Калужного, живого, только, наверное, ненастоящего.       Таня давно справилась с паническими атаками. Конечно, ведь она хороший снайпер, а хороший снайпер не умеет паниковать. Ей больше не нужно было дышать ни в руки, ни в пакет; когда страх накатывал волнами, Таня просто кусала губы и чувствовала, что ненавидит себя, и говорила себе: «Заткнись, заткнись, заткнись, не сейчас, слабачка, закрой рот и вдохни, не смей истерить, дура, не сейчас, закрой свой рот и вдыхай».       Но это… это хуже панической атаки, это хуже серого бока бомбы, потому что это живой Антон Калужный, человек из другого мира, с которым Таня уже попрощалась.       Человек из мира, где была Вера и была Рита, были уютные вечера, новогодняя ёлка и безе, из мира, в котором почти не было войны.       Таня смотрела на знакомые руки, брови, скулы и глаза в тысячи раз пристальней, чем обычно в прицел СВД. Тане было так страшно, что на секунду ей снова показалось, что она не знает, как дышать, и вместо вдоха получился хрип.       Испуг в глазах Антона Калужного сменился непониманием и настороженностью, и он встал, сместился влево, будто не зная, как подойти, что сделать и что сказать, и всё-таки сделал шаг вперёд, не отрывая от Тани настороженных глаз, и зачем-то раскрыл ладони.       Её ощутимо перетряхнуло, руки покрылись мурашками. Но она… Плевать, что когда-то она, может быть, что-то чувствовала к этому большому страшному человеку. Она больше не Таня Соловьёва. Она — снайпер, для неё больше нет мира, в котором был Антон Калужный, она будет убивать. «Заткнись, заткнись, заткнись, не сейчас, слабачка!» — приказала она себе. И выставила вперёд руку.       Выражение лица Калужного тут же изменилось. Это почти не заметно, но Таня увидела очень хорошо. Всё то, что она чувствовала и замечала в нём поначалу, и загнанность, и грубость, и презрение ко всему, всё это снова в секунду мелькнуло в его глазах, и Калужный быстро сел обратно на стул.       Она что, закричала? Не просто закричала, Танечка, — ты истошно завизжала. Это хорошие снайперы так делают, да? Это делают маленькие дети, дура-Соловьёва, когда видят то, чего боятся больше всего! Дура, дура, дура, и как же он был прав, этот Калужный, называя тебя так! — Уже пришли? — голос Сидорчука прозвучал так близко, что Таня снова вздрогнула, тут же отведя взгляд от Калужного. Тот тоже встал. Верхний свет загорелся. На пороге стоял Сидорчук, занимая своей приземистой крепкой фигурой почти весь дверной проём. И как можно было их спутать, боже, как? Где же твоя наблюдательность, снайпер? — Так точно, товарищ подполковник, — пискнула Машка откуда-то сзади Сидорчука, и Таня облегчённо (насколько это было возможно) выдохнула. — Очень хорошо, Широкова. Соловьёва, — он кивнул Тане и обратился к Калужному. — Спасибо, что подежурили. Как я и говорил, ничего важного. Всё с документацией этой возятся, — Сидорчук презрительно покосился на стопки бумаг на письменном столе. — Будто мы их не воевать учим, а бумажки заполнять. Да вы останьтесь, посмотрите. Может, посоветуете что.       Машка, наконец, протиснулась из-за спины Сидорчука и, едва заметив Калужного, сделала такие круглые глаза, что даже Тане, напуганной до полусмерти, захотелось улыбнуться. — Это он теперь сюда за нами шпионить приехал, да? — быстро-быстро зашептала она, пробравшись к Тане. — Хочет выведать секреты подготовки, да? Вот он сейчас посмотрит, как нас учат, и оружие наше посмотрит, и всё это сфотографирует на камеру! — На какую? — не выдержала Таня, искоса наблюдая за вполголоса разговаривающими Сидорчуком и Калужным. — Как на какую? Как на какую?! На скрытую! — Маша покрутила пальцем у виска. — Вон, она у него наверняка пришита где-нибудь! — Камера? — недоверчиво переспросила Таня. — Пришита? — Сразу видно, что ты ничего не понимаешь в этом, — Машка махнула на неё рукой и начала прислушиваться к чужому разговору. — Ну что, бойцы, готовы? — Сидорчук обернулся к ним и посмотрел даже почти доброжелательно, но потом, заметив Машкины горящие глаза, обречённо вздохнул. — Так точно, — нестройным хором отозвались они. — У них много огневой днём, а по вечерам я обычно забираю себе пару-тройку человек позаниматься дополнительно, — пояснил Сидорчук стоящему рядом Калужному. Лейтенант внимательно посмотрел на них, и под этим взглядом Тане захотелось съёжиться и куда-нибудь уползти. — Широкова, — обратился Сидорчук к сразу сжавшейся Машке. — Давай, продемонстрируй лейтенанту свои знания, будь добра. Я тебе просто так СВД в руки не дам. Дальность прямого выстрела по головной фигуре? — Триста пятьдесят метров! — радостно выпалила Машка, слышавшая уже этот вопрос и ответ на него на сегодняшних утренних занятиях. — Замечательно. По грудной?       Маша на секунду впала в ступор, посмотрела на Таню страшными глазами, потому что такого вопроса и такого ответа сегодня с утра не было. — Э-э… Четыреста пятьдесят? — предположила она, но Сидорчук тут же скривился, как от зубной боли. — Соловьёва? — Четыреста тридцать. — По бегущей? — Шестьсот сорок. — Хорошо. Можете брать оружие, — вздохнул он.       Знакомые до малейших царапинок изгибы СВД всё-таки чуть подрагивали в Таниных руках. Потому что она знала: он смотрит. Он смотрит внимательно, пристально, он готов поймать её на самой маленькой ошибке, он проверяет, правда ли она смогла стать солдатом или так и осталась маленькой глупой девочкой.       Поэтому по команде «приготовиться к стрельбе» она сделала всё как обычно.       Приготовиться. В самом начале Таня думала, что выключить все мысли, как твердил им Сидорчук, невозможно, но она научилась. Это так просто, будто щёлкаешь переключателем. Просто щёлк — и в голове ничего нет; ты вся обращаешься в слух, чтобы не пропустить следующую команду, и в зрение. Ты видишь только красную середину мишени, нарисованной на лбу головной фигуры, и в мгновение для тебя перестаёт существовать и Машка, пыхтящая сбоку, и Сидорчук, и какой-то там Калужный, и полигон, и ты сама. Есть только мишень и патрон в твоей винтовке.       Есть только враг. Все проблемы, неудачи, тревоги и переживания исчезают, уступая место одному-единственному желанию — убить его.       Таня не помнила, как давно в первый раз испытала это чувство — жажду убить. Кажется, оно было с ней всю её жизнь.       Она стреляла, как и обычно, стараясь не думать, а инстинктами чувствовать: сейчас, именно на этом выдохе, на этом ударе сердца, в этом положении и ни миллиметром правее или левее. — Прекратить огонь! Отстреляли по десять?       И это странное чувство, приходящее каждый раз после стрельб: будто бы всё вокруг — это не её и не с ней. Кто такой Сидорчук, кто такой Калужный, что это за место? Ведь была она, снайпер Соловьёва, патрон в снайперской винтовке и враг. Несколько секунд Таня оглядывалась, прислушивалась, легонько трясла головой, прогоняя прочно отпечатавшуюся в мозгу картинку: голову противника с мишенью на ней. — Так точно, товарищ подполковник, — ответила она почти одновременно с Машкой, обернулась к Широковой, лежащей справа, и увидела Калужного. Он стоял и смотрел вдаль, облокотившись о стену. — Оружие к осмотру. А вы, лейтенант, сняли бы нам мишени.       Спустя несколько минут, осмотрев и забрав СВД, Сидорчук уже рассматривал мишени, принесённые Калужным. Стоило Сидорчуку бросить взгляд на продырявленные листы бумаги, как он вздохнул и принялся обводить маркером пулевые отверстия.       Таня тут же встревожилась и почувствовала, как потеют ладони. Плохо? Семёрки? Чёрт, наверное, потому что разе на пятом у неё чуть дрогнуло левое плечо, а на седьмом она слишком глубоко, судорожно вдохнула, и наверняка это всё повлияло на меткость. Калужный, встав рядом с ними и скрестив руки на груди, тоже, казалось, ждал результатов. Машка кусала губы.       Сидорчук обернулся к ним, зажав в руках оба листа. — Ну, лейтенант, отгадаете, где чей? — усмехнулся он.       На одной из мишеней было выбито порядка восьмидесяти-девяноста, если считать наскоро, на другой — около пятидесяти. — Можете даже не гадать, вот Широковой, — Сидорчук указал на мишень послабее. — Ну-ну, нюни не распускай, не люблю этого, сама знаешь. Нормально, нормально, — добавил он, когда Машка жалобно сморщилась, видимо готовясь заныть. — Да товарищ подполковник, я же всё делаю, что вы мне говорите, я стараюсь, — всхлипнула она. — Не ной, говорят тебе. Может, аккуратненькую дырочку на лбу не сделаешь, но в голову попадёшь, а там уже всё равно куда, — мрачновато проговорил Калужный. — Вот-вот. А аккуратненькой дырочки они и не заслуживают. Так что если череп ему снесёшь, никто тебя ругать не будет, — улыбнулся Сидорчук и обратился к Тане: — Видишь? Одна шестёрка. Потому что к концу снова зацеливать пошла. Я же тебе говорил, меньше думай. Ну, молодец, молодец, за тебя я не боюсь, иди отдыхай. Ну а с тобой, красавица моя, мы ещё посидим, а? — он потрепал Машку по плечу, и та жалобно скривилась, но кивнула. — Так разрешите идти, товарищ подполковник? — Иди, иди. Хотя постой, — Таня обернулась уже в дверях. — Лейтенант, проводите её, если не сложно, уже десятый час. Широкову я сам доведу. — Есть, — кажется, ответил Калужный, но Таня уже выскочила в прихожую, быстро-быстро надевая бушлат. Правда, подрагивающие пальцы почти не слушались, и пуговицы застёгивались с трудом. Быстрей. Может быть, ей ещё удастся избежать ночной прогулки вместе с Калужным.       Потому что ей просто нужно время, чтобы обдумать всё это. Чтобы свыкнуться с мыслью, что он здесь, он стоял совсем рядом с ней, что она завизжала, как только увидела его. Ей нужно понять, что он здесь делает и зачем приехал. И что теперь, как теперь-то? Если раньше она черпала мужество в полном разрыве с внешним миром, то откуда брать силы сейчас, когда вот он, самый главный кусок этого внешнего мира, перед ней и смотрит так тяжело, так внимательно? — Не хочешь подождать? — голос прямо за спиной, и она вздрогнула, хотя и знала, что он должен был прийти. Только в этот момент Таня поняла: она слышит его голос, обращённый к ней, впервые за два с половиной месяца. Так непривычно, что она ещё раз вздрогнула, чувствуя мурашки на спине, и завернулась в бушлат поплотнее. Обернулась. — Вы можете остаться. Я и сама дойду. — Я провожу.       Усталость. Сколько же её в нём?       Только в этот момент Таня задалась вопросом: что с ним было? Что случилось в эти два месяца? Как он жил? Затянулись ли его раны? Видит он до сих пор кошмары? Жива ли, здорова Мия? Что с его отцом? Что вообще с ним, с Ан-тоном? О чём он думал, что он делал так долго без неё?       Конечно, ни один из этих вопросов она не задала. Просто вышла в открытую им дверь, поглубже вдохнула ночной воздух, заложила руки в карманы и пошла по глинистой дороге, всматриваясь в звёздное небо. Калужный догнал её и пошёл рядом.       Калужный… До чего звучит глупо. Будто кличка какая-то. Таня искоса взглянула на тёмный силуэт слева и без труда увидела — почувствовала, — как он устал и не выспался, как мучился чем-то, как задавал себе какие-то вопросы и не мог найти на них ответ. Нет, Калужный — это совсем как кличка. Ан-тон звучит получше.       Ночной ветер запел в сосновых ветвях, будто одобряя её.       Наверное, Антон услышал её мысли. Понял, что она увидела, не глазами, а сердцем, всего его. Потому что другого объяснения тому, что он сказал, Таня не находила. Он быстро взглянул на неё. — Ну? — Что? — испуганно переспросила она. — Как твои дела, снайпер? — спросил он и улыбнулся краешком рта.       До его приезда она думала, что очень счастлива. А сейчас Тане почему-то показалось, что всё это время она жила без чего-то очень-очень важного.       Как у неё дела? Больше всего на свете она хочет поехать на фронт, но вечерами ей почему-то бывает так страшно, что хоть на стенку лезь. Таня без труда выбивает девяносто из ста, да только одна граната — и все её снайперские навыки окажутся не нужны. Одна пулемётная очередь — и станет уже всё равно, знает она наизусть или не знает тактико-технические характеристики СВД.       Всё это так непонятно, и ей на секунду захотелось рассказать, как бывает ей и больно, и страшно, но вместо этого Таня прикусила губу и выразила все свои переживания одним словом: — Нормально, — и потом, спохватившись, зачем-то спросила: — А ваши? — Пойдёт, — он усмехнулся, но не зло, и Таня снова отвернулась, почему-то опасаясь смотреть на Антона слишком долго. — Стреляешь неплохо. — Не уверена, что это поможет мне, — едва слышно пролепетала она. Подумать только, дождалась похвалы от лейтенанта Калужного. — Не будешь зевать — поможет. Только слишком ты для снайпера нервная. Чего орать-то начала? — Это было неожиданно, — нахмурилась Таня, не смотря на него. — А ты думаешь, американский снайпер знакомиться с тобой будет? Здравствуй, Соловьёва, я вражеский снайпер, ты не пугайся? — Калужный усмехнулся, и Таня зло обернулась. Подумать только, какой умный. Только приехал, а вот снова начал.       Вообще-то, и Таня прекрасно это понимала, все его обвинения заслужены, и всё-таки ей стало ужасно обидно, так что она зло пнула какой-то камешек, о который чуть не споткнулась, и выпалила: — Они — это они! А вы… — она почему-то осеклась и добавила уже тише: — Это вы.       Несколько секунд (она кожей чувствовала) Калужный смотрел на неё пристально, изучающе, как-то незнакомо, но потом пробормотал, будто по привычке: — Потрясающее умозаключение. — Я вас слушать не заставляю, — тут же огрызнулась Таня.       Она очень хотела рассердиться, потому что это было бы проще всего. Привычно рассердиться, обозвать Калужного ненормальным эгоистом и спокойно жить дальше.       Он заговорил с ней. Улыбнулся, пусть и совсем чуть-чуть, спросил, как дела. Но дело было даже не в том, а, скорее, в странном чувстве, которое ощущала Таня.       Справа шумели деревья, под ногами расстилалась неровная дорога, рядом, стоит только руку протянуть, шёл человек, с которым в её жизнь снова пришла старая добрая сумятица, и Таня, дыша глубоко и смотря на небо, чувствовала спокойствие. Всё так, как должно быть.       Агрессии не было. Этот человек по-прежнему скрытен и ничего не рассказывает, он смотрит всё так же тяжело и временами колко, но между ними как будто исчезла какая-то преграда. Всё, что случилось с ней за эти месяцы, вся Танина усталость, стёртые пятки и колени, боль в простуженной от многочасового лежания в снегу пояснице, вечные недосыпы — всё это будто помогало ей ясней видеть Ан-тона Калужного.       Кажется, он не такой уж плохой?       А иначе почему ей так спокойно? Почему ей кажется, что только с ним рядом все шестерёнки её души на своём месте? — Можно вопрос? — тихо спросила Таня, когда они уже почти прошли полигон. Антон неохотно ответил спустя минуту, показавшуюся ей вечной: — Валяй. — Что вы здесь делаете? — К вам в няньки приставили. С вами поеду. — Нет, — выдохнула она. Его ей там не хватало. — Я так же Звоныгину сказал. — Сработало? — с надеждой спросила Таня. Антон посмотрел на неё, как на дурочку. — Сама-то как думаешь?       Чрезвычайно информативный разговор.       Ладно. Нужно просто дойти до казарм, вот уже прошли плац, осталось каких-то двести метров, и можно будет зарыться в одеяло, обнять Валеру и просто переварить всё это.       Мимо них недружно, вразброд шёл усталый взвод девчонок бывшего третьего и четвёртого курсов. Видимо, возвращались с последних занятий.       Ладно. Ладно. Просто попасть в казарму. Потому что ей действительно есть о чём подумать.       Взвод уже ушёл за их спины, когда от него отделилась тёмная фигурка и подбежала к ним. Таня без труда узнала Завьялову. — Я скучала, — ничуть не смущаясь Тани, прошептала она.       Поцеловала Калужного в щёку.       Убежала обратно.       Калужный поморщился.       Таня остановилась. — Чего встала, пошли, — позвал он.       Значит… правда? Училище, особенно женская его часть, конечно, гудело слухами об этом, и сама Завьялова, когда её спрашивали о лейтенанте, таинственно улыбалась. Но это… Таня никогда не думала, что это вообще может быть. Что между ними что-то может быть. Она… она же Завьялова. Она же меняет парней, как перчатки. Она не думает ни о ком, кроме себя, и она такая... такая низкая.       А Калужный — он отвратительный, никто не спорит, и наверняка у него была целая куча женщин, с его-то внешностью, но все они представлялись Тане неопределёнными. Просто были когда-то и ушли. Он отвратительный, гордый, самоуверенный, резкий и грубый, но чтобы с Завьяловой…       Он спал с ней.       Взаправду трогал её, и она его трогала, и это всё так противно и вообще не её дело, да только что Тане делать со слезами, набегающими на глаза? — Соловьёва, пошли, говорю! — остановился. Обернулся. — Чего встала?       И эта рука, которой он разжимал её пальцы в день, когда после Ритиной смерти даже плакать не могла. Ладони, которыми он прижимал её к себе в метро, заслоняя всем телом. Его шея, к которой жалась Таня, плечи, которые обнимала так, будто он — это всё. Его голос, которым он говорил ей, подыхающей, о том, что всё будет хорошо.       Всё это трогала она.       Она трогала его губы.       Она… — Куда ты?       Губы сжимаются. И пальцы сжимаются.       Нет, нет.       Хватит.       До свидания, Антон Калужный. — Соловьёва, ты оглохла? — голос ударяется о лопатки, разбиваясь внутри неё.       Таня поводит плечом, Таня ускоряет шаг, Таня вытирает слёзы и твердит собственную мантру.       Заткнись.       Заткнись.       Заткнись.       Не сейчас.       Слабачка.       Закрой рот и вдохни.       Не смей истерить. — Стоять! — орёт он ей прямо в спину, и по плацу разносится эхо. Она замирает, просто не может не замереть.       Только что дальше-то? Горло дерёт от невыплаканных слёз, которые она заталкивает обратно, и ей так больно, так больно, так больно…       Её разворачивают за плечи и дрожаще выдыхают у виска. И Таня больше не может, она громко всхлипывает и даёт волю слезам. — Господи, Соловьёва, — шепчет он, слегка встряхивая её. — Ты чего?..       Тане так больно, что она готова зарыться лицом в его бушлат и плакать до конца дней, но его ладони касаются мокрого лица, и она мгновенно дёргается, отскакивает назад и с непонятной для себя яростью кричит на него: — Чего? Сказать тебе, чего?! Ты… — она задыхается, всхлипывает, но снова ожесточённо выставляет вперёд себя руки, чтобы он не смел сделать и шага. — Ты… С ней… Господи, это омерзительно, это гадко, отойди от меня, не подходи больше никогда! — Соловьёва, — он смотрит неверяще и делает в её сторону шаг, быстрый, порывистый, но она уже не может остановиться, отходит ещё дальше и плачет сильнее, размазывая слёзы по лицу. Плевать, что это плац, вокруг казармы, что их увидят и, наверно, будут обсуждать, но она просто не может сдержать в себе это огромное чувство.       Ей так больно, что сердце сейчас разорвётся. — Вы… Два месяца! Я не видела вас два месяца, я думала, что ты… ты… Да чего я ждала, дура, чего я ждала! Вы такой же пустой, и мне противно стоять рядом с вами! — Соловьёва, — повторяет он, вновь зачем-то вытягивая вперёд пустые ладони, и смотрит так стыло, будто просит о чём-то.       На секунду Таня думает, что шагнёт к нему, потому что это он и руки эти — его, но он был с ней, был с ней, и ей так горько и так гадко, что она всхлипывает в последний раз и кричит: — Можете радоваться, я ненавижу вас так же сильно, как вы меня!       И уходит совсем.       Четверть ночи она рыдает в туалете, прижав колени к груди. Валера обнимает её, кладёт голову ей на спину и несколько часов подряд шепчет, что всё будет нормально, а это — просто нервы.

***

      Тридцать первого марта вечером Сидорчук, перекрестив каждую, посадил тридцать три человека и лейтенанта на электричку до Питера. Пассажиры, для которых люди в военной форме уже давно перестали быть новостью, с некоторым любопытством рассматривали девочек в грязноватых маскхалатах, и Таня чувствовала себя не в своей тарелке.       Уезжать из Мяглово ей вообще было тяжело. Даже страшно. И, оглядываясь на девчонок, она понимала, что каждая чувствует то же самое. Там, среди траншей и окопов, они были на своём месте, грязные, усталые, провонявшие костром, потом и оружием до нижнего белья. В Санкт-Петербурге придётся надеть узкую парадную форму, зайти под высокие своды вылизанного штаба и пройти по плацу на выпуске торжественным маршем. Всё это было непривычно и как-то пугающе. — Ты как? — тихонько спросила Таня у Машки, голова которой лежала на Надиных коленях. Позавчера Широкова вдруг закашляла, и температура у неё подскочила под тридцать девять. Она так трогательно умоляла Калужного никому ни о чём не говорить (вернее, просто почти повисла у него на ноге и орала благим матом), что в итоге он плюнул и сказал: «Чтобы ко второму была совершенно здорова». — Нормально, голова раскалывается только, — пробурчала Машка, снова закрывая глаза. — Это тебе за твои песни, — с другой стороны вагона откликнулась Дашка Арчевская. Не успели девчонки обвиняюще зашикать на неё, как Даша достала что-то из кармана и передала Тане. — Для себя берегла, между прочим, ну да что уж. Этому стрепсилсу уже года три, но он, наверное, не портится.       Общими силами Таня с Валерой уговорили съесть таблетку стрепсилса отчаянно сопротивляющуюся Машку, которая, оказывается, на дух не переносила любые продукты со вкусом мяты. Но, вспомнив, что она никуда не поедет, если не вылечится, Широкова покорно раскрыла рот, а потом и закрыла глаза.       Таня облегчённо выдохнула и, скучая, повертела головой. Наткнулась на затылок Калужного, сидящего на несколько рядов впереди.       Осознав на следующее утро после этого идиотского вечера весь ужас своего психоза, Таня старалась не смотреть на лейтенанта странно, а поскольку это удавалось ей плохо, не смотрела на него вообще. Он отвечал ей точно таким же игнорированием, и все были счастливы и довольны.       Он может спать с кем хочет и когда хочет — Таню это ну ни капельки не касается. А то, что случилось… Что ж, это просто ещё одна проверка на прочность, которую она не прошла. Нужно просто сказать себе привычное «заткнись, заткнись, заткнись», поднять голову, вздохнуть поглубже и идти дальше. Так она и сделала.       Здание Питерского вокзала показалось ей таким огромным по сравнению со станцией в Мяглово. И вообще со всеми постройками в Мяглово. Весь город, хоть и полуразрушенный, был одной сплошной громадиной, и девчонки раскрывали рты и удивлялись, идя по улицам. А прошло ведь всего-то два месяца. Будто всю жизнь в какой-то деревне жили, ей-богу.       В училище их встретил Звоныгин со свитой, состоящей из Семёнова и Карпухина. Внимательно осмотрел каждую (Машку поставили подальше назад и поддерживали с обеих сторон), прошёлся по рядам, покачал головой, что-то тихо сказал Семёнову. — Ну, с богом, девчата, — добавил потом громче. — Молодцы. Рад всех видеть. Отдыхайте пока. Завтра после двух и до двенадцати отпускаю всех по своим делам. Встретьтесь, с кем нужно, попрощайтесь там, форму парадную почистите. Только чтобы без буйства, понятно? И не опаздывать, вам бы поспать ночь. — Так точно! — громко и дружно ответили они. Звоныгин едва различимо улыбнулся в седые усы. — Бойцы! — тихо сказал он Семёнову и ушёл. Свита засеменила за ним. Команды «разойдись» не прозвучало, и все продолжали стоять, нерешительно сжимая в руках тяжёлые вещмешки, переминаясь с ноги на ногу и с удивлением рассматривая высокие здания училища. — Ну что, милый дом, — Калужный поморщился и первый пошёл в сторону общежития.       В общаге всё было так знакомо и незнакомо одновременно, что девчонки как-то сразу расчувствовались, смягчились, а особо впечатлительная маленькая Лена Нестерова даже всплакнула. Та же лестница, тот же этаж, тумбочка, вот огромная книга уставов, за которую в свою вторую встречу с Антоном Калужным Таня спрятала книгу Даши Арчевской, чайник, в котором они варили пельмени, двери в кубрики и, наконец, сами кубрики. Всё пустует, в пыли, но такое родное, такое знакомое.       Кроватки. Родные, замечательные, удобные кроватки. Таня, Надя и Валера тут же уложили Машку и упали на эти восхитительные кровати сами.       И впервые услышали тишину.       Особую армейскую тишину, когда за стенкой о чём-то спорят девчонки, в коридоре тикают часы, а за окнами на плацу кто-то кого-то отчитывает; вдалеке слышится шум шагов какой-то роты, чья-то отдалённая песня — и всё-таки ты закрываешь глаза, утыкаешься носом в подушку и слышишь тишину. Слышишь себя.       Очень скоро девчонки ушли мыться и стираться. Вода в Мяглово была ужасная, и мыло не мылилось вообще, так что с собой каждая привезла целый мешок грязных вещей. Таня осталась с Машей, которая к ночи снова начала гореть и даже метаться.       Девочки бог знает откуда достали парацетамол, и Таня впихнула его в Машку вместе с двумя кружками воды. Широкова ненадолго затихла, забылась, и Тане оставалось только машинально менять компресс и вытирать выступающий пот.       Она может не вернуться сюда. Действительно не вернуться. Эта мысль пришла Тане в голову так резко, что она на секунду замерла, а холодная вода с полотенца закапала Маше на лоб. Фронт перестал быть чем-то абстрактным и далёким — она уже на пороге. Остались последняя дверь и последний шаг. Может случиться так, что Татьяна Соловьёва больше никогда не переступит порог своего кубрика. Правда может. Это больше не трогательная история о мужестве и не героический фильм. Это теперь её жизнь, это правда, реальность. Ей осталось сделать один шаг — и дороги назад уже не будет.       Часом раньше она разобрала письма, пришедшие ей за эти два месяца. Два было от мамы, одно от Вики и Димы вместе и ещё одно от тёти Кати, дяди Диминой жены. Мама постоянно извинялась за то, что не писала, говорила, что очень любит её и т.д., и ни словом не упоминала о Рите. Вика и Дима писали о школе, о своих поправляющихся оценках, о еде и маминой работе.       Это всё так буднично и порой нелепо, но ведь она может погибнуть и больше никогда не увидеть их всех.       И в итоге, собираясь написать в ответ что-нибудь незатейливое и успокаивающее, Таня накатала два огромных письма. Сказала маме, как любит всех их. Удивительно: стоит подумать о том, что умрёшь, и сразу начинаешь по-другому смотреть на вещи.       Машка начала кашлять, и Таня, спохватившись, приподняла её, давая попить.       Тёти Катино письмо было коротким и ласковым. Она спрашивала, как Танины дела, и очень просила простить дядю Диму. Говорила, что он не ест, не спит. Таня верила.       И она знала, что должна помириться с ним (простила-то она его уже давным-давно). Она знала, что он не хотел, что он защищал их, как мог. Просто так получилось, да, так бывает, когда всё, вроде бы, идёт как надо, а потом — раз, и летит к чертям. Так бывает, и нечего его винить. Нужно встретиться с ним, ведь она может умереть, а он потеряет единственную дочь и будет мучить себя всю жизнь. Но когда? И что ему сказать?..       Дверь распахнулась. Таня вздрогнула, обернулась и увидела Калужного; он стоял и несколько секунд в упор смотрел на Машку.       Ну? Что ты хочешь, большой, страшный, усталый лейтенант?       Антон перевёл взгляд на неё, но Таня молчала. Хочет — пусть сам говорит.       Развернулся и хлопнул дверью. Замечательно. Пришёл, посмотрел, ушёл. И мог бы потише.       Маша проснулась, быстро села, выпучив глаза, и схватила Таню за руку. — А-а-а, демоны закрыли дверь! — завопила она, но Таня быстро уложила её на подушку. — Тише. Это Калужный, — прошептала она, улыбаясь.       Таня даже не думала, что первое апреля может оказаться таким весёлым. Ей казалось, что за день до такого события, как отправка на фронт, все должны быть ужасно мрачными и серьёзными, но в течение двадцати минут после подъёма она услышала не менее семи предупреждений о том, что у неё белая спина. Она промокла в ту же секунду, как зашла в туалет: девчонки брызгались и смеялись, кидались мокрыми половыми тряпками, и Таня, хохоча сама, едва вышла оттуда, ещё пять минут выжимая подол мокрой футболки.       Через каких-то Валериных знакомых к обеду она смогла узнать, что Марк стоит в наряде и увидеть его сегодня не будет возможности, но успокоилась, когда ей сказали, что ехать на поезде всё училище до определённой станции будет вместе. О Денисе вообще не было ни слуху ни духу, но, наверное, он найдёт её сам, чтобы попрощаться.       Машу оставили на Валеру, которой всё равно в Питере было не к кому пойти. Вещи окончательно были собраны, парадная форма отглажена, и к двум часам, когда все стали расползаться в увольнения, Таня почувствовала себя не очень. Слегка заболели горло и голова, но, наверное, от усталости и напряжения, и она, выпив таблетку Машиного парацетамола на всякий случай, засобиралась в город — вернее, к Сашеньке. — Тебя точно не надо подменить? — спросила она у Валеры в последний раз. — Нет, нет, зачем мне в город? Миши нет, а так я хоть с Машей посижу, ей получше. Ты к Саше? — Таня кивнула, и Валера порылась в шкафу, достав оттуда большую плюшевую корову. — Держи, отдай. Не повезу же я Васю с собой.       В два тридцать Таня, нагруженная подарками доверху, спустилась с КПП и почти не удивилась, увидев внизу лестницы лейтенанта. — Пошли, — просто сказал он, засунув руки в карманы.       Делать вид, что она не заметила или не услышала его, было слишком поздно, и Таня пожала плечами, едва не выронив все свои пакеты. — Куда? — и всё-таки пошла за ним. — А куда тебе надо? — Ивана Черных, одиннадцать. — Ну так садись, — он кивнул на явно не русскую чёрную машину.       Это нелепо, и, конечно, она не должна этого делать. Но пакеты были такими тяжёлыми, а голова болела так сильно, что Таня только нахмурилась, бросила пакеты на заднее сиденье и села рядом с ними. Сидеть рядом с Калужным — это выше её возможностей. — Доживает свой век, — сказал Антон, закрывая двери и пристёгиваясь. — Ивана Черных, ты сказала? — Почему доживает? — А зачем она мне? Твой папаша пообещал, что продаст. Я подписал какие-то бумажки. Не читал, если честно. — Очень умно с вашей стороны.       Как и всё, что вы делаете.       Он подозрительно спокойно взглянул на неё через зеркало. Таня нахмурилась и отвернулась. И зачем согласилась? Но нет, кажется, это всё-таки была неплохая идея, потому что ехали они быстро, а голова болела только сильнее, и слушать сейчас грохот поездов в метро было бы не лучшей идеей. — Ты нормально? — бросил он через плечо на очередном повороте, когда Таня положила голову на спинку сиденья и поморщилась, потирая виски. — Тошнит, — соврала она. Хотя, вообще-то, почти не соврала. — Съела что-то или от машины? — подумать только, какая забота. Правда, голос всё такой же спокойный и безэмоциональный. — От вас, — совершенно не агрессивно ответила она. Калужный только хмыкнул, ещё раз внимательно посмотрев на неё через зеркало.       Куда, интересно, делся запал? Где та дикая, животная злость? Где горечь и ярость? Гадости перестали быть по-настоящему обидными — они говорят их так, будто играют какую-то старую комедию, надоевшую им обоим. Просто потому, что привыкли и не знают новых ролей.       Они приехали быстро, хотя и сделали большой крюк, объезжая развороченный взрывами участок дороги. Таня быстро выскочила из машины, чуть не попав ногой в глубокую лужу, и начала вытаскивать пакеты. Нужно просто сделать всё это быстро, так же быстро поблагодарить Калужного и смыться отсюда. — Спасибо, что довезли, — бросила она куда-то в глубину машины, но голос Калужного раздался совсем над ухом, и она бы точно уронила пакеты прямо в лужу, если бы он не забрал у неё часть из них. — Спасибо в карман не положишь. Бог ты мой, шучу я, успокойся, Соловьёва, — он закатил глаза, поймав её настороженный взгляд. — Куда? — Я сама, — она протянула руку за пакетами. Когда это Антон Калужный успел превратиться в джентльмена? А, нет, не успел, потому что в следующую секунду он строго посмотрел на неё и с нажимом повторил: — Я сказал: куда? — Вы спросили куда. Это всё, конечно, очень мило с вашей стороны, — заворчала Таня, направляясь ко входу в пятиэтажное жёлтое здание с отваливающейся штукатуркой. — Но что-то раньше такого не было. — Тебя не поймёшь, — сухо сказал он, открывая перед ней тяжёлую дверь. — В смысле? Я никогда ни о чём не просила вас, — раздражённо начала она, уже начиная сердиться, и бог знает, чем бы обернулось это её состояние, если бы они не вошли в холл. Навстречу Тане вышла молодая милая худощавая женщина лет тридцати, которую Таня знала, но только имени её вспомнить никак не могла. — Здравствуйте, — улыбнулась Таня как можно более дружелюбно. — Здравствуйте, давно вас не было, — женщина улыбнулась тоже, но как-то неловко, видимо, и сама не помнила её по имени, поэтому Таня, решив особо не заморачиваться, просто сказала: — Я Таня Соловьёва, не помните? Вот паспорт. Я к Саше Верженска, — сказала она и тут же поправилась: — То есть к Волошиной. Её ведь ещё не забрали в Екатеринбург? — Да-да, конечно, я вас помню. Юлия, — женщина улыбнулась ещё раз и в замешательстве посмотрела на Калужного. Ну, наконец-то его хоть кто-то выгонит. Таня уже протянула руки за оставшимися пакетами, когда Антон приподнял брови, достал из внутреннего кармана кителя паспорт, посмотрел на девушку и безапелляционно произнёс: — Я с ней. — Но товарищ старший… — Я. С ней. — И очаровательно улыбнулся Юлии.       Подумать только. И что же? Эта самая Юлия растаяла, кивнула и, жестом пригласив их следовать за собой, быстренько начала подниматься по лестнице. Восхитительно. Таня почти задохнулась возмущением, но Калужный даже не думал хотя бы посмотреть в её сторону, преспокойно себе шагая по ступенькам. Просто прекрасно. — Как Саша? Кажется, её должна была забрать тётя в Екатеринбург? — чтобы хоть как-то отвлечься, спросила Таня. — Да, но она… — женщина замялась, из-за плеча взглянув на Таню. — Она не смогла. — Не смогла? — Да. Мы написали ей, уведомили о смерти Сашиной матери и о том, что она осталась единственной родственницей Саши. Но она… Она написала, что не может забрать Сашу. У неё семейные обстоятельства, свои дети, и в данный момент… Ну, она не может. — Почему не может? — снова переспросила Таня, нахмурившись. — Не может, — усмехнулся Калужный себе под нос. — Своя рубашка ближе к телу, ясно.       Таня испуганно посмотрела на Юлию. Она закусила губу, кивнула и стала подниматься быстрей.       Вот как. Тётя Лиза, прекрасная тётя, милая женщина в зелёном платье. — Через два часа обед, успеете? — Юлия привела их к знакомой двери в детскую. Таня кивнула, и Юлия ушла. Калужный стоял рядом, лицо его было серьёзным и сосредоточенным. — Я одна пойду, — тихо сказала Таня. — Ладно, — кивнул Антон.       Кажется, они поняли друг друга.       Отыскать Сашу среди таких же худеньких, тонконогих детей оказалось бы сложно, если бы она сама не бросилась к Тане и не повисла на ней. — Ну, ну, что ты, хорошая моя, — быстро зашептала Таня, гладя светлую головку, быстро села на стул и, наконец, отлепила от себя девочку, чтобы рассмотреть её лицо.       Стала совсем худая. Под большими тёмными глазами, точь-в-точь такими же, как у Веры, пролегли тени.       Саша смотрела на неё с такой надеждой, что Тане хотелось плакать. — Как твои дела, расскажи мне. Как ты себя чувствуешь? — она заставила себя улыбнуться, быстро оборачивая девочку вокруг и осматривая её с ног до головы. — Ты подросла!       Саша не выросла ни капельки. Ручки и ножки стали только тоньше. — Тебя долго не было, — тихо-тихо сказала она. Ни упрёка, ни обиды — только немой вопрос. Таня обхватила пальцами худенькое светлое лицо и, стараясь не заплакать, улыбнулась. — Я знаю. Прости меня. Я не могла прийти. — Совсем? — Совсем. — Ты не уйдёшь? — Сашины глаза полны отчаяния и надежды. Что, господи, что же сказать этому ребёнку, как не оставить её совсем одну наедине с мыслью, что её бросили все? — Послушай меня внимательно, солнце. Давай, садись на колени, — Таня без труда подняла ничего не весящую Сашу и усадила на колено, взяв её лицо в ладони. — Послушай. Я должна уехать. Я очень не хочу расставаться с тобой, но я должна, понимаешь? Я не бросаю тебя. Я просто уезжаю. Может быть, надолго, но я всегда-всегда буду думать о тебе. — Ты поедешь на войну? — серьёзно спросила Саша, глядя на неё и не улыбаясь. Таня кивнула. — Смотри, это я тебе сделала. Чтобы ты не забывала про меня, — и она быстро достала из кармана чуть кривоватую, тоненькую сине-зелёную фенечку. — Это меня Марина Викторовна научила. — Спасибо. Буду носить и не снимать. Но я и так про тебя не забуду, — Таня улыбнулась и спрятала фенечку в карман. — Ты вернёшься? — вдруг спросила Саша.       Что ты молчишь, Таня Соловьёва?       Вернёшься ты?       Ей просто нечего ответить. Обмануть так легко, но горло сжимает тисками, и она не может выдавить из себя не то что простое «да» — вообще ни звука. Сашенька смотрит на неё в упор, совсем близко, и ждёт. — Она постарается.       Антон Калужный, стоя у двери, улыбается.       Таня моргает, пользуясь тем, что Саша отвернулась к нему, и вытирает подступившие слёзы. Глубоко-глубоко вздыхает и переводит взгляд на Антона. Он смотрит на неё чуть вопросительно и уверенно. Господи, как же ты вовремя.       Таня улыбается ему в ответ.       Он подошёл к ним, попутно поймав несколько бегающих детей, и сел на корточки рядом, оказавшись даже ниже Саши. — Ну конечно, я постараюсь, — повторила Таня. — А ты кто? — без малейшего смущения спросила Сашенька. — Я? — Антон вопросительно посмотрел на Таню, и она кивнула. — Тон, — и протянул руку. — Алескан… Аленсканд… Алескандра.       И протянула свою маленькую ладошку. Антон пожал её, сохраняя полнейшее спокойствие. Снова улыбнулся.       А Таня… Таня не могла вдохнуть. Просто… Кто это? Что это за человек? Это не Антон Калужный, на лице Антона Калужного просто не может быть такой спокойной и доброй улыбки, глаза Антона Калужного не светятся изнутри затаённым теплом, руки Антона Калужного не могут так аккуратно держать детскую ладошку в своей.       Как он сказал ей?       Тон. — Очень приятно познакомиться, Алескандра, — кивнул он.       Саша посмотрела на него внимательно, а потом снова развернулась к Тане. Глаза её тут же загорелись привычным нетерпением, и Таня, слабо улыбнувшись, кивнула. Получив разрешение, Сашенька мгновенно вскочила и понеслась к своей кровати.       Антон взял табуретку и сел рядом. — Не против? — спросил, не глядя на Таню. Таня качнула головой. — Это дочка Веры Верженска? — Откуда вы знаете? — спросила она просто так. — Переобщался с твоим отцом. У неё никого? — Была тётя, — Таня обняла себя за плечи, наблюдая, как Саша лихорадочно роется в своём шкафчике. Её тонкие серые ручки почти что сливались со стеной. Господи, что ж здесь так холодно? И почему голова так болит? — Никого теперь, значит. — Есть я, — Антон быстро взглянул на неё и опустил взгляд на берцы.       Саша быстро прибежала, протискиваясь между играющими детьми, и отдала ей в руки до боли знакомый красный бархатный альбом. — Сашенька, принеси вон тот пакет, пожалуйста, — Таня указала на самый лёгкий пакет у стены и, едва Саша убежала, быстро открыла альбом, вытащила фотографию ставшей враз ненавистной ей женщины в зелёном платье и сунула её в карман. Так же быстро захлопнула его под недоумевающим взглядом Антона. — Вот, можно теперь? Можно? Можно? — сразу заулыбавшись, переспрашивала Саша, залезая Тане на колени и раскрывая альбом.       С первой серой страницы смотрели Таня и Саша, стоявшие у лестницы. Обе уставшие, серые, грязные. Фотография была жуткой, но сейчас это всё, что осталось. — Ну, кто это, ты знаешь сама, — начала Таня знакомый ритуал, и Саша привычно улыбнулась, просияв, и хлопнула в ладоши. — Скажи ты, скажи! — Это Сашенька и я, — Таня поцеловала её в волосы. — Сашенька и я, — повторила девочка и посерьёзнела, открыв следующую страницу. — А где тётя?       Таня посмотрела на Антона. Антон — на Таню. — Тёти нет, — пожал плечами он. — Нет? — переспросила Саша совсем как тогда, когда Таня сказала ей, что мамы нет. И Таня ответила точно так же, обняв Сашу покрепче. — Нет.       Несколько секунд все они молчали, а потом Саша подняла голову с Таниного плеча. — А дядя будет? — и обернулась на Калужного. — Дядя? — Таня сдвинула брови. — Ну… а ты хочешь, чтобы был дядя? — Хочу, — подтвердила она.       Антон достал из внутреннего кармана кошелёк, раскрыл его и вытащил маленькую, три на четыре, чёрно-белую фотографию. Подал Тане.       Таня быстро вставила её вниз их с Сашенькой фотографии. — Тон, — Саша задумчиво тыкнула в фотографию, а потом улыбнулась. — Таня, Сашенька и Тон. — Верно, — Таня снова поцеловала её, вздрогнув.       Таня, Сашенька и Тон. Будто семья. — Ты тоже поедешь? — спросила Саша у Антона, и тот кивнул. — Когда вы приедете, вы заберёте меня?       В первое мгновение Таня не поняла, чего она хочет.       Сашенька улыбнулась Антону. Таня затравленно взглянула на него; нет, сейчас-то он не вытерпит, такого не вытерпит, встанет, уйдёт, скажет что-нибудь или просто в голос засмеётся, потому что это не просто невозможно — это абсурд.       Он тяжело посмотрел на неё, потом нахмурился, вздохнул и обернулся к Саше. — Вы заберёте? Галина Анатольевна сказала, что мы сироты и, чтобы не быть сиротами, нужно, чтобы нас забрали. Вы заберёте меня?       И прежде, чем Таня покрылась холодным потом от наивного детского вопроса, он сказал: — Мы… — посмотрел на Сашу очень серьезно, совсем по-взрослому. — Я не хочу тебе врать, Алескандра, ты же уже большая. Я не знаю. Но Солов... Таня тебя очень любит. Это самое главное, так? И я тоже могу попробовать, если хочешь.       Господи, сколько нерешительности и страха в глазах.       Они накормили привезённой едой и её, и других детей, отдали подарки, поговорили с Юлей насчёт Сашиного поведения и успехов и в четыре собрались уезжать, тем более, что детям нужно было на обед. — Я уеду, но ты знай, пожалуйста, что я каждую минутку думаю о тебе, моя хорошая, ладно? — улыбнулась Таня на прощание. — Приезжай скорее, — прошептала Саша и обняла её. И Антона тоже обняла. Он, осторожно придерживая под спину, несколько минут держал её на руках, о чём-то разговаривая. Таня не слышала — просто смотрела.       До холла оставался один лестничный пролёт, когда Калужный, молчавший (ещё бы, после такого-то), вдруг посмотрел на неё, сжал губы и сказал: — Это для твоего же блага.       Она ничего не поняла и хотела уже переспросить, возразить, но вошла в холл и увидела высокую, замершую в нерешительности фигуру дяди Димы у окна.       Внутри сразу как будто что-то упало и взлетело одновременно, и у Тани закружилась голова. Вспомнились все вопросы и претензии, боль после смерти Риты, и кровь, и эти порезы, и то, что он не сберёг, не смог! И если бы не он, то ничего бы не случилось, он виноват, конечно, один он и виноват. Если бы он не нашёл Таню, не познакомился с ней, ничего бы этого не случилось, и она, наверное, ненавидит его, потому что в груди поднимается непонятное чувство, и чем же ещё ему быть, как не ненавистью, потому что оно такое сильное и так больно разрывает её изнутри.       Нужно окликнуть его, подойти, холодно поздороваться и тут же попрощаться. Она уже взрослая, ей стукнуло восемнадцать, она не станет рыдать и о чём-то там просить его, и не станет, ничего не станет, он ей почти и не отец, она прекрасно без него жила шестнадцать лет и ещё столько же проживёт…       Он обернулся, захотел сделать шаг, но остановился, замер в нерешительности. Будто знал, что она ненавидит, что не простит, оттолкнёт… — Папа, папочка!       И всё это стало так неважно. Она не поняла сама, как заплакала, как побежала, словно маленькая, как повисла на нём.       Просто есть она, и папа у неё тоже есть. У каждого должны быть родители.       Когда она перестала плакать, то увидела: Калужный стоял у стены, прислонившись к ней, и улыбался. Только каждый раз, стоило ей сказать «папа», в глазах у него отражалась жуткая, пробирающая до костей тоска. — Ты прости меня, прости, дорогая, разве я хотел… — Я давно уже всё простила. Позаботься только о Сашеньке, она такая маленькая, пожалуйста. Папа, — и Таня улыбнулась. Лицо дяди Димы засветилось. — Конечно. Мы сделаем всё, что будет можно. Постараюсь перевести её в тыл. Завтра ты едешь? — Завтра. — Ну, значит завтра. — Ты только не приходи. Мне тяжелее будет, — попросила она. Папа взял её руки в свои и вздохнул. — Как скажешь. Таня, много лет назад… Когда я узнал, что ты есть. Я не мог тебя найти, твоя мама куда-то уехала, но я всё время искал. И повторял каждый день: «Знай, доченька, где бы ты ни была, у тебя есть папа и он любит тебя». Таня, — он взял её лицо в ладони. — Таня, где бы ты ни была, у тебя есть папа. И он любит тебя.

***

      Таня понятия не имела, куда Антон вёз её, просто сидела на заднем сидении, уже не пристёгиваясь. Подтащила колени к груди, откинула голову и закрыла глаза. Голова болела адски: то ли от выплаканных слёз, то ли от чего-то другого. Глаза слипались, а ладони мёрзли, и она засунула их под китель. — Соловьёва? — Таня с трудом разлепила глаза. Они стояли, и Калужный смотрел на неё не через зеркало; он полностью развернулся к ней. — Соловьёва, ты нормально? — Да, мы приехали? — пробормотала она, пряча руки глубже. — Приехали. Ты бледная. — Укачало, терпеть не могу на иномарках ездить. — Ладно. Пошли, найду тебе что-нибудь от тошноты, — он нахмурился, вышел, обошёл машину и открыл Танину дверцу. Протянул руку. Таня только поглубже убрала ладони: сейчас почувствует, какие пальцы ледяные, и начнёт что-нибудь нудеть. Осторожно вылезла, покачнувшись, и увидела знакомый дом на Невском. Ничего себе, домой к себе привёз. — И чего мы тут делать будем? — недовольно пробурчала она. Надо бы в училище. Выпить ещё парацетамола, забраться с ногами в кровать и полежать до завтра. Не хватало ей простудиться. — Я — ждать Мию, а ты? — он усмехнулся, открывая подъездную дверь. — А она придёт? — А ты сама как думаешь? — Я не знаю, — сказала Таня только для того, чтобы не оставлять за ним последнее слово. — Ну и молодец. — Спасибо. — Не за что. — Прекрасно. — Прекрасно.       Выиграл всё-таки, зануда.       Квартира встретила их тишиной и пустотой. Мебель снова была в чехлах, как в тот раз, когда Таня впервые переступила этот порог. Но… новогодняя гирлянда из цветных колечек, развешенная Таней от ванной до кухни, была на своём месте. И фонарики на ручках шкафа. Так спокойно здесь, будто и не уходила.       Таня улыбнулась, стянула с дивана чехол и уселась на него. Нужно бы поспать. — Когда придёт Мия? — устало спросила она, сворачиваясь в клубок. Калужный чем-то шуршал на кухне и спустя минуту подошёл к ней, держа в руках какие-то таблетки. — Держи, выпей. Тебя же тошнит? — Тошнит, — Таня кивнула и протянула руку. Проглотила противные таблетки. Ну а что? Для профилактики. Болит голова и горло, мёрзнут руки, зато теперь точно не затошнит. — А зачем всё в чехлах? — Квартиру сдадут. В общем, твой папаша вплотную занялся моей недвижимостью. По старой памяти, так сказать. — Понятно, — протянула Таня, а потом подняла голову и спросила: — А откуда у вас квартира эта? — От матери, — коротко ответил он и начал что-то готовить. Таня вздохнула и положила голову обратно, закрыв глаза.       Спустя двадцать минут Калужный поставил что-то вариться, а сам ушёл в ванную, прикрыв за собой дверь. Таня, едва не грохнувшись от внезапно подступившей слабости, быстро встала и крадучись подошла к кухонному столу, на котором стояла раскрытая аптечка.       Ей просто нужна какая-нибудь таблетка, потому что так плохо она не чувствовала себя давно. Ну, что тут у него? Бинт, вата, жгут, перекись, пантенол. Гексорал? Нет, наверное, если и поможет, то только от горла. Ох, корвалол-то ему зачем? Градусники, кларитин… Перерыв всё до донышка, Таня наконец-то нашла нурофен и облегченно вздохнула. О, и парацетамол тоже есть. Можно их, интересно, вместе выпить, чтобы уж наверняка? Она быстро спрятала одну пластину в карман и начала бегло читать инструкцию, потому что отравиться не хотелось тоже. Так, кратность применения, максимальная продолжительность лечения, максимальная доза... Прекрасно, можно пить…       Её руку перехватили, Таня вздрогнула, мгновенно обернулась и вдруг поняла, что готова была ударить. Неплохо так их натренировали.       Но самой главной проблемы это не решало: перед ней стоял Калужный с горящими глазами и цепко держал её за пальцы, больно сдавливая. Таня выдернула их и отвернулась, упёрлась руками в столешницу. Что-то будет. — Что у тебя в кармане? — тихий, тяжёлый голос за спиной. — Ничего. — Не заставляй меня, Соловьёва, — зло прошипел он, и Таня быстро, раздражённо обернулась и вытащила парацетамол. — Что-что, таблетки. Для Машки, парацетамол для Машки! Что, жалко вам, что ли? — У тебя пальцы ледяные, — взгляд у него внимательный и ужасно тяжёлый, и Таня попятилась бы, да только ей некуда. Прежде чем она успела дёрнуться, тыльная стороны его ладони легла ей на лоб. — Ты, блин, горишь, Соловьёва, у тебя температура! — злой шёпот сквозь зубы. — Как будто я не знаю! — вдруг неожиданно зло огрызнулась она. — Дайте мне уже таблетки и забудьте об этом, это же так просто! — Ты горишь, Соловьёва, ты с ума сошла? — она выскользнула из кухни, быстро пошла к дивану, и его слова ударились ей в спину. — Ты сейчас же пойдёшь в госпиталь! — Я никуда не пойду, мне завтра на фронт, дайте мне долбаный парацетамол и забудьте об этом! — крикнула она, разворачиваясь и упрямо дёргая рукой. — Разве вам не плевать, а? — Я везу тебя в госпиталь, — вдруг неожиданно спокойно сказал он, будто бы всё решив, и быстро пошёл в прихожую. — Собирайся. — Я не поеду с вами, — нервно сказала она, сцепляя пальцы в замок и отходя подальше, к кухне. Он же не увезёт её силой. — Поедешь, — уверенно пробормотал он, собирая документы. — Не поеду, — упрямо повторила Таня, отходя ещё дальше. — Ты на фронт не поедешь, дура, а в госпиталь как миленькая поедешь! И останешься там, понятно?! Потому что у тебя температура под сорок, ты горишь! — заорал он вдруг так, что она действительно испугалась. Вздрогнула, вцепилась в стол, нервно оглядела кухню. Чтобы в случае чего иметь под рукой хоть что-то. — Ваша забота обо мне очень трогательна, но мне не нужна, я поеду на фронт, — тихо пробормотала она. Чёрт, да где же половник хотя бы какой-то? Хоть что-нибудь тяжёлое? Потому что он собирался так быстро и так уверенно, что, казалось, сейчас просто зашнурует берцы, перекинет её через плечо и всё. — Я забочусь обо всех своих подчинённых, — проговорил он, всё лихорадочней и быстрее собираясь. Тане стало по-настоящему страшно, и она отчего-то ощутила клокочущую ярость в груди. — Только о Машке вы почему-то так не заботитесь! Да вы ни о ком не заботитесь! — зло закричала она, вдруг нашарив руками вилку и нелепо выставляя её вперёд. — Ну что я вам сделала?! Мне надо на фронт, мне правда надо, жалко вам, что ли?! Чего вы ко мне привязались?! — Потому что я не хочу, чтобы ты умирала! — вдруг заревел он так громко, что она даже не поняла слов.       Услышала звук падающей вилки.       Калужный, будто осознав сказанное, тут же схватил себя за голову, отвернулся к окну и со всей силы саданул кулаком по подоконнику.       Таня стояла.       Господи. Это же…       Слова, сказанные им, просто повисают между ними. Таня не знает, что с ними сделать. Может, задохнуться болью, пропитавшей их. Или навсегда запомнить эту чёртову заботу.       Пальцы на мгновение сжались в кулаки. Разжались.       Нужно же решать что-то. Но мысли в голове — ни одной, поэтому она делает самое простое: шагает раз, другой — и оказывается рядом с ним. Он смотрит в окно, опираясь руками, одна из которых кровит, на подоконник. Линия плеч у него прямая-прямая. — Я не умру, — едва слышно прошептала она. — Я не умру, мы не умрём, мы вернёмся.       Но он не шевелился, дышал всё так же тяжело, будто что-то обдумывая, что-то, что не нравится Тане, что-то тяжёлое и нехорошее; поэтому она, чувствуя подступающие слёзы (ну что за день-то?), сказала единственное, что было в её голове: — Пожалуйста, — замолчала, глубоко вдохнула. — Пожалуйста, Антон.       И, должно быть, это подействовало, потому что он повёл плечом и глухо, чуть повернув голову, спросил: — Разве нам есть, куда возвращаться?       Друг к другу. Слышишь? Ну? Ну услышь, пойми ты, пожалуйста, ты же знаешь, что она просто не может сказать это вслух, не сейчас, ещё рано, поэтому включи свою интуицию и просто услышь её.       Он обернулся. Провёл руками по лицу, как будто умываясь, и устало посмотрел на неё. — Конечно, есть. — Ладно, — он помолчал, смотря куда-то вбок. — Ладно. Хочешь — поедешь. У всех есть выбор. Садись на диван.       Через полчаса пришла Мия и начала лечить ещё не отошедшую от разговора с её братцем Таню. Она измельчила какие-то таблетки, сделала из них смесь, залила водой, дала Тане выпить, сделала ей компресс, заставила попшикать в горло какую-то гадость и только тогда слегка успокоилась, сев рядом. — Майора забрал твой папа. Сказал, что его жена давно мечтала о коте, — радостно сообщила она. — Спасибо, что вы заботились о нём, — слабо улыбнулась Таня, кутаясь в одеяло. — О да. Только не меня благодари. Вон главный ухаживальщик за котами, — Мия кивнула на хмурого Антона и засмеялась. — О боже, Тони, ну хватит дуться. Ну подумаешь, утопил ты того хомячка, это же не повод на всю жизнь… — Иди уже есть, — вздохнул он и протянул ей тарелку с картошкой. Мия ещё раз пощупала Танин лоб, встала и направилась к брату.       Они о чём-то говорили, но Таня не вслушивалась: слишком устала от всего этого. День получился адски насыщенным, и уж сегодня-то ночью она точно будет спать без задних ног.       Проснулась она в половине десятого, укутанная по самые уши и мокрая. Мия уже собиралась в академию, но, увидев Таню, подошла. — Вспотела? Очень хорошо. Так, Тони, дай ей что-нибудь переодеться. И лекарства все, какие я сказала, обязательно дай. И с собой дай. Понял всё? Запомнил? Ну, слава богу, — несколько секунд Мия молчала, поглаживая Таню по волосам и смотря куда-то вдаль, а потом посмотрела прямо на неё. — Ну, послушай теперь меня, солнышко, — сказала она негромко. — Ты ужасно храбрая, понимаешь? Если бы я имела хотя бы сотую часть твоего мужества, была бы самой счастливой. Ты такая сильная, что тебя ничто сломать не сможет. Ты меня слышишь? Понимаешь? Я не знаю, что там, — вздохнула она. — Но я смотрю на Тона и понимаю, что будет трудно. Ты должна верить, что всё закончится хорошо. Так оно и будет, вот увидишь. Ты меня поняла? Да? — Скоро увидимся, Мия, — улыбнулась Таня, и Мия тоже расцвела, потрепав её по макушке. — Вот это правильно. Молодец. Всё правильно. Как Антону повезло, страшно сказать. — Я не понима... — Ну, вот и хорошо, — тут же перебила её Мия. — Всё закончится хорошо, Танюша. Ты не успеешь оглянуться, как снова будешь здесь. И вот тогда посмотришь на все эти предметы и подумаешь: «Господи, как я всё это пережила?» Всё останется в прошлом, дорогая, нужно просто помнить об этом. — Спасибо тебе. Я буду, — улыбнулась Таня.       Мия поцеловала её в макушку, встала и подошла к брату. Они прощались рядом, у двери, но Таня не вслушивалась. Просто хотела подольше сохранить в себе то, что сказала ей эта чудесная девушка.       Когда дверь за Мией закрылась, Антон вздохнул и сел рядом с Таней. В руках у него была стопка каких-то вещей, которые, видимо, мало интересовали его. — Что это? — кивнула на вещи Таня. — А. Да, Мия просила здесь на несколько дней оставить, — он устало вздохнул, встал, открыл пустой шкаф и начал перекладывать вещи на полку. Вдруг его спина замерла.       Таня уже ничего не пугалась. Просто закрыла глаза.       Ещё минуты две в квартире висела тишина, а потом он позвал: — Соловьёва, держи. С прошедшим. — Чем? — она испуганно уставилась на протягиваемый ей свёрток. — Новым годом и днём рождения, наверное, — усмехнулся он. Таня взяла, хотела открыть и вдруг вспомнила. — Товарищ старший лейтенант… — Давай уже на «ты», сил нет, — отмахнулся он. Таня замолкла, не зная, как реагировать, но потом продолжила: — Второй шкафчик слева, средняя полка. На кухне.       И принялась разворачивать обёрточную бумагу. Видимо, у сердца не осталось сил стучать учащённо, но Таня ощущала то самое чувство, которое ощущает каждый человек, беря в руки подарок.       Это были гетры. Тёмно-малиновые, с белыми оленями наверху, Санта-Клаусами внизу и снежинками посередине. Оленей семь, снежинок двенадцать… — А сколько было Санта-Клаусов, ты не помнила. Я решил, что их будет три штуки.       Антон стоял в нескольких шагах и улыбался.       Но когда он?.. Как вообще это могло случиться? Когда она успела рассказать ему историю о пропавших, в детстве горячо любимых гетрах?!       О боже.       Она почти подорвалась с места, потому что это чудесно, это сказочно, но он остановил её движением руки и тихо засмеялся. — Не вставай, лежи. Не за что. — Открывайте тоже. Давайте, не бойтесь.       Он нерешительно взглянул на неё и открыл коробку.       Таня почти испугалась: так резко изменилось выражение его лица. Он вдруг посерьёзнел, слегка нахмурился и взял в руки голубые варежки.       Глубоко вздохнул, будто вспоминая что-то и переживая заново. Ну, довольна? Разбередила старую рану, наверное, а у него и так их хватает.       Но Антон вдруг кивнул, мол, так и должно быть, это правильно, поднял на неё глаза и улыбнулся. — Спасибо, Таня.

***

      Второго апреля в десять часов утра курсант Соловьёва перестала существовать. В десять пятьдесят младший лейтенант Красильников отыскал в толпе грузящихся в машины сержанта Соловьёву и обнял её так крепко, как только мог.       В одиннадцать сорок семь поезд со семьюстами сорока тремя солдатами и офицерами отбыл из Санкт-Петербурга.