Чёрный лёд, белые лилии

Приметь звезду на темном горизонте и следуй за светом. Regina Spektor — The call

      Тане пять, когда мама собирает вещи, свои и её, укладывает их большой-пребольшой чемодан, достающий почти до Таниного подбородка, и на вопрос Тани о том, куда они собираются, говорит: — Мы возвращаемся в Москву, солнышко. — Что такое Москва? — резонно спрашивает Таня, подмечая в маме что-то необычное. — Это такой город, большой-большой, — говорит мама, пытаясь казаться спокойной, но в её голосе, глазах и движениях Таня чувствует затаённую радость. «Ну, раз мама радуется, то бояться нечего», — думает она, хотя не очень-то хочет куда-то уезжать от знакомых ребят.       Но действительно, всё оказывается даже очень интересно: они приезжают в какой-то огромный дом, похожий на дворец, и садятся в длинный-предлинный автобус. «Поезд», — поправляет мама. Внутри он и правда на автобус не похож, есть столики и кровати, и Тане очень нравится ехать в поезде. Можно смотреть в окно, и тогда перед тобой проносятся не улицы и дома, как обычно, а самые настоящие леса и поляны. А спать на этой откидной забавной кроватке и того интересней: стоит закрыть глаза, и начинает казаться, что ты плывёшь на корабле, потому что поезд качается из стороны в сторону.       Но Москва Тане совсем не нравится. Она не видит ни одного знакомого дома, и их новая квартира кажется пустой и слишком большой. — Она не новая. Мы уже жили здесь, Танечка, — мама целует её в волосы и ставит на пол чемодан. — Не жили, — упрямо твердит Таня. Мама что-то придумывает, потому что Таня никогда в жизни не видела этих больших комнат без мебели. И игрушек здесь нет ни одной. — Жили. Просто тогда ты была у меня в животике.       Мама, видно, очень устала, раз говорит такие странные вещи. — Мама, а в сад я как буду ходить? — Отдадим тебя в сад здесь. — Но я никого не знаю. Вдруг они не будут со мной играть? — Если будешь хорошей девочкой, то будут. — Давай я лучше в школу пойду? — предлагает Таня вполне разумный вариант, но маме он опять почему-то не нравится. — Ты ещё маленькая. — Я уже большая. — Вот будет тебе шесть, тогда отдам тебя в школу.       Утром мама везёт её в зоопарк и говорит, что там будет самый настоящий лев. Сначала они едут на автобусе, и он почти такой же, как был дома, но потом вдруг спускаются по какой-то лестнице и оказываются в настоящем подземном замке. Таня во все глаза смотрит на огромную толпу людей и красивые картинки на потолке, колоннах и стенах. — Что это? — завороженно спрашивает она, дёргая мамину руку. — Это метро, — отвечает мама, и вдруг всё вокруг начинает гудеть и шуметь. — Не бойся, Танюша, это поезд едет.       Но Тане не до страха. Поезд едет! И судя по звукам, это просто огромный поезд, и ей обязательно нужно его увидеть. Она со всех ног, отпуская мамину руку, несётся к тому месту, где пол вдруг обрывается, и хочет взглянуть, что там, глубоко там, наверное? Что там такое? И почему всё так здорово гудит?       Но заглянуть она не успевает: её вдруг перехватывают чьи-то руки. Мимо Тани, гудя и шумя, проносится самый настоящий поезд, быстро мелькают окна и двери, и Таня подставляет получившемуся ветру руки и лицо.       Она уже хочет восхищённо захлопать в ладоши, но вспоминает, что кто-то цепко держит её подмышки. — Я сама пойду, — требует она, сердито вырываясь. — Пустите меня. — Где твоя мама, девочка? — спрашивает Таню дядя с рыжими усами, ставя её на пол. — Ты чуть не свалилась на пути. — Я хотела посмотреть, что там внизу. — Ты что, в первый раз в метро? — хмурится дядя, поправляя клетчатую кепку. — Да, — отвечает Таня, но тут же отворачивается от дяди, потому что остановившийся поезд снова начинает ехать. — У-у, как быстро… — шепчет она. — За эту жёлтую полоску нельзя заходить, понимаешь? — говорит дядя, и Тане досадно, что он совсем не замечает, как здорово шумит поезд. — Почему? — назло ему спрашивает она. — Ну… так положено. Это опасно. Можно попасть под поезд. — А что будет, если попадёшь под поезд? — спрашивает Таня, и дядя несколько секунд думает, почёсывая рыжие усы. — Он тебя задавит. — Отрежет голову? — оживляется Таня. Это-то она знает! — Может быть, — дядя выглядит озадаченно. — Как Берлиозу трамвай, да? — Ну… вроде того. Если только Аннушка разлила масло, — соглашается дядя и усмехается себе в усы. — Послушай, откуда ты это знаешь? — Мама любит эту книжку, — объявляет Таня и тут только вспоминает о маме.       Чтобы найти её, даже не приходится просить милиционеров. Поезд уезжает, толпа заметно редеет, и спустя несколько секунд Таня видит в середине зала ужасно испуганную маму, оглядывающуюся по сторонам. На этот раз, к большой Таниной радости, дядя не хватает её на руки, так что она сама бежит по красивым каменным плиткам. Правда, мама почему-то не разделяет Таниного восторга. Она охает, быстро ощупывает и оглядывает Таню, а потом вдруг её лицо делается строгим-строгим. — Никуда больше с тобой не поеду, — говорит она, сердито ухватывая Танину руку. — Будешь сидеть дома, если не умеешь себя вести. — Мама… — И в сад никакой не пойдёшь. Вот научишься быть послушной, тогда и поговорим, — всё ворчит она, и Таня совершенно не понимает почему. — Мам, — она тянет маму за руку, чтобы хоть как-то привлечь её внимание. — А уж до школы тебе расти и расти, туда таких плохих детей не берут. — Мама! — Ну что? — мама сурово сдвигает брови. — А кто такая Аннушка?       В зоопарк они всё-таки едут, и к тому времени, как Таня видит огроменную белую рыбину, мама даже перестаёт сердиться. Она встречается с какой-то тётей, которая противно целует Таню в обе щеки, и без умолку болтает с ней.       Таня в это время занимается куда более полезным делом: она прилипает лицом и руками к стеклу и рассматривает, как эта большущая рыба здорово двигает хвостом, когда проплывает мимо. — Мам, а кто это? — шёпотом спрашивает она, не в силах оторваться от такого завораживающего зрелища. Рыба до того большая, что, кажется, не поместилась бы даже в их квартиру. — Белуга, — коротко отвечает мама, улыбаясь тёте, и в этот момент белуга проплывает мимо Тани, такая белая, гладкая, толстая и длинная, что Таня прижимается к стеклу носом. — А я её боюсь? — Нет, не боишься. — А почему она такая большая? — Такая выросла. — А у неё есть дети? — Конечно. У всех животных есть дети. — Давай заведём маленькую белуку? Она будет плавать в аквариуме. — Белугу, Танечка, — вдруг резко и неприятно смеётся мамина тётя. — Боюсь, она не влезет к вам аквариум. — Не бойтесь, — успокаивает её Таня.       Тётя ей не нравится. И противное имя «Танечка» Тане тоже совсем не нравится. И сюсюкаться с ней вовсе не обязательно, потому что Таня уже давно не маленькая. Но у мамы звонит телефон, она вдруг становится очень серьёзной и куда-то отходит, оставляя Таню наедине с тётей. — Куда пошла мама? — спрашивает Таня: должна же быть от этой тёти какая-то польза. — Подожди, — вдруг нетерпеливо отмахивается она, зачем-то хватая Таню за руку и беспокойно оглядываясь на отошедшую маму, а потом вытаскивает из сумки деньги и даёт их Тане. — Вот, смотри, это деньги… — Я знаю, что такое деньги. — Хорошо, что знаешь. Тогда бери их и иди туда, видишь? Это террариум, там водятся всякие змеи, черепахи… — она ещё раз оборачивается на маму. — Хорошо? Ладно? Мы подождём тебя с мамой здесь.       Таня кивает, но ни в какой террариум не идёт. Она останавливается рядом, находит себе нежаркое местечко под крышей и издали смотрит на маму и её тётю, улавливая не до конца понятные ей фразы. Мама почему-то плачет. — Витя, он… — она всхлипывает, опираясь на тётю и садясь на скамейку. — Он сразу, а Валечка… В реанимации, сказали, но шансов… Сказали, что в лепёшку машина была. А как же дети теперь, у них же Димка ещё грудной…       Тётя, как может, старается успокоить маму, и Таня решает, что не такая уж она противная. Да только мама всё равно плачет, тихо, сотрясаясь всем телом, и Таня не может выдерживать это так долго. Она подходит, мама, отворачиваясь, сразу же начинает высмаркиваться. Тётя неестественно улыбается Тане, но и у неё в глазах стоят слёзы. — Ну, сходила? Посмотрела? Как там змеи? — весело спрашивает она. Врать запрещается, но сейчас Таня не может оторвать взгляда от трясущихся маминых плеч и поэтому быстро отвечает: — Длинные и противные. Мам? — Танюша, — мама решительно разворачивается, и глаза у неё красные-красные. — Танюша, несколько дней тебе придётся пожить у тёти Ани. Хорошо? Мне нужно уехать, но скоро я вернусь и заберу тебя. А пока ты будешь вести себя хорошо и слушаться тётю Аню, договорились? Ладно?       Таня пристально смотрит на маму и очень хочет возразить ей. Но кажется, что стоит маме сказать ещё одно слово — и она расплачется так, что потом уже не успокоишь, так что Таня просто кивает.       И несколько дней живёт с тётей Аней и её противным сыном Васей. Этот Вася, высокий, краснощёкий и рыжеватый, дразнит её, стоит тёте Ане сделать хотя бы шаг за порог. Таня терпит довольно долго, но в конце концов со всей силы даёт ему кулаком по носу, и неизвестно, чем бы это всё кончилось, если бы тётя Аня не забрала её в тот же день.       Только сначала Тане кажется, что они попали в какую-то другую квартиру, потому что, едва зайдя, она видит каких-то незнакомых ей детей. Один, совсем маленький, лежит в коляске, второй, чуть побольше, лысый и толстый, сидит на маминой кровати и машет руками, что-то лопоча. Третья темноволосая девочка лет трёх и вовсе с ногами забралась на Танин стул. — Мам, — тихо зовёт Таня. — Мам, кто это? — Танечка! — мама, усталая, замученная и постаревшая лет на пять, обнимает её и садится перед ней на корточки. — Привет, привет, дорогая... Что ты, разве не узнаёшь? Ну? Это ведь твои двоюродные сестрички и братик. Помнишь, мы пару лет назад гостили у тёти Вали? Ты их видела, с ними играла... — Они теперь будут у нас гостить? — спрашивает Таня, с неодобрением оглядывая этих совершенно незнакомых ей детей. — Нет... Так случилось... Танюша, теперь они будут у нас жить. И будут называть меня мамой, совсем как ты, а тебя — своей сестричкой. Хорошо? Вот будет здорово, да? Ты ведь хотела сестренку... Ты должна полюбить их, должна постараться, — просит мама, криво улыбаясь. — Это Рита, Вика и Дима. Ты ведь помнишь их... Танюша, хочешь ты ещё в школу? — Хочу. — Хорошо. Я договорилась. Пойдёшь в школу с сентября.       Маленькая толстая девочка вдруг начинает хныкать и махать руками, и мама, вместо того чтобы говорить с Таней, бросается к ней. — Почему я должна любить их? — спрашивает Таня, но мама не слышит её: она берёт на руки эту девочку и начинает играть с ней, что-то приговаривая.       Таня тихо уходит в свою полупустую комнату. Сначала хочет заплакать, но передумывает, сердито сдвигая брови. Несколько минут бесцельно слоняется по комнате, сжимая губы, а потом останавливается напротив большого зеркала на дверце шкафа.       И смотрит на себя так долго, что начинают болеть глаза. Отходит и подходит ближе, вглядываясь в выражение своего лица и пытаясь понять, что чувствует. Не понимает ровным счётом ничего.       Проходит целых тринадцать лет, но почему-то ничего не меняется. Младший сержант Соловьёва стоит перед большим зеркалом в своём кубрике, застёгивает последнюю пуговицу на вычищенном кителе и пристально вглядывается в собственное отражение.       Тане давно уже не пять лет, и на кону стоит всё, что у неё есть, но она что есть силы всматривается в собственные глаза и всё равно ничегошеньки не может понять. Через десять минут начнётся парад, и он станет последним событием в её жизни здесь, потому что после него — только война.       И ей вдруг становится так страшно, просто до чёртиков страшно всего, что может случиться потом. Таня почти с отчаянием отворачивается от зеркала и жадно оглядывает кубрик, свою кровать, шкафы, занавески, кактусы на окнах, у каждого из которых есть своё имя, и чувствует, что у неё дрожат руки, что она почти готова заплакать.       На подоконнике по-прежнему лежит Машкина старая плетёная сумка, в углу стоит забытая швабра с тряпкой, сделанной из кофты Бондарчук, на Надиной тумбочке лежат забытые конспекты по тактике. И Тане так странно думать, что они, эти девочки, которые ещё недавно списывали друг у друга домашку, пели весёлые песни, умывались ледяной водой, уходят на фронт.       Но в это время, слава Богу, дверь открывается — и Таня видит Дениса. Он всё такой же, что и до Нового Года, только похудел слегка и линия подбородка стала чуть твёрже. Смотрит Денис по-прежнему открыто, правда где-то в самой глубине глаз Таня различает напряжение. Ну ещё бы. Кто же сейчас не переживает? — Таня, — восклицает он и быстро, легко обнимает её.       Несколько секунд они молчат, стоя совсем близко, и только улыбаются навстречу друг другу. Потому что — ну, что здесь нужно говорить? Таня смотрит и хочет запомнить тоже, ведь он чудесный, этот парень, пусть она и недолго знакома с ним, и снова начинает чувствовать, что вот-вот расплачется, поэтому быстро говорит: — Ну, как? Как ты, как твои родные? — Моя тактика выше всяких похвал, и всё благодаря тебе, — заявляет он, и Таня смеётся. — Я серьёзно! Сдал зимнюю сессию на отлично только благодаря твоим объяснениям. — Очень рада, раз так, — улыбается она. — Волнуешься? — Слегка. — Это понятно, — вздыхает он. Таня снова поворачивается к зеркалу, одёргивает рубашку, поправляет погоны. — Как я выгляжу? — улыбается. — Как и всегда прекрасно, — заявляет Денис, и Таня, чуть покраснев, хихикает. — Изменилась я с Нового Года? — спрашивает она, оборачиваясь к нему. — Только честно! — Повзрослела, — осторожно улыбается он. — Постарела, хочешь сказать. — Нет. Лицо у тебя стало… Ну, когда ты вот так брови сдвигаешь или когда хмуришься, то совсем взрослая. И даже… даже когда улыбаешься.       Таня смотрит через зеркало сначала на Дениса, а потом на себя. Улыбается. Получается кривовато и неубедительно. — Будто… губы улыбаются, а глаза — нет. Да? — спрашивает она и чувствует горечь где-то глубоко. — Противное чувство. — Ну что ты, — Денис быстро подходит и кладёт руки ей на плечи. — Не надо, нет. Конечно, ты повзрослела, ну да ведь ты столько пережила, и бомбёжки эти постоянные, и сестра, и курсы, и ты, конечно… — Откуда ты про неё знаешь? — Про кого? — Про сестру. — Мне Марк сказал. — Язык без костей, — ворчит Таня, отворачиваясь к окну. — Нет, нет, то есть, конечно, я не против, чтобы ты знал. Ты мой друг. Просто мне было тяжело говорить об этом, и я почти никому не рассказывала, не думала, что Марк... Прости. — Это ты меня прости, — Таня оборачивается к Денису. — Не говори Марку. Он меня убьёт. — Конечно, — быстро соглашается она. — Ну что, присядем на дорожку? — Чего? — переспрашивает Денис. — Ну, присядем. На дорожку. Так ведь принято, разве нет? — улыбается Таня тоже. — Понял. Конечно, давай присядем.       Но в этот момент в кубрик заглядывает Валера, и Денис, ещё раз обняв Таню и пожелав счастливого пути, уходит. Валера поправляет Танин китель, сдувает с него невидимые пылинки и вздыхает. — Ну что, лисёнок? Идём? — Уже? — Там пришёл какой-то дяденька и решил всех сфотографировать. Обещал очень быстро напечатать и после парада сразу отдать.       Их действительно фотографирует какой-то высокий дяденька с усами, которому всё время что-то не нравится. Он несколько раз перестраивает их, сначала по росту, потом и вовсе непонятно как, сердится на Машку, которая корчит смешные рожицы, и наконец делает несколько снимков. Правда, последний, наверное, выходит не очень, потому что открывается входная дверь — и в фотоаппарат больше не смотрит никто.       Старший лейтенант Калужный в новой, отглаженной форме, обтягивающей его широкие плечи и грудь, выглядит так, что рот открывается сам собой.       Но Таня, как эксперт в отношениях с лейтенантом Калужным, справляется с собой раньше всех, закрывает рот и делает строгое лицо. Кажется, это не помогает, потому что Калужный всё равно усмехается, мельком взглянув на неё.       Когда все расходятся, готовясь к построению на улице, Таня ну никак не может сдержаться, проходя мимо Антона. Опоздал почти на час. — Вы на часы вообще смотрели? — раздражённо заявляет она. — О, Соловьёва, прости, что так поздно, — кривится, и в тёмных глазах раскаяния — меньше всего. — Вы не поздно, вы вообще зря, — огрызается Таня, и вот сейчас-то он точно не стерпит, потому что его глаза уже смотрят на неё в упор. — Что может быть прекраснее, чем прекрасный командир и не менее прекрасная подчинённая! — восклицают у них за спинами, и пред Таней мгновенно вырастает фотограф. — Это обязательно нужно запечатлеть. — Спасибо, но не стоит, — в свою очередь кривится Таня. — Давайте, — вдруг соглашается Калужный, и Таня удивлённо оборачивается на него. — Когда мне будет очень хреново, Соловьёва, я буду смотреть на фотографию и понимать, что может быть гораздо хуже, — снисходит до пояснения он. — Вас в полный рост или портрет?       Калужный оценивающе оглядывает её с ног до головы. — Портрет.       Таня закатывает глаза.       Через сорок минут фотография у неё в руках. Таня на ней до ужаса серьёзная и усталая, а Калужный и вовсе смотрит куда-то в сторону, чуть улыбаясь. Руки бы этому фотографу поотрывать. Просто ужас, а не фотография.       Между их лицами расстояние сантиметров в десять.       Таня прячет фотографию в нагрудный карман.

***

      Стуча колёсами, поезда шли с запада на восток: вагон за вагоном, бесконечные составы, конца которым не было.       Больше всего Тане нравился этот перестук. Когда становилось совсем уж плохо и тоска накрывала с головой, нужно было только закрыть глаза и прислушаться: чучух-чучух, чучух-чучух, едет поезд, стучат колёса, ты жива, и кажется, что вместе с ними стучит твоё сердце.       Кажется, была ночь, когда она услышала, что колёса больше не громыхают. Было тихо, спокойно и темно, только где-то вдалеке слышались приглушённые мужские голоса. Остановки в пути не были редкостью, часто поезд стоял едва ли не сутками, и поэтому Таня, не волнуясь, решила не открывать глаз. — Спит она? — голос Антона прозвучал где-то далеко-далеко.       Красивый у него голос. Таня ещё больна, так говорит Валера, и, может, поэтому у неё нет сил спорить с собой. Голос у Антона Калужного красивый и успокаивающий, кто бы что ни говорил. — Дремлет, никак надолго не уснёт, — тихо сказала Валера совсем рядом, и Таня поняла, что лежит у неё на коленях. — Плохо, — коротко отозвался Калужный. — Товарищ старший лейтенант, мне очень надо в туалет, — прошептала Валера. Таня улыбнулась краешком губ. Пусть она и не видит, но прекрасно представляет себе: сейчас он закатит глаза, посмотрит на Валеру язвительно и скажет… — Очень рад за тебя. — Товарищ старший лейтенант, вы присмотрите за ней?       Несколько секунд в теплушке было тихо, а потом Калужный досадливо сказал: — Иди уже.       Но Валера не двигалась, и Тане было по-прежнему хорошо и удобно лежать на её коленях. — Да не бойся, не задушу я её.       Тогда Валерины осторожные руки переложили Танину голову на солому, и Валера исчезла, прихватив с собой тепло и уют. — Хотя неплохая была идея, — пробормотал Антон.       Несколько секунд Таня прислушивалась к треску огня в маленькой буржуйке и, как настоящий снайпер, пыталась уловить, что делает Калужный. Вот он, кажется, встал, солома зашуршала, сделал пару шагов, положил несколько поленьев в огонь, шагнул ещё, оказался совсем рядом с ней. Таня замерла. Несколько секунд — только тишина, и это ужасно подозрительно, поэтому она с трудом разлепила глаза и села.       В теплушке было холодно, но почему-то Антон Калужный стоял перед ней в одном кителе, держа бушлат в руках. Выражения лица Таня разобрать не могла, потому что он стоял спиной к буржуйке, так что всё, что она различала — это тёмный силуэт. — Я, между прочим, прекрасно слышала, что вы хотели меня задушить, — заявила она, чтобы сказать хоть что-то, и тут же закашлялась.       Калужный, как ей показалось, выдохнул с облегчением и сел рядом. Примерно в двух метрах. Таня оглянулась и поняла, что никого, кроме них и Машки, дрыхнувшей в другом конце, в теплушке нет. — А куда все делись? — На, будешь? — он протянул Тане обжигающе горячую кружку кипятка, к которой она тут же прильнула руками. — Разбежались кто куда, на рассвете отправляемся. — А где мы сейчас? — Батарейная, — коротко отозвался Антон, прислоняясь головой к доскам. Таня попробовала отхлебнуть из кружки, но больно обожгла язык и решила подождать, а значит, и поболтать ещё немного. Обернулась направо, к нему.       Голос у Антона красивый: чуть-чуть осипший от холода, низкий, резковатый и приятный. И профиль красивый, и такой же, пожалуй, как голос, хотя объяснить это сложно: тоже холодный, с резковатым лбом, твёрдой линией губ и подбородка. И всё равно смотреть на него вот так, отогревая руки и чувствуя во всём теле приятное тепло, невыразимо хорошо. — А где это? — Почти под Иркутском. — Ого, как уже далеко, — протянула она, осторожно отхлёбывая кипяток. — Мы уже скоро приедем, да? — Соловьёва, если тебе скучно, ляг и поспи, — раздражённо, но больше устало огрызнулся он. Таня обиженно замолчала, продолжая дуть на кипяток. Подумаешь, командир нашёлся. Они, между прочим, теперь сами по себе, и он сам по себе, а греется в их теплушке, да ещё и командует. Ну нет, молчать она не будет. — Я, вообще-то, человек, почему я не могу с вами поговорить? — Ты — на три четверти состоящая из воды и на четверть из органики автономная разумная система. Молчи и пей. — Буду болтать вам назло, — заявила она, но именно в этот момент все слова из головы улетучились, поэтому Таня, подобрав под себя ноги, чтобы было теплей, стала молча пить кипяток. — Перед Нерчинском будет развилка. Твой Красильников пересядет там, — невзначай сказал Антон, не оборачиваясь, и Таня быстро кивнула в знак благодарности. — Помоги ему, Господи, — прошептала скороговоркой. — За себя бы лучше помолилась, — вдруг как будто рассердился Калужный, но потом вздохнул и продолжил спокойней: — На Чукотке сейчас нормально. А мы в ад едем.       В ад. Им говорили в училище об этом, но почему-то никто не пугался. Главное — на войну, воевать, на самом деле, взаправду, и какая разница куда? Таня только сейчас почему-то задумалась: это ведь правда почти на смерть. Ну, хорошо, американцы заняли почти весь Амур, сожгли Хабаровск, их провезут через единственный несданный город — Комсомольск-на-Амуре. А потом? А если и его займут? Отрежут? Они окажутся в окружении, слева — Китай, но в Китае никто их не ждёт, справа и сзади — море, спереди — враги. Что, если они не смогут удержать оборону? Придётся отходить дальше и дальше, до самого Владивостока, ну а… Дальше? Что потом?       Таня мотнула головой. Глупости. Всё они удержат. Всё будет нормально.       И всё-таки…       Таня посмотрела на яркие искры, взвивающиеся над буржуйкой, поставила кружку на дощатый пол, протянула вперёд ладони и растопырила пальцы, старательно не обращая на Калужного никакого внимания.       Спросить?       Она несколько раз открыла и закрыла рот, будто примеряясь, а потом всё-таки выдала: — А если меня убьют, будет вам жалко?       И испугалась сама.       Калужный, прихлёбывавший кипяток из другой кружки, вдруг закашлялся, едва не облившись, и обернулся к ней. Таня сжалась в комок под цепким, горячим взглядом. У него в зрачках отражался огонь. Тане, правда, казалось, что не отражался — просто горел. — Мать твою за ногу, Соловьёва, спятила ты?! — мрачно выплюнул он, ещё раз обжёгши её взглядом из-под бровей. — Машка спит, — тихо пискнула Таня. — У меня, блин, сейчас ожог бы в полгруди был! Последние мозги порастеряла, — уже беззлобно выдохнул Антон, ставя кружку на пол.       Таня отвернулась, засовывая озябшие руки подмышки. Конечно, спрашивать было глупо, и о чём она только думала, только из головы всё не шёл один-единственный вопрос: и всё-таки?..       И всё-таки, если это случится? Девчонки будут плакать, мама и папа будут плакать, а Антон Калужный — что будет делать он?       Потому что я не хочу, чтобы ты умирала! — Извините, — тихо проговорила она. — Не стоило спрашивать. — Иногда я думаю, вот отец твой — нормальный мужик, в кого ты такая пошла? — пробормотал он.       Таня вздохнула. Нащупала вдруг что-то во внутреннем кармане, рядом с фотографией, осторожно вытащила и увидела Сашкину фенечку. На выпуск было нельзя её повязать, Сидорчук бы оторвал её вместе с Таниной рукой, но теперь-то ничто не мешает Тане носить её. — Товарищ старший лейтенант, — осторожно позвала она, косясь направо. — Ну? — Завяжите мне, пожалуйста. — Ещё чего, — хмыкнул Антон. — Я буду молчать до конца ночи, — заверила Таня, и он быстро посмотрел на неё, ухмыльнувшись. — Я тебе на такой узел завяжу, в жизни не развяжешь. Руку давай.       Таня протянула запястье правой руки, и Антон придвинулся к ней, начал распутывать концы сине-зелёной фенечки. Старательно пытался не касаться Таниной кожи. Наверное, от этого прикосновение вышло таким, что Таня вздрогнула: тёплым, осторожным и до дрожи приятным.       Сердито отвела глаза от его красивых, выпачканных сажей рук. И зачем попросила? Уж вполне могла подождать, пока вернётся Валера. А это… Чувствовать это — неправильно.       Только руку отнять она не могла. — Всё, — нахмурился Антон и вдруг перехватил её запястье, надавил большим пальцем, замер. Таня почувствовала, как бьётся её сердце где-то там, под его пальцами. Руки у него тёплые-претёплые. Потом быстро, не глядя ей в глаза, Антон дотронулся тыльной стороной ладони до Таниного лба и достал откуда-то белые таблетки. — Через пару-тройку дней будем на месте, тебе выздороветь надо.       Она уже собралась что-нибудь ответить, но Антон посмотрел сурово и напомнил: — До конца ночи. Ты обещала мне. Ложись спать.       Таня насупилась. Но, вообще-то, она и правда обещала, так что ей ничего не оставалось, кроме как отвернуться от Калужного, свернуться калачиком и, последовав Машкиному примеру, заснуть. Этим-то она и собиралась заняться. Даже положила голову на руки и глубоко вздохнула. Даже закрыла глаза.       А потом Антон Калужный запел.       Громко сказано, конечно. Неразборчиво, сипло, едва слышно замурлыкал что-то себе под нос, и Таня распахнула глаза так широко, что ей стало почти больно. Перестала дышать, чтобы не пропустить ни одного звука. Он напевал тихо, почти неслышно, но мелодию уловить она смогла и вскоре, разобрав слова, поняла: эту песню она знает.       Только этого человека, кажется, нет.       Таня завороженно слушала, угадывая за невнятными звуками слова. Колыбельную о Христе и ослике напевала им мама в детстве.       И ему?.. — В пещере ослик кушает овёс… — тихо промурлыкал он, наливая в кружку новый кипяток, и замолчал.       Не в её силах было это вынести.       Только поэтому Таня перевернулась на спину. — В яслях лежит Христос, — прошептала она, закрывая глаза. — Что? — тихо отозвался он от буржуйки. — Там такая дальше строчка. Ослёнок носом тянется к нему, звезда глядит во тьму, — совсем уж неслышно сказала Таня. — Вы забыли.       Несколько секунд было тихо; слышен был только далёкий говор и треск дров. Таня уловила шуршание соломы и осторожно приоткрыла один глаз. Антон сидел совсем рядом, сантиметрах в двадцати, и грел руки о железные бока кружки. — Мне не спится, — осторожно пожаловалась она, пытаясь снизу вверх рассмотреть выражение его лица. Антон усмехнулся. — Колыбельную тебе спеть? — У вас хорошо получается. — Это мама нам пела.       «Мама», «нам». Кажется, ни «нас», ни «мамы» у него уже нет. — Тогда расскажите мне, — тихо попросила она. — Что, Соловьёва, — Тане показалось, что он даже слегка улыбнулся, — хочешь выведать все мои тайны? — Буду вас потом шантажировать, — подтвердила она. — Если я расскажу, ты замолчишь на сегодня? — Может быть. — Ну и что ты хочешь услышать? — Можете начать с того, почему стали таким противным, — предложила Таня. — Не родились же вы таким.       Антон оскалился. — Боюсь, это слишком долгая история. — Краткость — сестра таланта. Чехов так сказал.       Он вдохнул.       Таня задержала дыхание, не в силах поверить такому. Да ну, серьёзно? Он серьёзно просто возьмёт и расскажет ей? Что именно расскажет и что именно ей нужно услышать, Таня не очень-то представляла себе. Сейчас он может поведать ей самую страшную тайну своей жизни, а может описать смешной случай из детства, и, кажется, она была бы одинаково рада и первому, и второму. Потому что суть, кажется, не в этом.       Кажется, совсем в другом.       Страшный хмурый лейтенант редко открывает рот, чтобы поведать миру о том, что с ним происходит на самом деле. Его, должно быть, можно пытать — и всё равно не услышишь ни слова.       Да только сейчас пыток нет и в помине; они сидят в теплушке, на полу, накрывшись бушлатами, бок о бок, слушают треск огня и редкий шум проезжающих мимо составов. Они сидят почти перед лицом смерти — два врага, две противоположности, ненавидевшие друг друга, двое усталых, измученных людей — и, кажется, начинают понимать что-то в этой жизни. — Это случилось не сразу, наверное, — пожал плечами он, передавая ей свою горячую кружку взамен остывшей. — Сначала мама умерла. Её подстрелили. — Потому что ваш отец работает в ФСБ? — Таня спросила так тихо, что едва услышала сама себя. — Работал. Да, — Антон качнул головой, чуть отворачиваясь. — Не знаю точно, почему это случилось, он никогда не говорил нам. — Вы… — на секунду она замялась, даже не зная, как сказать, потому что всё вокруг казалось просто сном. — Вы поэтому разрешили мне жить у вас? — Вроде того. Просто… не хотел, чтобы всё это… Не хотел, чтобы они сделали это с тобой, — быстро проговорил он, замолчав. — Ну, потом, после мамы, было ничего. Мы учились не дома, жили в Дартфорде, это к востоку от Лондона. Отец забирал нас на каникулы в Калининград. Он любил нас, но всё-таки… Всё-таки не так, как мама. Он бросил ФСБ, если это только вообще возможно, и завёл свой бизнес, — Антон чуть улыбнулся, будто вспоминая что-то очень хорошее. — Хотел, чтобы мы тем же занимались. — А Христин? — спросила Таня, и получилось даже почти спокойно. Она рассчитывала услышать вместо своего голоса по меньшей мере кваканье, потому что сердце билось в груди оглушающе. — Очень вы любили её? — Очень, — Антон кивнул и вдруг перевёл глаза с огня прямо на Таню. — Только знаешь, Соловьёва, когда любишь человека — ты даёшь ему в руки нож.       И должно быть... Должно быть, поэтому он стал таким. Должно быть, поэтому не подпускает к себе людей ближе, чем позволяет субординация. Просто однажды Антона Калужного слишком сильно ранили, и, кажется, следующая рана станет для него смертельной.       Он нахмурился, но потом, ещё раз взглянув на Таню, вздохнул. — Только не думай, пожалуйста, что я требую от тебя понимания. — Но я понимаю, — прошептала она и порывисто села, оказавшись совсем близко к нему. — И она?.. — Когда я предложил ей уехать со мной в Рязань, она отказалась. Мне не в чем её упрекнуть, — Антон качнул головой и вдруг посмотрел на Таню так открыто и по-детски, что она едва не задохнулась. — Но я так любил её, Таня. Господи, я так любил её.       Несколько секунд она не могла выдавить из себя ни слова — и вдруг спросила, так же, как он, совершенно по-детски, спросила с непонятным для себя, невыразимым, незнакомым ужасом, от которого холодом наливалось всё внутри и пальцы кололо ледяными иголками: — До сих пор?       По ушам ударила тишина, наверное самая громкая за всю её коротенькую жизнь. Потому что если Завьялова — это противно и гадко, но просто так, то Христин… Если это была любовь, что, если… Что, если до сих пор?       Но он усмехнулся. — Хватит с меня этого. Налюбился уже, — пробормотал, поморщившись.       И ей отчего-то стало легче. — Отец сказал нам всем, когда мы были ещё маленькими, сказал в день маминых похорон: «Не вздумайте связаться с армией или любыми силовыми структурами, я вам этого не позволю». Так он сказал. Но годы прошли, и всё, чего я хотел, — это спецназ. И тогда он просто отказался от меня, — хмыкнул он горько. — Сказал, что если уеду — то он мне не отец. — И вы уехали, — констатировала Таня. — Уехал, — Антон кивнул головой. — Упрямство, если хочешь. Захотел сделать по-своему. Уехал без отца и без неё. Больше я их не видел. Об отце иногда говорит Мия, а о Христин я ничего не знаю, — пожал плечами он, вздохнув и продолжив быстро: — Ну, а потом началась война, убили Лёху, это брат мой, и ещё пару миллионов. Конец. Можно без аплодисментов. — Я и не собиралась хлопать, вашему рассказу явно недостаёт художественной силы, — спокойно сказала Таня.       Да только сложно скрывать чувства, которые бабахают внутри, словно салют на День Победы. — А фронт, товарищ старший лейтенант? — А что фронт? — усмехнулся он. — Приедешь и поймёшь всё сама.       Конечно, может, кое-что она и поймёт, но вот личное дело, в котором миллион несостыковок и которое она видела своими глазами — это вряд ли. — Вы связались не с теми людьми, мы всё про вас знаем, — улыбнулась она и указала на Машку, распластавшуюся по Надиной плащ-палатке. — Вон главный следопыт лежит. Вы знаете, что она считает вас американским шпионом? — Вполне в духе Широковой. Неплохая теория, — хмыкнул он, но в напряжении, сковавшем его плечи, Таня увидела: не надо. Значит, на фронте случилось что-то такое, о чём он пока не в силах рассказать. Но сегодня ночь, видно, была какой-то особенной, потому что Калужный безразлично сложил руки на груди и сказал: — Есть вещи, о которых тебе не нужно знать, и вещи, о которых рассказать нельзя. Будь осторожна там, Соловьёва. Меня не будет рядом, понимаешь? Будешь ты и враги, будешь ты и смерть, будешь ты и твоё правительство, которое не всегда можно понять. Ты даришь доверие, а его используют против тебя, — он смотрел на Таню мрачно, чеканя слова. — Ты даришь преданность, а об неё вытирают ноги. Ты даришь единственное, что у тебя есть, — свою жизнь, а она ничего не значит. Ты... ты не понимаешь, Таня. И я не могу объяснить.       Да, наверное.       Наверное, он прав.       Она не понимает и не хочет понимать ничего, кроме очевидного: это — доверие.       Это — всё.       Внутри растёт что-то огромное-преогромное и ужасно тёплое, словно ладони после чашки с кипятком, и оно заполняет её целиком так, что остатки вот-вот выльются слезами. Ощущение, будто всё это время она висела в воздухе и ноги болтались, безуспешно пытаясь нащупать землю, а сейчас Антон подошёл, живой, высокий и добрый, подхватил её под рёбра тёплыми руками и поставил наконец на пол.       Ей ещё никогда не хотелось так крепко стоять на ногах. — Мне стоит сказать спасибо, — улыбнулась она. Подвинулась чуть ближе и положила голову на жёсткую ткань бушлата, так, чтобы не касаться ни его шеи, ни, тем более, лица. Антон даже не дёрнулся. Какой прекрасный прогресс. — Ты думаешь? — выдохнул он. Краем глаза она заметила, что Антон облизнул губы. — Уверена. — Тогда не за что, — хмыкнул он. — Считай, что это была демо-версия жизненной мудрости. Или глупости, не знаю. В любом случае, полную версию вы можете приобрести, только пережив это сами.       И Таня, пожалуй, даже сдержала своё слово: мигом замолчала. Всё, чего ей сейчас хотелось, — это раствориться в тепле, замереть, впитать в себя запах человеческой кожи в нескольких сантиметрах от неё, впитать в себя всё это, потому что скоро не останется ничего.       Бушлат у него жёсткий и чуть щекочет щёку, и вдруг, когда Таня уже почти спит, колоть начинает ещё и лоб. В полусне она понимает, что это, кажется, щетина Антона, закрывает глаза и окончательно засыпает — уже надолго.       Спи, Ан-тон, обопрись на неё, если нужно, потому что она никогда не воткнёт этот нож тебе в спину.

***

      Проснулась Таня уже перед рассветом под перестук колёс.       Едут.       Всё хорошо.       Уже, значит, скоро.       Никакого Антона Калужного рядом не было: его, кажется, вообще не было в их теплушке — может, ушёл к Назарову и парням. Зато по всему полу, положив головы на вещмешки, ящики и доски, дремали девчонки. Тане уже почти не хотелось спать, поэтому она, поёжившись от утренней сырости, скинула с плеч бушлат и укрыла им Валеру, а сама встала и подбросила последние оставшиеся поленья в почти погасшую буржуйку. Наскоро раздула огонь (она уже научилась это делать) и поставила чайник, чтобы, когда проснутся девчонки, им было чем отогреться. — Посижу я с тобой? — Машка, проспавшая богатырским сном всю ночь ещё со вчерашнего обеда, тоже проснулась и подползла ближе к теплу, протянув руки к нагретому железу. Светловолосая, растрёпанная и заспанная, она прижалась к Таниному боку. — Ты не видела, куда ушёл лейтенант? — поинтересовалась Таня. — Видела, он перед погрузкой ушёл к Назарову, кажется, — ответила Машка, обнимая себя за колени, а потом вдруг улыбнулась, сделав всезнающий вид. — Ты не бойся, я никому не скажу. — О чём? — Сама знаешь, о чём, — Машка многозначительно приподняла брови, и Таня вылупилась на неё, нахмурившись. — Да о чём? — Ну какая ты глупая, Таня, — раздосадованно фыркнула Широкова. — О чём, о чём. Ни о чём. Блин, а я так надеялась, что он шпион и я его рассекречу. И мне потом орден дадут! — Ты что, подслушивала? — в свою очередь подняла брови Таня, с укоризной взглянула на подругу и всё-таки не смогла не улыбнуться. Мнительная Машка со своей теорией об американском шпионе веселила её. — Вы просто громко говорили! И я не подслушивала. Я спала. Но это странно. Что получается? Оказывается, он не такой уж мерзкий. Знаешь, я… — она не договорила, отвернулась и сокрушённо вздохнула. — Да нет, ничего.       Очень интересно. Должно было произойти что-то поистине страшное, чтобы заставить Машку Широкову грустно вздыхать и тосковать. — Ну, чего ты, Машуня? — чуть улыбнулась Таня, пригнув голову Широковой себе на плечо и гладя её по светлым волосам. — Что за хандра такая? Неужели из-за того, что Калужный не шпион? Разве можно перед фронтом оружие у себя из рук выбивать, а? — Но мне так грустно, что я могу сделать? Обычно, когда мне грустно, я ем творог, но здесь его нет! — вздохнула она. — Мне ведь девятнадцать лет! — Вот уж горе так горе. — Да нет! — Машка выпрямилась и взглянула на Таню горящими глазами. — Нет, не то. Вот посмотри, — она махнула рукой на спящих девчонок, чуть не убив Таню и едва не уронив чайник. — Смотри! Вот Валера. У Валеры есть Миша, и лейтенант Назаров тоже есть... — Ей не нужен лейтенант Назаров, — поправила Таня. — Да всё равно, — отмахнулась Машка. — Вон Надя. У Нади вообще есть муж! — Он не пишет ей седьмой месяц. — Это всё равно, вон Настя Бондарчук, у неё парней столько, что я до такого числа сосчитать не смогу, вон Арчевская, у неё Костя, жених, есть. И у тебя! — Что у меня? — насторожилась Таня. — Да всё у тебя, и Денис твой этот... — Он не мой! — … и этот ещё тоже! — Ты что, на Марка намекаешь? — закатила она глаза. — Да нет! Ну да всё равно это, всё равно. Таня, ну-ка посмотри на меня, — вдруг серьёзно сказала она и взяла Танины ладони в свои. — Ну, посмотри, скажи честно. Очень я некрасивая? — Господи, глупая ты моя, ну что ты…       Машина голова снова оказалась на Танином плече.       Господи, и пришло же в голову этой чудесной девушке, что она некрасива! Потому, что за ней табунами не бегают парни, как за Завьяловой? Потому, что она слишком умна и непосредственна для огромного количества ничего не понимающих в женщинах болванов? Потому, что ещё не появился тот, кто разгадает и по достоинству оценит эту неординарную, чистую, детскую натуру? — Дурочка ты, Машка. — Я просто хочу, чтобы меня полюбили. А за что меня любить? Я ведь… — она всхлипнула, — ты думаешь, я не понимаю, что я не такая, как все? Я чувствую, я отличаюсь, и чего-то во мне нет, что есть во всех. За что меня тогда любить? — Любят просто так, Машенька, — вздохнула Таня, улыбаясь и приглаживая Машкины волосы. — Знаешь, что? Я уверена, что на фронте полно хороших парней. И знаешь, что? Самый лучший совершенно точно потеряет от тебя голову. — Правда? — Машка нахмурилась, вытирая выступившие слёзы, и Таня ощутила острую нежность где-то в горле. — Ну конечно. Тебя увидит какой-нибудь лейтенант и... — Нет, мне не надо лейтенанта, — испугалась Машка. — Он же старый! Я так хочу... Больше всего я хочу, чтобы меня полюбили за «просто так», — в последний раз всхлипнула она. Таня пригладила её спутанные волосы, достала из кармана платок, вытерла Машкино мокрое лицо. — По-другому и быть не может, — заверила она. — Ну, смотри, вот и чайник закипел. Давай, попей горячего, тебе согреться нужно. — Лисёнок? Вы уже встали? Что, едем? — к ним подползла Валера, едва разлепив глаза. — Ну, как ты себя чувствуешь?       Девочки начали просыпаться.       Начинался новый день, шестое апреля, пять тринадцать. Теплушки, санитарные вагоны, гремящие платформы с военной техникой, укрытой брезентом, весело стучали колёсами, унося людей всё дальше и дальше от дома. Бесконечные поезда шли с запада на восток.

***

      В ночь на восьмое апреля, судя по слухам, разведка доложила какие-то важные новости, и началась срочная погрузка.       Люди, ехавшие вперемешку, были чётко распределены по маршевым ротам; в полчаса всё погрузили, и состав тронулся. Теплушки шатались, их бросало из стороны в сторону, как ветхие судёнышки в штормовом море. Казалось, что дощатые стены вот-вот развалятся и рухнут. Всё скрипело, грохотало и мчалось с огромной скоростью по направлению к Амуру, куда вот-вот должен был приблизиться фронт.       Никто уже не спал; все сидели, согнув ноги в коленях и придерживая руками винтовки. Лица были серьёзные и усталые.       В половине четвёртого утра поезд остановился. Задремавшие проснулись, те, кто не спал, встрепенулись и нахмурились. Дверь теплушки открылась, и из серой темноты в неё запрыгнул капитан Коваль, краснощёкий украинец из Харькова, командир третьей роты. Пахнуло гарью и дымом. — Что, девчушки, страшнувато трохи? — нараспев проговорил он и улыбнулся. — Почему стоим, товарищ капитан? — строго спросила Надя, сдвинув брови.       Девчонки высунули головы на улицу. Воздух был тёмный от дыма, и в предрассветных сумерках были видны только полыхающие вдалеке дома. — Бомбёжка, — мрачно пробормотал парень, спрыгнувший из соседней теплушки на землю. — Горин это, — пояснил Коваль. — Уже километров пятьдесят осталось до Комсомольска, девчушки, потрибно до свитла успеть. Кажуть, там бомбить могут. Шпалы загорелись, зараз поменяют и поедем. Ничего не потрибно вам? — Ничего, товарищ капитан, спасибо, — нестройно ответил хор голосов. — Ну, добре, побегу. Ничего, ничего, всё сейчас починят, — успокоил он. — Молодцы вы, как поедем, держитесь друг за дружку, трусити може. У Комсомольска всё время бомбят, да только звон один, ничего страшного. — Да мы и не боимся, товарищ капитан, — ответила за всех Надя. — Скорее бы приехать только. — Ну, значит, поторопим машиниста, скажем, наши девчата швидше в бой хочут! — улыбнулся он. — Ничего, ничего, приедем, девчушки, глазом не успеете моргнути. Ось побачите, до вечера на месте будемо.       Дверь Коваль закрыл, чтобы к ним не шёл дым, и они остались сидеть при тусклом свете маленького окошка. Хотели поговорить — не говорилось. Маша попробовала затянуть песню, но её прервали. Теплушка погрузилась в полутьму и тишину, изредка нарушаемую гудком паровоза или криками рабочих, меняющих шпалы.       Таня закрыла глаза. Калужного от них куда-то забрали, и временами становилось чуть-чуть страшновато, особенно когда где-то очень далеко ухали снаряды.       Руки сами в сотый раз обтирали рогожей винтовку, проверяя каждый выступ и каждую деталь. Было неспокойно, ни о чём не думалось. — Страшно, лисёнок? — рядом присела Валера, положив на колени свою СВД. Таня внимательно посмотрела на подругу: лицо её было хоть и бледным, но решительным и твёрдым. — Тревожно чуть-чуть, — постаралась улыбнуться Таня, потому что знала: если она захандрит, то Валера — вдвое. — А я так думаю, — лихорадочно зашептала Валера, — я думаю, что бояться нельзя. Миша не боится, и я ради него должна не бояться.       В ответ Таня только сжала её холодную руку.       Неожиданно, заставив всех вздрогнуть, прозвучала команда начальника состава: — По вагонам!       Теплушки снова затряслись, и к грохоту их колёс примешивался грохот снарядов где-то южнее. Поезд мчался вперёд, стараясь успеть проскочить Комсомольск до рассвета.       В четыре двадцать сделали ещё одну остановку, и на этот раз к ним заглянул Назаров, слегка осунувшийся, усталый, но бодрый. — Из вагонов не выходить, стоим совсем недолго, набираем воду из водокачек, — предупредил он. Взглянул на Валеру. Валера — на него. — Скоро уже проедем, товарищ лейтенант? — Скоро-скоро. Ждём команды. Не бойтесь, километров пять проскочить всего, дальше уже наши пойдут, — улыбнулся он и обернулся на оклик откуда-то снаружи. — Но потрясти может. Ничего, а? — Мы не боимся совсем, товарищ лейтенант, — строго ответила Машка. — Вы нас за маленьких не держите. — Что ты, и не думал, — улыбнулся он и выскочил. — Садитесь к стене, девочки, прислоняйтесь друг к другу, — сказала Надя и нахмурилась. — Всего ничего проехать.       Поезд снова тронулся. Всё время пахло гарью и серой, теплушка наполнилась синеватым дымом, в котором было трудно дышать. Стоял постоянный монотонный гул артиллерии, прерывавшийся отдельными взрывами где-то совсем неподалёку. Состав шёл быстро, ветер трепал волосы и забирался под одежду, заставляя ёжиться и теснее прижиматься друг к другу. Вдруг что-то ухнуло так близко, что их и правда тряхануло, вся теплушка будто подпрыгнула и вздрогнула, и у Тани заложило уши. Но поезд не останавливался, и бабахало рядом всё реже и реже. Воздух постепенно очистился, и стало легче дышать. — Кажется… Кажется, проехали? — робко спросила Лена Нестерова, почти слившаяся с досками. — Похоже на то, — Надя нахмурилась и вздохнула. — Слава богу, девочки. — Слава богу, — вдруг на удивление стройно и громко отозвался взвод.       После Комсомольска они уже не останавливались ни разу, и составы на полной скорости мчались на юго-восток. Воспользовавшись недолгим сравнительно ровным участком дороги, на котором не так уж трясло, Таня написала коротенькое письмецо отцу: «Пишу с дороги. Всё хорошо. Холодно всё время очень, мечтаем о солнце и тепле. Но ты не беспокойся, пожалуйста. Скоро прибудем на место, и тогда сообщу тебе номер полевой почты…» — Скоро мы приедем, Наденька, как ты думаешь? — на секунду отложив карандаш, спросила она. — Должны, — кивнула Надя, но сдвинула брови. — Уже километров семьдесят проехали, совсем скоро, должно быть. Только что-то здесь для фронта слишком…       Её прервал громкий хлопок где-то совсем рядом, а за ним ещё один и ещё. Таня зажала уши, напрочь забыв про письмо и чувствуя только нестерпимый гул в голове. Ощущение было такое, что стреляют по ним, что в следующую секунду снаряд угодит прямо в крышу теплушки и разнесёт всё к чертям. Но хлопки уходили всё дальше и дальше, и звон в голове проходил. — Слишком тихо, я хотела сказать, — Надин голос больно резанул по ушам.       В четыре тридцать дня поезд встал, и через два часа был получен приказ разгружаться.       Таня, быстро проверив комплектацию вещмешка, спрыгнула на отсыревшую после недавних дождей землю, вздохнула полной грудью, оглянулась и невольно вздрогнула. Вокруг не было ничего страшного. Под её ногами были плиты станции, сквозь которые давно проросла трава, перед ней и за ней, насколько хватало глаз, — хвойный лес и поле, изрытое глубокими воронками. И сотни похожих на муравьёв людей в одинаковых серо-зелёных бушлатах, заполнивших собой весь поросший травой перрон.       Сколько из них не вернётся домой?       Таня упрямо мотнула головой и схватилась руками за бушлат кого-то из девчонок, чтобы не потеряться.       Всё будет нормально. — Слушай мою команду! Разгружаемся, разгружаемся! — кричали где-то впереди, но Таня не понимала где и даже не видела того, кто кричал, за серыми спинами. — Поезд не задерживайте, быстрей!       Им оставалось только держаться друг за друга и смотреть, привставая на цыпочки, как парни один за другим спрыгивают из вагонов на землю.       На несколько секунд Таня закрыла глаза. Вспомнилась первая бомбёжка в Санкт-Петербурге, жуткая давка у метро, голоса сотен людей. Только тогда среди них она слышала ещё один — голос, зовущий за собой, удерживающий её от страха, сковывающего тело, голос, за который можно было зацепиться, словно за спасательный круг посреди бушующего океана.       Таня бы отдала многое, чтобы услышать его снова. — Третья рота, быстрее! Под бомбёжку хотите попасть?! Шевелитесь!       Ждать, видимо, придётся ещё долго, так что девочки, подсунув вниз вещмешки, сели на землю. Тане не хотелось открывать глаз.       С закрытыми глазами Таня видела перед собой освещённую золотистым светом фонарей широкую спину лейтенанта в промокшей от пота тельняшке. Таня, будто в замедленной съёмке, смотрела на его подрагивающие плечи и свои руки рядом с ними, а потом и у него на груди, чувствовала тепло и видела первый снег за окном. Таня чувствовала под пальцами тёплую, чуть влажную кожу, пахнущую этим снегом.       Но снега не было, и не было лейтенанта.       Всё, что теперь осталось у Тани — это пыльный вещмешок за плечами и винтовка в руках.       Несколько попуток уже было поймано, но до них очередь всё никак не доходила, и сидели они на перроне уже второй час. Наконец, услышали голос Калужного и увидели его самого. — Везёте, да? Хорошо. Сколько? Семерых? — он стоял у кабины большого грузовика и говорил с шофёром, а потом обернулся к ним и помахал рукой. — Идите сюда, быстро! Ну, Сомова, Широкова, Ланская, быстрей!       Надя быстро вытянула из общей кучи семь человек, среди которых оказалась и Таня. На всякий случай простились с остальными. Калужный подсаживал их в грузовик, кузов которого был полон каких-то ящиков и коробок. Наконец запрыгнул сам. — Ну что, девчата, будем прощаться? — он коротко улыбнулся, и Таня закрыла глаза. Слишком ужасно звучало. — Не знаю, куда я попаду — может, в ближайшее время и не увидимся.       Сердце внутри дрогнуло и ухнуло вниз, лишь чудом уцепившись за рёбра. Таня быстро распахнула глаза, поморщившись от рези в них, и обернулась: девчонки висли на Калужном так, будто он был их последней надеждой.       И он, подумать только, быстро обнимал каждую из них в ответ. — С Богом, с Богом, — бормотал он. — Ну, идите сюда, все, все идите. Соловьёва, Бондарчук, Сомова, быстро сюда, я сказал!       Сдавливаемые со всех сторон, девчонки сбились вокруг Калужного, и он, крепко схватив за локти Машку и Валеру, быстро и громко заговорил, пытаясь перекричать шум грузовиков и общий гомон: — Значит так, раз уж в такую фигню влезли, нюни не распускать, ясно? Чтобы я не слышал, что курсанты ПВВКДУ чего-то испугались. Это понятно? Куда не просят, не суйтесь, сидите, где велено, осторожны будьте, — он мельком взглянул на Широкову и вздохнул. — Ос-то-рож-ны, Широкова, ясно тебе? Упаси вас бог в разведку проситься или ещё куда. Куда не надо, не ходить, по лесам самим не шастать, можно на разведку вражескую наткнуться или на снайперов. Я в шестом батальоне, это всего километров пятнадцать, если смогу, скоро приеду, навещу. Чтобы все до этого момента живы и здоровы остались. Это понятно вам? В плен не попадать, держаться вместе...       Он говорил ещё и ещё, но Таня с трудом разбирала слова.       Таня смотрела на человека, которого знала уже столько времени и не знала совсем. Он говорил, глядя на кивающих девчонок горящими внимательными глазами, стараясь каждое своё слово вырезать в их памяти, и почему-то Таня была уверена: у него получится. Они будут помнить его слова ещё долго-долго.       А она… Она знала, что ей уже в жизни не забыть часто вздымающейся груди, напряжённой линии плеч, тонких, красивых рук, поминутно сжимающихся в кулаки, россыпи тёмных маленьких родинок у шеи. И глаз, что каждые несколько секунд останавливаются на ней, будто умоляя запомнить, быть осторожной, не пропасть, не сгинуть в этих лесах, этих чудесных тёмно-карих глаз ей никак не забыть.       Таня ещё стоит на перроне, но уже знает: все дни, что ещё ей оставил Господь, она будет помнить.       Каждую минуту, что осталась ей, она будет помнить и волноваться о нём. — Ну, иди сюда, дурная твоя башка, — Калужный быстро обнял Машку, потрепав её по загривку. — Ланская, это от Назара письмо, на, на, бери, можешь сжечь потом, если хочешь, мне всё равно. Сомова, смотри за ними за всеми, станется с них! Осипова, Бондарчук, сырость не разводить, уяснили? Еду запасайте, даже если очень есть хочется, припрятывайте хоть что-нибудь. И ещё, девочки, — Антон вдруг на секунду замер, прикрыв глаза и нахмурившись, потом оглядел всех и сжал губы. — Убивать сложно. Особенно вначале. Особенно... вам. Просто запомните раз и навсегда: война — безжалостная вещь. Либо вас убьют, либо вы убьёте. Сострадание — это самоубийство. Враг, которого ты не убил прямо сейчас, через секунду убьёт тебя.       А потом он просто посмотрел на неё.       А она — просто на него.       Они стояли напротив, в двух шагах, пожирая взглядом друг друга, но никто не решался сделать шаг, крохотный шаг навстречу.       Трусость?       Оба боялись, что оттолкнут друг друга?       Глупые.       Все остальные как будто исчезли, потому что ничем другим объяснить то, что она услышала его шёпот, Таня не смогла. — Ну, иди уже.       И Таня, подумать только, пошла, и шагнула, и вмиг из почти солдата обратно превратилась в слабую, глупую, маленькую девочку. Ей было уже всё равно, красный ли у неё нос, удобно ли Антону, когда она так сильно прижалась лбом к его шее и уцепилась руками за воротник бушлата.       Она жива.       И он жив.       Разве нужно что-то ещё?       Тон что-то шептал, быстро, почти неслышно, и из общего потока слов Таня поняла только одно: «Всё будет хорошо». И поверила — не могла не поверить. Всё в этом голосе, всё в этом человеке давало ей ощущение надежды. У него очень, очень тёплые ладони, он вообще — сплошное тепло. И это хорошо. И этому веришь. — Мы будем живы, Соловьёва, мы будем, вот увидишь, — её лицо жёстко взяли в ладони, обхватили, заглянули в глаза. — Мы выживем, Соловьёва, однажды откроем глаза и подумаем, что это было страшным сном.       И Таня кивнула, не сдерживая ни подступающих слёз, ни всхлипов, и на секунду ей показалось, что он на самом деле прижмётся щетиной к её щекам и поцелует, правда, по-настоящему, но Антон снова прижал её к бушлату — и Таня была так благодарна.       А потом он исчез, она не поняла, куда и как, но только, когда открыла глаза, Антона рядом не было.       Более-менее осознавать происходящее вокруг она начала на дощатом грязном полу кузова, зажатая между Валериным боком и бортом. В последний раз промелькнули у Тани перед глазами поезд, перрон, люди в бушлатах, и грузовик, немилосердно трясясь, въехал в лес.       Их подкидывало на ухабах так, что на каждом повороте Таня рисковала вывалиться на борт. Грузовик в мгновение обступили сумерки, и она поёжилась, цепляясь за Валеру. Лес, проносящийся мимо, был смешанным: то в полосе мягкого вечернего света мелькал белый забор берёз, то вырисовывались ветви осин и тёмные силуэты елей, похожих на большущие муравейники, то поблёскивала золотом сосна. И всюду, где только лес становился пореже, лежали на земле золотые холсты солнечного света.       Парки и леса в Москве или Питере, где они частенько гуляли с девчонками, были, кажется, такими же и всё-таки чем-то отчаянно отличались. Лишь проехав километров десять непрерывного леса, Таня поняла чем. Здешняя природа была красива какой-то другой, не европейской, а древней, дикой, заброшенной, дивной красотой, будто пришла из какой-то сказки. Казалось, стоит спрыгнуть из грузовика, сделать несколько осторожных шагов в гущу деревьев — и перед взглядом предстанет избушка на курьих ножках, а из-за ближайших кустов выглянет Серый Волк.       «Да только Серый Волк здесь — вполне реальное существо, которое запросто может сцапать тебя», — напомнила себе Таня. — Удивительно, правда? — шепнула она Валере, и та, чуть задремавшая, приоткрыла глаза. — Ты про лес? — Ага. — Удивительно, — подтвердила Валера, жмурясь. Посмотрела на Таню, будто хотела что-то сказать, но промолчала. На мгновение закатное золото блеснуло в её глазах, и Таню будто обожгло.       На несколько секунд она замолчала, переваривая ощущения и мысли. Попыталась остановить взгляд на убегающих деревьях, заметила слева поваленные осины и огромную воронку от бомбы.       Она никогда не сопоставляла у себя в голове Антона Калужного и Валеру. Они существовали для неё параллельно, две огромные частицы её жизни, и Таня никогда не думала, что когда-то может настать день, когда придётся выбирать. Это… Это как правая рука и левая, как видеть и слышать.       Но Таня, Таня-то чувствовала его лицо, его руки, его голос, Таня знала, что это для неё значит, а Валера? Валера, раскрыв рот, широко открытыми глазами смотрела, как её лучшая подруга, которую она, кажется, знала, как облупленную, у всех на глазах обнимала злобного (чуть подобревшего только в последнее время) лейтенанта, американского шпиона-мучителя, принесшего им столько бед. Обнимала и плакала.       Валера — это Валера, и это всё, что у неё есть. Тане на секунду стало ужасно стыдно, что всё это время она молчала. Что не рассказала ей ещё тогда, в далёком ноябре, когда он сжал её горло пальцами, что молчала потом, раз за разом ругаясь с ним в пух и прах, что врала, будто живёт в Уфе, хотя на самом деле умирала от боли по погибшей сестре у него в квартире. — Сердишься? — коротко спросила она. Валера повела плечом, быстро покачала головой и нахмурилась. — Нет. Нет, конечно. Просто... Не понимаю.       Грузовик подпрыгнул на корне, звякнули пустые гильзы, и вдруг где-то южнее ухнул разрыв, завизжал миномёт, затрещали деревья (одно, кажется, упало), показался дым. Девчонки втянули головы в плечи, прижались ближе к бортам и к полу. Таня, всякий раз заслышав пробирающий до костей лязг миномёта, чувствовала, как внутри всё противно колет и как живот сводит противным чувством, будто перед уколом. Схватившись за борт, она попробовала привстать, чтобы разглядеть хоть что-то, но едва не кувыркнулась вниз. — Эй, девчата, не боись, пристреливаются тильки! — окликнул их Коваль из кабины, с трудом перекрикивая мотор, и на миг Таня увидела его весёлое, розовощёкое лицо. — Эм сто двадцать палит, гнида, ну да Черных его быстро засечёт, каша така буде, что хоч уши ватой затикай! — Он же… Он же такой Калужный! — Валера, пользуясь минутным затишьем, придвинулась к Тане ближе и внимательно посмотрела на неё. — Таня, я просто хочу понять. — А в нас не попадёт, товарищ капитан? — тихонько пискнула Нестерова сзади.       Тут грохнуло совсем рядом с правым бортом, Таня быстро пригнулась к полу и пригнула туда же Валеру, ощутив лёгкий звон в ушах; пронзительно завизжала Вика, грузовик подпрыгнул так, что винтовка подлетела и больно стукнула Таню по челюсти. — Держитесь, тримайтеся, девчата, даже и не начали ще! — добродушно отозвался спереди Коваль.       Машка села первой, неодобрительно оглядев до смерти напуганную Вику. — Чего орёшь, как степная утка?! У меня ухо заложило. — Что, начнётся сейчас, да? — прошептала Валера, цепляясь за Танин локоть. — Как громко! — То, что Калужный — Калужный, автоматически не делает его монстром, — продолжила Таня прерванный разговор. Беспокойно огляделась по сторонам. Лес становился реже, всё чаще попадались полянки и овраги, и если хорошенько вытянуть шею, то далеко впереди можно было разглядеть окутанное дымом, изрытое, более-менее открытое поле с нечастым забором деревьев, по которому маленькими зелёными точками сновало несколько человек. — Что, подъезжаем? — Валера явно занервничала и заёрзала. — А про него… Не суди книгу по обложке, это всё ясно, но он такой… Он же смеётся вечно над нами и издевается. Ты такая умница, такая чудная. Мне кажется, что он потянет тебя на дно.       «Ну конечно же, нет!» — заявить бы с уверенностью и улыбнуться, успокоить Валеру. Ну конечно же, нет, конечно же, он чудесный, милый, добрый, ездит на розовом пони и питается сахарной ватой.       Да только в глазах Антона Калужного она видела такую бездну, что просто не смогла заставить себя открыть рот и произнести эти слова. В глазах Антона Калужного столько тёмного страха, что его не вылечишь простыми словами; иногда Тане казалось, что не вылечишь никак. И Валера… после всего, что натворила Таня, пожалуй, она имеет право знать правду. — Я знаю, — кивнула Таня, поймав на себе удивлённый взгляд. — Я правда знаю. Наверное, ты права, и я пойду на дно с ним. Но Валерочка, Валера, — она умоляюще посмотрела на подругу. — Только там я могу нормально дышать. Ты осуждаешь меня, да? Осуждаешь? — Да у нас целый мир судей, — отмахнулась Валера и коротко улыбнулась. — Мне правда сложно понять, может и совсем не пойму. Но, может, друзья нужны для того, чтобы просто принять?.. Иди сюда, лисёнок. Мы никогда, никогда-никогда не будем ругаться, правда ведь? — пробормотала она Тане в плечо. — Никогда-никогда. — Ну, глуши мотор! В траншею заехать хочешь, что ли? Чай не гильзы одни везёшь! — добродушно закричал Коваль, грузовик зафырчал, начал тормозить, и Таня, вытянув шею, смогла оглядеться.       Всё вокруг было… было странным. Совсем не таким, каким она себе представляла, и уж вовсе не таким, как было нарисовано в учебнике по тактике.       Большое, широкое поле будто вздыбилось. Пахло дымом, и, куда ни взгляни, всё было изрыто окопами, траншеями, ходами сообщений, везде высились холмики блиндажей и свежие насыпи. Где-то совсем рядом, но не понятно где, громко кричали люди, ворчала какая-то техника, и Таня, вцепившись в доски грузовика, чувствовала, как её сердце потихоньку уходит в пятки.       Потому что она не понимала абсолютно ничего.       Грохнуло совсем недалеко, в сотне метров поднялся чёрный столб земли, и откуда-то сверху закричали: — Командира батареи на связь!       Несколько рослых мужчин, которых Таня увидела, опасливо выглянув из-за борта, будто ни в чём не бывало начали разматывать какие-то провода, подавать их наверх, и спустя несколько секунд, подняв голову, Таня разглядела в верхних ветвях большой толстой сосны небольшую дощатую площадку, откуда свешивались чьи-то ноги. — Товарищ подполковник, капитан Черных на связи! — быстро отрапортовал один из мужчин, передав другому, который стоял на шаткой деревянной лестнице, трубку рации. — Черных, что у тебя там?! Ослепли, что ли, вы по какому квадрату бьёте? Квадрат семнадцать три! Ну раз поняли, выполняйте, чтобы ни одна гадина не прошла, у них там главный расчет, вашу мать, вы нас без батареи, что ли, оставить хотите, Черных?! Как бы они сейчас по нам…       Тане бы хоть минутку, чтобы хоть что-то понять, чтобы осознать, вспомнить, но этой минуты ей никто не дал.       Её будто ударили по ушам с двух сторон, разом, потому что звук куда-то пропал: остался только оглушающий звон и ужасная, раздирающая сознание боль. Тане подумалось, что конец, должно быть, настал, потому что в жизни так не бывает. В жизни не застилает дымкой глаза, в жизни не пригибает к земле какая-то неведомая сила против твоей воли.       В десятке метров, на пригорке за блиндажом, взметнулся фонтан земли и дыма, и звука Таня не услышала. Падая на пол, успела разглядеть на лицах, бледных лицах девчонок то же выражение животного ужаса, что испытывала она сама.       Что это? Где стреляют? Почему голову будто раскололо изнутри, почему Таня не может не то что встать — не может даже пошевелиться?       Она училась два года, а потом ещё три месяца, десятки раз была на учениях и слышала, как хлопают снаряды, так почему она чувствует себя крохотной песчинкой, которая вот-вот будет раздавлена?       ПОЧЕМУ ОНА НИЧЕГО НЕ ПОНИМАЕТ?       Ну, слабачка, ну же, вставай! Не сейчас, поднимай голову, вставай, ты жива, и ты знала, куда идёшь!       Огромным усилием воли разлепив веки, Таня увидела в двух сантиметрах от себя пыльные доски. Попробовала подняться, хотя бы поднять глаза — не получилось. Сердце тяжело стукнуло и будто замерло совсем, когда рядом снова раздался разрыв. Оказывается, она ещё что-то слышала, и новый хлопок снова разорвал её голову изнутри. — Выйт… машины!.. Вы… то… таки... обще?       Господи, Господи, Боже, как страшно, мамочка, милая…       Нельзя, нельзя поддаваться этому, потому что если она не справится с этим сейчас, то не справится уже никогда! Вставай! Вставай!       Таня заметила сначала грязь под своими ногтями, землю и песок на пальцах, потом — чьи-то пыльные берцы, и всё это медленно и неразборчиво. Дым где-то впереди, бегающие люди, воронки и совсем близко к кузову — чуть растрёпанную черноволосую взрослую девушку со строгим, почти злым выражением лица, которая, не переставая, что-то кричала, да только звуков Таня не могла разобрать.       Надо вставать, вставай!       Мамочка, родная, почему же так всё гремит?       Сзади что-то треснуло, но Таня втянула голову в плечи и, пошатнувшись, села, поползла вперёд, едва не свалилась, пытаясь спрыгнуть на землю, но всё-таки спрыгнула, ухватившись обеими руками за борт, и выпрямилась.       Небо серое и горит. Никакого солнца не видно.       Мамочка, как же страшно!       Постаралась сфокусироваться на твёрдом, правильном лице девушки перед ней, ощупала левой рукой винтовку, потому что опустить глаза вниз не могла — сразу бы свалилась. Очень кружилась голова. Хотела объяснить, что они пополнение и что им нужно доложиться начальству. Что из этого получилось, Таня так и не услышала. Кажется, из грузовика начали выпрыгивать девчонки, потому что она почувствовала, как сзади завибрировала земля. А может, это ударило ещё раз — просто ничего больше Таня не слышала.       Когда она увидела новый фонтан земли впереди, за сосной, руки сами собой потянулись к голове, и снова непреодолимая сила надавила сверху, пригнула Таню к земле — но она не легла. Тряхнула головой, чувствуя, что правое ухо, кажется, начинает слышать. Постаралась стряхнуть с волос землю и песок.       Черноволосая девушка с тонкими полосками бровей внимательно и строго взглянула на неё. — Какое ещё пополнение? Снайперы? Почему так рано? — услышала Таня её низкий голос будто сквозь толщу воды. — Ладно, выходите быстрее! У меня дела и помимо вас есть, живей, живей. Приехали они. Успокойтесь, просто пристрелка, нашли чего бояться. Каждый день такое. Пошли, доложитесь комбату.       Всё вокруг ещё не приобрело достаточно чёткие и понятные контуры, и слова старшего сержанта (судя по лычкам, это была она) до Тани тоже как следует пока не дошли. Она сделала несколько шагов вперёд, чуть не свалилась в какую-то траншею, оглянулась вокруг в поисках девчонок, нашла их в паре метров от себя, сбившихся в стайку и жмущихся друг к другу. Подошла к Валере, ободряюще толкнула её плечом, встала рядом.       Канонада затихла, только изредка дальше, за лесом, раздавались отдельные выстрелы. Танины уши потихоньку начали слышать, и первым, что они уловили, был низкий, громкий мужской голос: — Ну, видел, как, а? Молодец Черных, и ребята у него что надо. Жаль Козловского только. — Товарищ майор, да ведь цели были уже пристреляны с утра. — Я, Лыткин, думаешь, не знаю, что у нас на батарее делается? Знаю, что пристреляны! Ну так теперь пристреляны ещё лучше!       Старший сержант, а за ней и Таня с девчонками подошли к той самой сосне, с которой ещё недавно свешивались чьи-то ноги. Рослый парень с чёрными усиками, тот самый, что подавал наверх телефонный кабель, тихо присвистнул, посмотрев на них. — Я тебе сейчас так посвищу, Исаев, что неделю из окопов вылезать не будешь, — быстро отозвалась черноволосая сержант, строго взглянув на него из-под бровей.       С лестницы, ведущей на верхнюю площадку, спрыгнул маленький молодой офицер, почти мальчик, со смуглым курносым носом. За ним с точно такой же лёгкостью на земле оказался высокий и широкий в плечах майор с благородным усталым лицом и слегка поседевшими, коротко остриженными висками. — Рутакова? Ты чего тут? Ну, видела? Комар носа не подточит, — добродушно обратился он к девушке-сержанту. — Вот приказ о наступлении будет, тогда вспомните своего комбата. С утра, видите ли, пристреляны. Придёт приказ, и не придётся драгоценное время на повторную пристрелку тратить. Колдун вернулся? — Так точно, товарищ майор, ещё утром. Я пришла вам передать от него, — она быстро вытащила из кармана конверт. — Хорошо. Скажи, пусть ко мне зайдёт, карты со вчерашнего дня не ориентировали. Лыткин, Черных мне из-под земли достань.       Молоденький офицер браво приложил руку к козырьку кепки и думал было со всех ног кинуться исполнять поручение, но в этот момент посмотрел на них, нерешительно построившихся в десятке шагов, и замер. Несколько раз хлопнул большими глазами, открыл и закрыл рот.       Таня поёжилась, чуть пригибаясь от далёкого разрыва где-то сзади. И чего так пялятся на них? — Товарищ майор, кажется, снайперов привезли раньше, чем мы думали, — услышала она голос сержанта. Надя кашлянула, сделала знак, и все как-то сразу выпрямились, отряхнулись, заправились. Это ведь их самый первый командир здесь, и нужно предстать перед ним в соответствующем виде. — Снайперов? Очень хорошо, — кивнул майор, но их так и не увидел. — Попова убили с утра, никого почти не осталось. Очень вовремя. Ну, показывай, посмотрим на них. Ещё бы разведчиков прислали, а? Ну, не болтай, показывай.       Девушка — судя по всему, старший сержант Рутакова — молча наклонила голову в знак согласия, отступила в сторону и указала на них. Таня выдохнула, чуть тряхнула головой, прогоняя остатки тумана, и выпрямилась.       Всё вокруг притихло, только где-то далеко стреляли да ветер шумел в верхушках ближайших деревьев, раскачивая их. Ни сержант, ни майор не говорили ни слова, поэтому Таня искоса посмотрела на них.       Недавно растянутый в довольной улыбке широкий рот майора стал одной прямой линией; его тёмные брови сошлись на переносице, нижняя челюсть чуть выдалась вперёд. Глаза, красивые, умные, смотрели на них, кажется, почти спокойно, только длинная травинка, которую он жевал, замерла и упала на землю. — Это что такое, сержант? — тихо, не отводя от них взгляда, спросил он.       Надя сделала, как и полагается, несколько строевых шагов вперёд, приложила руку к козырьку кепки и доложила: — Товарищ майор, снайперский взвод для прохождения дальнейшей службы прибыл. Командир взвода сержант Сомова.       Майор быстро отодвинул оторопевшую Надю рукой и сделал несколько шагов по направлению к ним, остановившись совсем рядом. Девушка-сержант безмолвно последовала за ним. Что, все его так боятся, что ли?       Ещё несколько секунд стояла тишина. Даже стрелять, кажется, перестали. — Это что за детский сад, Рутакова?! — заревел майор, прибавив несколько замысловатых армейских ругательств. — Это что такое?! — Не могу знать, товарищ майор, только сейчас приехали, я была не осведомлена. — Это что, мать вашу, приехало?! Где снайперы?! Ты, — он тыкнул пальцем в белую, как снег, Машку, стоящую справа от Тани. Та вся затряслась, сделала шаг вперёд, несколько раз открыла и закрыла рот, глядя на майора круглыми от страха глазами, и в итоге пропищала абсолютно не своим голосом: — Младший сержант Широкова! Маша... — Сколько лет?       Несколько секунд Машка пребывала в полнейшей панике, что легко было определить по её постоянно теребящим край кителя пальцам, сделала движение, будто хотела обернуться к Тане, но от страха не смогла даже отвести от майора глаз и в итоге промямлила: — Так девятнадцать...       Таня внутренне подобралась, думая, что сейчас этот высокий человек снова станет кричать им в лицо, но майор закусил нижнюю губу, обвёл взглядом всех семерых девчонок, плюнул на землю и пошёл прочь в направлении ближайшего блиндажа. Черноволосая девушка быстро пошла за ним. — Товарищ майор, что прикажете с ними делать? — Да чёрт с ними, отдай напополам Колдуну и Миклашевскому, пусть возятся, если есть охота, — зло ответил майор, потом остановился, нахмурился, ещё раз оглянулся на них и негромко сказал сержанту, тяжело вздохнув: — Цирк какой-то, честное слово. Ну и куда их? Пристрелят сейчас, а мне как с этим потом? — махнул рукой и пошёл дальше. За ним быстро-быстро засеменил молоденький офицерик. — Ой, мамочки, какой ужас, — Машка обернулась к строю, совершенно парализованная от страха. — Я его так боюсь, девочки, какой же он страшный, прямо кровь в жилах стынет… — Тоже мне, сам он детский сад, — недовольно пробурчала Валера, беря Танину ладонь в свою.       Было и правда обидно. Они сейчас чуть не умерли от этих ужасных снарядов, взрывавшихся прямо рядом с ними, но встали и выползли. И учились они столько дней, столько старались, а обзывают детским садом. — Ладно, девочки. Посмотрим, что будет, — примирительно сказала Надя, но видно было, что расстроена и она. — Он ведь нас ещё не знает. — Что это за ужас вообще? — простонала Машка. — Этот ужас — наш командир батальона, майор Ставицкий Иван Дмитриевич, и тебе стоит быть поосторожнее в выражениях.       Черноволосая строгая девушка выросла перед ними, будто из-под земли, и Таня наконец-то смогла, прищурившись, рассмотреть её внимательней. На вид ей было лет двадцать с небольшим, но в глубине тёмно-серых глаз отражалась пугающе взрослая строгость. Черты её лица были бы плавными и красивыми, не лежи на них тяжёлый отпечаток постоянной собранности и серьёзности.       Тане нравилась эта девушка, фамилию которой она, правда, не запомнила, а вот Маше, похоже, не очень, потому что она насупилась и сложила руки на груди. — Но… — Это был не совет, — отрезала старший сержант, быстро оглядела их покосившиеся, шатающиеся фигурки, едва заметно поморщилась и холодно заговорила, указывая на Валеру, Надю, Вику Осипову и Риту Лармину: — Ты, ты, ты и ты. Слушайте один раз, повторять не стану. Третья рота, третий взвод, командир вашего взвода лейтенант Миклашевский. Все остальные — третья рота, первый взвод, командир взвода прапорщик Калдаев. Это понятно? — Как-как? — Машка, занимавшаяся отковыриванием грязи от подола кителя, подняла голову и захлопала глазами. — Я не услышала. Таня, мы с тобой вместе, да? Повторите ещё раз, пожалуйста.       Сержант смерила Широкову холодным взглядом. Таня оглянулась на девчонок, расстроилась, что не попала в один взвод с Валерой, и постаралась ей улыбнуться; но Ланская, очевидно, тоже была расстроена. Надя внимательно слушала, сдвинув брови, по лицу Вики было непонятно, сосредоточена ли она или просто собирается грохнуться в обморок, Машка продолжала хлопать глазами, а Бондарчук скривилась, видимо осознав, что попадает в один взвод с Таней и Машкой. — Старший сержант Рутакова. Вы можете звать меня Рут, я ваш замкомвзвода, — обратилась она к Таниному взводу. — А почему только мы? — поинтересовалась Машка, но в этот раз не получила в ответ даже взгляда. — Здесь не детский сад и не институт. Сейчас даже не стреляли — так, разминались. Привыкайте, иначе во время артподготовки сойдёте с ума. А сейчас — очень короткая экскурсия, ничего повторять не буду. Идём, быстрей.       Все движения Рутаковой были неестественно резки и правильны, будто каждую секунду она находилась на плаце. Даже сейчас, просто оборачиваясь, она резко повернула плечи и приставила пятку одной ноги к пятке другой, как на строевом смотре.       Таня слушала Рутакову краем уха: больше смотрела. Потому что посмотреть было на что.       Части сто тридцать пятой мотострелковой дивизии укрепились в полётинских лесах, в семидесяти-семидесяти пяти километрах севернее Амура. Американские войска рвались из Хабаровска сюда, к Вяземскому, Переяславке и Святогорью. Разгорались бои за каждый клочок земли.       За редким леском, видневшимся впереди, в шестистах метрах находился передний край обороны. Здесь же, на открытой местности, расположился в блиндажах и землянках командный пункт полка, а чуть дальше, за несколькими оврагами, — командный пункт дивизии. Северо-восточнее, в лесу, стояла санитарная часть.       Основная часть солдат и офицеров жила ближе к передовой. Именно туда Рутакова, ловко спрыгнув в одну из траншей, быстрым шагом повела девчонок. — Мы обороняем южный берег Хора, это река километрах в семи к северу, — коротко рассказывала она. — Полк стоит от Полётки до Грязного. Здесь первая рота и разведчики. Ну и куда ж вас селить?..       Почти у каждой землянки Рутакова останавливалась, заходя внутрь и перебрасываясь несколькими словами с солдатами. Видимо, искала, куда можно поселить их, и пока найти не могла. Таня шла, почти бежала, стараясь успевать за широкими шагами Рутаковой, и всё-таки всё время спотыкалась и хоть на секунду, но замирала. Вокруг расстилался совершенно незнакомый ей мир.       Никогда ей ещё не доводилось видеть такого сплетения окопов и траншей, амбразур, ходов сообщения, пулемётных гнёзд. Они окутывали всё пространство вокруг, словно паутина, и заплутать в них не стоило, кажется, ровным счётом ничего. То и дело показывались насыпи землянок, тщательно замаскированная и укрытая техника.       И люди — их было столько, что у Тани рябило в глазах. Грязные, большей частью оборванные и неопрятные, но всё же без умолку о чём-то болтавшие и хохотавшие. Где-то играла гитара и мужской бас напевал весёлые частушки. Все эти люди, стоило девчонкам появиться в траншее, будто по какому-то сигналу высыпали наружу, оборачивались, замолкали и только таращили на них глаза, как на что-то невиданное, и задумчиво чесали затылки, изредка выдавая: «Ничего себе», «Это что, правда к нам?» или «Вот это да...» Некоторые парни помоложе улыбались, махали, зазывали к себе на огонёк и даже пытались заговорить, но Рут обрывала их, если не словом, то взглядом, и быстро шла дальше. Её, очевидно, хорошо знали, побаивались и уважали. Других девушек, кроме них, видно в полку пока не было. — Здесь можно ходить по земле, разве что случайно зашибёт снарядом. После леса — передовая, там только по окопам, головы не высовывать. Снайперов американских как собак нерезаных, — сказала она и исчезла внутри одной из землянок. Несколько минут было слышно только глухой недовольный разговор, и вскоре на пороге появились недовольные лейтенанты с вещмешками в руках. — Ничего, ничего, в тесноте да не в обиде, — холодно проговорила им вслед Рут, а затем обратилась к девчонкам: — Здесь будете жить ввосьмером, ещё Алю к вам подселят, медсестру, ей места в санчасти не хватает.       Слава богу, что ввосьмером. Не так, наверное, страшно.       Рядом с ними, всё так же тараща глаза, возникло трое парней. Рут вздохнула, словно предчувствуя что-то неизбежное. — Ничего себе… — выдохнул первый, казах, кажется, с очаровательной щербатой улыбкой. — Ничего себе, какие у нас теперь девушки. Какие девушки, а, Монах? Это же наши, Рут? — Трое слева наши. — Арамис, — улыбнулся он во все тридцать два, обнажая щель между зубами, и протянул Машке руку.       Теперь настала их очередь таращить глаза: смуглый тоненький казах с раскосыми глазами весьма слабо ассоциировался с образом мушкетёра.       Таня едва не подпрыгнула, потому что сзади, у командного блиндажа, снова разорвался снаряд. Быстро, как и все девчонки, она присела, чуть прикрыв голову руками.       Мальчики остались стоять, улыбаясь и переглядываясь. — Ничего, ничего, привыкнете, девчата, — весело отозвался Арамис, не сводя с них восхищённых глаз. — Лучше музыки, чем эта, для ушей солдата нету! — Щегол и Монах, — сухо представила Рут двух оставшихся парней. Первый был самым настоящим богатырём, гладким, упитанным, круглолицым, со светлыми курчавящимися на затылке волосами. Второй чем-то походил на того маленького офицерика: он тоже был низким, тоненьким, с совсем детским нежным лицом. — Ну… Э… Нам очень приятно, да, — осторожно сказала Машка, явно не понимая, куда девать руки. — Я Маша. — Это вряд ли надолго, — улыбнулся казах, и все трое вместе с Рут повернулись к приземистому крепкому человеку, ловко спрыгнувшему в окоп. — Здравия желаю, товарищ прапорщик! — весело отрапортовали они. — И вам не хворать, бойцы. Щегол, на батарею шагом марш, Черных тебя ищет. Арамис, карту тылов принеси, завтра пойдём порыскаем по лесам, может чего и найдём.       И посмотрел на них. Прапорщиком оказался вполне симпатичный мужчина лет тридцати с широко расставленными светлыми глазами и широкими бровями вразлёт. — Рут? — Пополнение, товарищ прапорщик. Только привезли. — Пополнение, стало быть, — он внимательно посмотрел на них. — Так рано не ждали... Все мои? — Я взяла этих троих, — Рут указала на Таню, Машку и Бондарчук. — Если вы не против, конечно. — Хорошо, — кивнул прапорщик и быстро подошёл к Машке, встав почти вплотную к ней. Очень пристально вгляделся в лицо, будто стараясь что-то понять.       Таня переглянулась с недоумевающей Валерой. — Сныть, — коротко сказал прапорщик и шагнул к Бондарчук.       Машка сделала страшные глаза, очевидно не понимая вообще ничего и не решаясь спросить. Ну ещё бы, после того злобного майора-то. Сныть, Таня знала, — это такая съедобная, не очень вкусная трава. Недлинная мясистая ножка, веточки и листья — ничего особенного. — Дворняжка, — зачем-то заявил он Бондарчук. — Лисёнок, — тихо позвала её Валера, стоящая справа. — Лисёнок, что происходит?       Но Таня не успела даже пожать плечами, потому что прапорщик шагнул и к ней. Она замерла, рассматривая чуть заметные светлые усы и небольшой шрам на левой щеке. — Как ты сказала? — вдруг обратился он к Валере. Та вздрогнула от неожиданности, посмотрела на Таню, потом снова на прапорщика и тихо повторила: «Лисёнок». — Лиса, — кивнул прапорщик и отошёл, встав сразу перед всеми троими. — Ну, стало быть, Сныть, Дворняжка и Лиса. Добро пожаловать во взвод. Я Колдун. Познакомимся позже, мне к Ставицкому нужно. Рут, посели их, объясни что-нибудь, ну, женщина ведь ты. Не вешать нос, девчушки, хвост трубой, — улыбка на мгновение осветила его лицо. — Скоро повоюем.       Он так же быстро и ловко выпрыгнул из окопа и побежал по направлению к землянкам командного пункта, оставив недоумевающих усталых девочек наедине с Рут. — Вещи можете положить, — кивнула она в сторону землянки, и девчонки одна за другой вошли внутрь через узкий проход.       Таня, признаться, ожидала увидеть что-нибудь тёмное, сырое и весьма малопривлекательное: сейчас она уже была готова к любым условиям. Но вместо сырости ей в лицо пахнуло приятным теплом, и, чуть привыкнув к темноте, Таня смогла различить внутреннюю обстановку землянки, которая после прошедшего дня показалась ей раем. Землянка была так прекрасно обжита лейтенантами, что показалась Тане милее и удобней самого лучшего кубрика в их общежитии.       У дальней стены был врыт в землю прочный дубовый стол, рядом с ним стояла ещё не до конца остывшая буржуйка, к которой так и хотелось протянуть руки. Вдоль стен размещались широкие, выстланные уже прилежавшимися еловыми лапами земляные постели. На столе стоял великолепный закоптелый алюминиевый чайник, самая настоящая роскошь, по словам Рут, и рядом с ним лежал маленький грязноватый клочок бумаги, гласивший: «В знак будущей дружбы девчушкам от л. Соколова и л. Абрамова. Заходите к разведчикам на огонёк!» — Не рассиживайтесь, поживей, — строго предостерегла Рут, когда Машка с облегчением уселась на занятую ей постель. — Выходим, живее, здесь вам не дом отдыха. Нужно наряд ещё выставить, и на правом фланге блиндаж обрушился, нужно помочь. Да и покормят вас сейчас, наверное. Живее, живей!       Покидать уже полюбившуюся землянку не хотелось ужасно, но мысль о еде заставила Таню выползти наверх, в полную опасностей и тревог жизнь. Она не ела со вчерашнего утра, живот тянуло, мёрзли руки, и больше всего на свете сейчас ей хотелось съесть что-нибудь горячего. — Быстрее, дела много. Так, сейчас я запишу ваши фамилии…       Тут будто из ниоткуда, как и Колдун несколькими минутами ранее, к их землянке свалился тот самый молоденький лейтенантик, что ошивался рядом с майором. Он тяжело дышал, будто после долгого и быстрого бега. Лицо его было нахмурено, но, стоило ему завидеть Рут, расправилось. — Рутакова… на, на, возьми… надо Гузенко найти, — едва дыша, пробормотал он, сунул бумажный конверт в ладони Рут и быстро побежал обратно, на ходу крича: — Отдай ему! Это от Ставицкого, сказал, прямо в руки! Иди найди, это очень, очень срочно и важно! — Как фамилия? — вдруг обратилась Рут прямо к Тане. — Младший сержант Соловьёва! — На, отнеси, — она быстро впихнула Тане в руки тот самый конверт. — Ну, что глазами хлопаешь? Срочно, не слышала, что ли? — Слышала, — оторопело произнесла Таня и взяла конверт, не понимая ровным счётом ничего. — Только гд… — Ну так исполняй, раз слышала! Если сказано, что срочно, значит срочно. А вы быстро за мной, — она кивнула девчонкам, развернулась и быстро направилась прочь.       Девочки, оборачиваясь на Таню, быстро засеменили за Рут. Валера в нерешительности остановилась на несколько секунд, быстро, порывисто обняла Таню и прошептала: — Осторожно, лисёнок, ладно? — Конечно. И ты, — Таня прижалась к волосам Валеры. — Ну, иди, иди скорей.       Валера, постоянно оглядываясь на Таню, побежала догонять Рутакову. Тут только Таня, совершенно растерявшись, крикнула им вслед: — А кто такой Гузенко, где мне его искать? — Срочно, Соловьёва! — донеслось из-за пригорка.       Таня замерла, испуганно глядя на зеленевший пригорок, у подножия которого красовалась огромная воронка. Взглянула на конверт, нерешительно повертев его в пальцах, в смутной надежде: что, если на нём есть адрес?.. Ну или хотя бы звание этого, как там его, Кузенко? «Гузенко!» — испуганно поправила она себя. Не хватало ещё забыть! Но как быть-то? Может, случится какое-нибудь чудо и этот Гузенко найдётся сам?       Но секунды шли, их прошло уже штук пятнадцать, а решение так и не приходило в голову, и никакого Гузенко не было рядом и в помине. Таня в отчаянии мяла пальцами конверт.       Ну и что теперь ей делать? Срочно, сказала Рут, срочно! Вдруг там что-то важное, в этом конверте? Но куда же ей идти? Где искать этого загадочного Гузенко? Какая-то русская народная сказка, честно слово. Пойди туда, не знаю куда, принеси то, не знаю что. И как страшно, как же страшно отходить от этого единственного знакомого места, отходить туда, где так грохочет, где каждую минуту можно взлететь на воздух!       Будто в подтверждение её опасений, снаряд взорвался совсем рядом, где-то в лесу. Таня пригнулась, перестала дышать, почувствовала, как сердце замерло и провалилось куда-то в район живота. «Срочно!» — вдруг грохнула вместе со вторым снарядом мысль у неё в голове. Срочно, срочно! Может, от этого конвертика будет зависеть чья-то жизнь — может быть, даже жизнь её девчонок. Поднимай голову, закусывай губы и иди!       Таня быстро вскочила, спрятав конверт во внутренний карман кителя и, пригибаясь, обежала землянку, оглядываясь по сторонам и стараясь не очень бояться. В конце концов, ничего страшного и не происходит — так, просто пристрелка, ей же сказали. Нужно всего-то найти где-то какого-то Гузенко. И пора бы начать.       Таня ещё раз, на этот раз основательно, оглянулась. К северу от землянки, совсем недалеко, шумел негустой лиственный лесок. За ним, кажется, передовая: так говорила Рут, да и стреляли, кажется, оттуда. Хорошо, значит, ей там делать нечего, наверное. Южнее, метрах в пятистах, начинался густой смешанный лес, в котором вряд ли можно вырыть землянки, и искать его там тоже не стоит, по крайней мере не в первую очередь. Мимо леса шла, петляя, пыльная дорога. Недалеко от неё, кажется, находился блиндаж командира батальона, у которого их и высадили. Быстро обдумав всё это, Таня решила начать поиски с ближайших объектов, а именно с посаженных часто-часто, как грибы, блиндажей и землянок.       Она отметила ближайшую, вырытую недавно, вокруг которой суетилось несколько человек, маскируя её зелёными ветками под куст. Бежать к ней напрямик, по почти открытому пространству, Таня не решилась, тем более снаряды за её спиной заухали чаще. Так что она, чувствуя, как холодеют ладони, приметила невысокую осинку совсем недалеко и, сосчитав до трёх, метнулась к ней, пригибаясь к земле. Обняла тонкий ствол, чуть-чуть отдышалась. Кажется, не так уж страшно, верно? По крайней мере, она жива и пока цела. — Не боись, по нам палить не будут! — весело крикнул ей один из солдат у землянки и помахал рукой.       Ещё чего, будет она бояться. Таня выпрямила спину, тряхнула головой и быстро, стараясь всё же держаться в тени молодых осинок, подошла к землянке. Трое солдат, работающих там, разом обернулись к ней и заулыбались. — Мы — разведчики, — сказал один из них, круглолицый, румяный парень. — А вы — снайперы, это мы знаем.       Тане, конечно, нужно было срочно бежать, но всё-таки она нахмурилась и спросила: — Откуда это вы знаете? — Мы же разведчики, — коротко улыбнулся другой. — Вы к нам на огонёк обязательно заходите, девчушки. У нас, у разведчиков, всегда всё есть, и чаёк там, и тушёнка иногда… — Спасибо, мы обязательно когда-нибудь зайдём. Скажите, пожалуйста, где мне найти Гузенко? — А вам какого Гузенко надо? — нахмурился третий.       Замечательно. Он, оказывается, ещё и не один. — Так ей, наверно, Ваньку надо! — На кой ей Ванька? — Да ему письмо ж должно прийти, он всё говорил. — Да это не ему, а Гапееву. — Да не Гапееву, а Ваньке! — А может ей Матвея Ильича Гузенко? — Может, и его…       Таня уже готова была хвататься за волосы от отчаяния, когда первый задумчиво почесал затылок и сказал: — Ты иди вон туда, видишь землянку у ёлки? Ну, вон, где повыше? — он указал на маленький пригорок прямо под разлапистой елью метрах в трёхстах отсюда. — Иди, спроси Харитонова, Харитонов всё про всех знает.       Таня коротко кивнула, поблагодарила всех за такое горячее участие и быстро-быстро, стараясь держаться деревьев или кустов, побежала к указанной землянке, изредка с беспокойством поднимая глаза на небо. Уже темнело, было, наверное, часов восемь, а то и все девять, а никакого Гузенко не было и в помине.       В землянке оказалось пусто, и она бродила вокруг неё ещё минут десять, разыскивая Харитонова. Им в конце концов оказался очень серьёзный парень с конопушками на носу. — Гузенко вам? — он задумчиво почесал ухо. — Гриш, где у нас Гузенко? А, точно! Да он же вчера обгорел малость, ну, перемотали его. Вам в санчасть надо. — А где она? — спросила Таня, предчувствуя что-то очень нехорошее. — Да недалеко! Вон километра три всего в лес, видите? Сначала ровнёхонько на юг метров двести до большой сосны, а там сворачивайте налево, тропинка будет, и всё время на юго-запад. Там и найдёте, никак не заблудитесь. Можно, конечно, и по дороге, но километров девять тогда выйдет. — Девять? — простонала Таня. — А то и все десять, — кивнул парень. — А что, по лесу разве можно ходить? — уже не надеясь, спросила она. — Всё можно, если осторожно. Только в болото не попади. — В болото?! — Э-эх, матушка-пехота, служить в тебе охота! — весело выкликнул кто-то из соседней землянки, и Харитонов нахмурился. — Сидите помалкивайте! Артиллеристы, — пояснил он Тане. — Вечно носы задирают. А вы их не слушайте, приходите к нам, девушки, мы вас угостим на славу. — Обязательно, обязательно, спасибо, мне пора, — пробормотала Таня. Быстро отбежала от землянки пехотинцев и на секунду остановилась, переводя дух.       Она устала, запыхалась, хотела есть и спать. Но для всего этого нужно найти Гузенко. Чтобы найти Гузенко, нужно пойти в этот лес.       Солнце уже совсем село, отбросив на сине-серое небо последние красноватые отблески. Высокая громада леса пугающе чернела прямо перед Таней. Ну, может быть, сейчас сюда придёт кто-нибудь? Может, кому-то тоже надо в санчасть, и они дойдут вместе? Потому что она не сможет, никак, никак не сможет пойти туда одна, это же глупо даже…       «Срочно!» — раздался в ушах взволнованный голос лейтенантика.       И тут же — голос Калужного: «По лесам самим не шастать, можно на разведку вражескую наткнуться или на снайперов».       Да только… только это же служба, это её долг! И если бы Антон сейчас стоял перед ней, прямо здесь, он бы, конечно, сказал то же самое. Может быть, ещё прибавил бы тихо, чтобы была осторожна.       Таня вздохнула. Вздохнула ещё раз. Может быть, Антон Калужный, временами она была глупой, может быть, нелепой, смешной, непонятливой, но трусихой не была никогда. И не будет.       Прошлогодняя листва тихо зашуршала под Таниными ногами. И подумаешь, три километра всего-то пройти! Компас лежал у Тани в нагрудном кармане, рядом с письмом, и, прежде чем войти в лес, она тщательно сверилась с ним. Так что ничего страшного не случится. Совсем скоро должна быть сосна и тропинка.       В лесу было сыро и холодно. Наступала ночь. Из болот и луж, заваленных коричневыми листьями, поднимался густой туман. Из-за облаков выглянула яркая растущая луна. Светила она очень сильно, но её свет с трудом пробивал этот странный туман. Лунный свет падал сквозь деревья косыми, длинными полотнами, в которых, причудливо изменяясь, плыли облака болотных испарений.       Каждый звук отдавался в лесу необыкновенно громко, и Таня боялась не то чтобы запеть что-то себе под нос для храбрости — даже кашлянуть. Она давно перешла с бега на шаг, потому что опасалась попадать в полосы лунного света. Шла медленно, каждые двадцать метров останавливаясь и прислушиваясь.       Страшным было всё: каждый шорох, каждый кустик вызывал в Тане непреодолимый ужас. То в невысоком осиннике ей чудилась чья-то голова, то прямо под ногами виделся лежащий человек, оказывавшийся просто толстым корнем. Любой шорох, стрекот, шум заставлял её прятаться за деревья.       Она нашла и сосну, и едва приметную тропинку, ещё полчаса назад свернула на неё, и теперь прошла, кажется, уже километра два, а санчасти не было и в помине. Лес густел, сворачивался вокруг неё тёмным, цепким клубком. Что-то хлестнуло Таню по лицу, и она тихонько вскрикнула. Звук собственного голоса показался ей каким-то чужим, странно незнакомым. Сердце совсем замерло. Таня пошарила вокруг себя руками и нащупала ветку.       Глупая. Ветки испугалась. — Не боюсь, не боюсь, не боюсь, — прошептала она, на секунду остановившись. Вспомнила темноту ночного полигона в Мяглово, загадочные силуэты деревьев. Высокую, уверенную, крепкую фигуру рядом с собой. И в темноте леса она вдруг услышала рядом низкий, знакомый голос: «Как твои дела, снайпер?»       Никакого Антона Калужного, конечно же, рядом не было, и, открыв глаза, Таня снова увидела стволы деревьев и полосы лунного света. Прислушалась: было совсем тихо. Где-то прогремело три пушечных выстрела да отзвучала короткая пулемётная лента. — Ни капельки не боюсь, — упрямо прошептала Таня и быстро пошла, почти побежала, вперёд. Ветки по-прежнему цеплялись за подол её кителя, два раза она чуть не споткнулась о корни, несколько раз ухнула где-то недалеко сова, но теперь ей и правда было почти не страшно; Тане всё казалось, будто кто-то добрый и сильный идёт рядом с ней, готовый каждую минуту защитить.       Когда вдалеке между деревьев она увидела еле заметный огонёк, даже удивилась: очень уж быстро. Конечно, сразу подходить не стала, сначала осторожно обошла вокруг, сойдя с более-менее протоптанной тропинки, выглянула из-за деревьев, убедилась, что это правда медпункт и правда наш.       Состоял он из нескольких больших палаток и двух тентов, натянутых прямо между деревьями. Где-то в палатке тускло горела лампа. Таня вышла из-за деревьев, стараясь не шуметь, и зашла внутрь.       Там было тепло и тихо, приятно пахло лекарствами и какой-то сухой травой. На нескольких койках, а кое-где и на земле, на плащ-палатках, лежали больные, большей частью спящие. На одном наспех сколоченном столике лежали какие-то инструменты и окровавленные бинты, на другом стоял примус. За столом спиной к Тане сидела девушка. — Извините, — тихонько позвала Таня, и девушка резко обернулась, отчего белая косынка слетела с её волос, и они, чёрные, длинные, густые, рассыпались по плечам татарки. Она быстро встала, приложила палец к губам и подошла к Тане. — Извините, мне нужен Гузенко, срочное дело. Мне сказали, что он у вас. — Сонечка, поди найди Гузенко, — попросила татарка вошедшую светленькую девушку, почти девочку, и посмотрела на Таню. — Алия Бахтеярова, можно просто Аля. Вы, случайно, не медсестра? — Нет, я не медсестра, — ответила Таня, и тёмно-карие глаза татарки погрустнели. Она вздохнула. — Как жаль. У нас рук не хватает, всё обещают пополнение, а никак. Раненых всё везут и везут, класть уже некуда.       Таня осторожно покосилась на лежащих людей: лица у всех были чистыми, бинты — тоже, и вообще всё здесь было необычайно опрятно. Внезапно догадавшись, она спросила: — Это не вам, случайно, здесь места не хватает? — Алия кивнула, и Таня улыбнулась. — Тогда я Таня, очень приятно познакомиться. Нам сказали, что вас к нам подселят. — Правда? Ну, это замечательно. А вы кто? — Мы снайперы, — ответила Таня, и Алия почему-то ахнула, приложив ладошку ко рту. — Что же в этом такого страшного? — Нет, нет, ничего, конечно. А я бы ни за что не стала снайпером, знаете… Нет, стала бы, конечно, если б приказали, а так… Мне здесь ночью бывает боязно, а уж снайпером быть! Сонечка, ну что там? — чуть повысив голос, спросила она.       Таню подозвали. На скрипучей койке лежал тоненький, совсем молодой парень, и испуганно смотрел на неё детскими глазами. — Гузенко? — Так точно, рядовой Гузенко, — быстро ответил он и тихо добавил: — А что я сделал?       Таня немного нахмурилась. Это было довольно странно: какое-то срочное секретное сообщение прямо от командира батальона нужно было доставить этому маленькому щуплому пареньку? Но ведь ей так сказали, уж не перепутала ли она что-нибудь? — Вам… вам письмо, — и она протянула ему конверт. — Постойте, это откуда? — вмешалась Аля. — От командира батальона. — Милая, да вам другой Гузенко нужен! — воскликнула она тихо. — Вам наш Матвей Ильич нужен! — Кто это ещё такой? — без сил опускаясь на стул, простонала Таня. — Это легенда наша, — не без гордости сказала Аля. — Лучший наводчик фронта, на батарее капитана Черных служит. Знаете, бывают наводчики способные, бывают талантливые, бывают даже гениальные, а вот он — от Бога наводчик. Так говорят. Ему равных на нашем фронте нет. — И где же мне его искать?       Ноги гудели, голова гудела, живот урчал, и Таня готова была просто свалиться на пол и не встать до завтрашнего утра. Только бы не обратно через лес! Только бы не это! — Да вам в батальон опять нужно вернуться, должно быть. — Нет, Алечка, — подала голос блондинка. — Он ещё с утра по поручению уехал во второй батальон. Они мимо нас проезжали и отдали мне раненого, по дороге подобрали. Мне его Матвей Ильич лично в руки передал, а ещё сказал, что едет во второй батальон и вернётся нескоро. — А далеко он, этот батальон? — спросила Таня, вздыхая. — Да километров шесть будет, Сонечка, да?       Умереть и не встать. Господи, ну и как же теперь? Что ж теперь-то? Таня почувствовала очередную волну отчаяния, подкатывающую к горлу. Что, шесть километров по лесу? Ну, пройдёт она, ладно, да только как не заблудиться, как найти этого самого Гузенко, которого она потихоньку начинала ненавидеть? — Мне очень срочно нужно, — умоляюще сложив руки на груди, сказала Таня. — Подскажете мне дорогу? — Сонечка, справитесь без меня? Марина Павловна уже пришла ведь.       Аля быстро накинула на плечи байковый потёртый платок и вместе с Таней вышла из тёплой палатки в сырость ночного леса. Таня уже настроилась на долгий и утомительный путь, но, пройдя какую-то сотню метров по кустам и исцарапав все ноги, они вышли к узкой пыльной дороге. — Вам вон туда, — Аля махнула рукой на восток. — Здесь всё время возят что-то, вот увидите, скоро поймаете попутку.       От всей души поблагодарив Алю и тепло простившись с ней, Таня осталась на обочине дороги одна. Из предосторожности отошла чуть вглубь, к кустам. Страшно уже не было, хотелось только добраться побыстрее. Долго, слава богу, ждать не пришлось: на дороге, поднимая столбы пыли, которая причудливо танцевала в свете луны, показался небольшой ладный грузовичок с крытым брезентом кузовом. Но внутрь Таня не попала: оказалось, что свернёт он перед каким-то Нечаевым и до батальона её не довезёт.       Спустя ещё минут двадцать, взметая совсем уж небывалую пыль и гремя на весь лес, рядом с ней остановилась какая-то разваливающаяся тарантайка. В кузове сидело человек шесть парней разных возрастов и родов войск. Таню подсадили и зачем-то сказали очень крепко держаться. Она опрометчиво не обратила на этот совет внимания и, стоило грузовику подпрыгнуть на первом же ухабе, подлетела на сантиметров пятнадцать вверх.       Шофёр держался за руль, парни — за борта, автоматы и ящики, а Таню ловил тот, у кого была свободная рука. Словом, это было путешествие из разряда незабываемых.       Второй батальон был замаскирован так хорошо, что Таня напрочь не увидела его: только оголённая рощица, залитое светом луны поле, небольшие плоские болотца, возвышенности, какие-то развалины. Только очень хорошо приглядевшись, можно было не то что заметить — скорее угадать места амбразур и ходов сообщения.       Из грузовика Таня не вылезла, а просто-напросто выпала. Ноги и спина болели страшно после немыслимой тряски, и завтра, наверное, она не встанет. Если, конечно, доживёт до завтра.       Солдаты и офицеры, ехавшие с ней, быстро исчезли, кто куда, и ей снова пришлось искать людей. Спустя десять минут напрасных поисков она заприметила у рощицы двух артиллеристов, которые курили, осторожно разгоняя сигаретный дым руками. Таня быстро подошла к ним и спросила про Гузенко. — Матвея Ильича вам? — спросил артиллерист постарше, заросший чёрной щетиной. — Да, да, — закивала Таня. — Так он уехал давно, — фыркнул он. — Как уехал?.. Куда?! — Чего мелешь, если не знаешь? — нахмурился второй, помоложе, гладко выбритый. — Он до утра хотел остаться, ещё Соболеву говорил найти ему постель. — Да это не Матвей Ильич хотел, а Колязин. А Матвей Ильич уж уехал днём. — Какой ещё Колязин? Колязина убили вчера. — Да не Колязина убили, а Козлякова! — Можете меня проводить? — взмолилась Таня, обращаясь к артиллеристу помоложе. — Ну отчего же не проводить. Вот докурю да и провожу. — У меня важное поручение от майора Ставицкого!       Тут оба артиллериста посерьёзнели и даже перестали курить. Нахмурились, потушили сигареты и кивнули, мол, идём. Видимо, майора Ставицкого боялась до дрожи в коленях не только Машка — знали его и в соседнем батальоне.       А в землянке пахло едой. Стоило Тане переступить высокий порог, как она пошатнулась, но, сделав над собой усилие, встала прямо.       Офицерская землянка была совсем маленькой, но тоже чистенькой и обжитой. Видно, фронт давно уже держал оборону и стоял на одном месте, потому что всё здесь было ладно и прочно. Три кровати, стол. А на нём — большая, восхитительно пахнущая кастрюля.       Прямо на Таню смотрел совсем седой человек лет пятидесяти с красивыми, густыми усами. Лицо его было в морщинах и шрамах, но глаза смотрели по-доброму. Он сидел, по-домашнему расстегнув китель, на постели. На столе горело несколько свечек, наполнявших землянку тёплым светом. — Вы… вы Гузенко? — напрочь забыв о субординации и думая только о том, как бы не грохнуться в обморок, пролепетала она. — Гузенко, — кивнул мужчина. Назвать этого широкоплечего сильного человека стариком не поднимался язык. — От командира батальона, — Таня протянула ему совсем помявшийся конвертик.       Гузенко быстро раскрыл его и пробежал глазами письмо, потом вполголоса сказал два слова какому-то человеку напротив, лица которого Таня была уже не в силах рассмотреть, и тот быстро выбежал.       А она вдруг испугалась. Что, если она поздно? Что, если этот строгий человек, лучший артиллерист на фронте, сейчас посмотрит на неё сурово и скажет: «Почему вы так поздно, сержант? Из-за вас мы понесли потери».       Гузенко и правда задержал на ней глаза, но ругать не стал. — Спасибо, дочка. Небось, пришлось побегать-то за мной? — посмотрел тепло и испытующе. — Никак нет, товарищ… товарищ старшина. Разве что совсем чуть-чуть. — Ну, хорошо. Федя, не скажешь, чтобы машину грузили? Я сейчас поеду, — обратился он к возникшему на пороге капитану. Таню удивило бы подобное нарушение субординации, не чувствуй она себя такой разбитой. — Как скажете, Матвей Ильич. — Ну, присядь пока, не стой, — Гузенко указал Тане на постель напротив.       Слишком близко к кастрюле, от которой так пахло. — Спасибо, товарищ старшина, я постою. Я не устала. — Ну, смотри. Сейчас поедем в батальон, машина будет. Ты поесть-то не хочешь?       Гузенко приоткрыл крышку, и Таня почувствовала запах горячих щей. Она никогда не любила щи в училище, они всё казались ей какими-то безвкусными и противными, но сейчас она душу готова была продать за одну такую ложку. До только… только что-то не позволяло ей, и всё. — Не хочу, товарищ старшина. Спасибо. — Ну, как знаешь. А я вот поем пока.       Он зачерпнул глубокой алюминиевой ложкой из кастрюли, поднёс суп к тарелке. Таня чуть-чуть совсем только потянулась вперёд, чтобы только понюхать… … и пришла в себя сидящей на кровати. Перед ней на коленях стоял Гузенко, чуть хлопая её по щеке. — Очухалась? Сколько не ела-то? — заботливо спросил он. Таня чуть тряхнула головой, пытаясь прогнать лёгкий туман перед глазами. — Ну? Когда ела в последний раз? — Так вчера утром ела…— вместо своего голоса она услышала какое-то жалобное журчание. Гузенко отошёл от неё и сел на своё место, нахмурившись. — Что, плохо в последнее время кормят? — нахмурился он. — А вроде должно быть нормально. Сам видел, в последние дни ящиками консервы подвозили. Так уж плохо? — Да я не пробовала ещё. — Это как? — Я в поезде последний раз ела. — Так ты из пополнения будешь? — спросил Гузенко, и Таня кивнула. — Да, ну и задачку тебе в первый день задали. Медсестра? — Нет, снайпер, — Таня даже слегка обиделась, не зная почему. — Снайпер, — хмыкнул Гузенко и пододвинул к ней полную тарелку восхитительно пахнущих щей, от которых у Тани снова начала кружиться голова. — На, поешь-ка немного, снайпер.       Таня ела. Горела буржуйка. Гузенко, словно отец, расспрашивал её об училище, о командирах, о родителях.       Уже позже, лёжа на чьей-то плащ-палатке в хорошем, крепком грузовике и на грани сна слушая истории Гузенко о его родной Смоленщине, Таня всё думала: как это так получается, что люди здесь заботятся друг о друге? Как вот, например, вышло, что её накормили, уложили и укрыли чем-то тёплым? Неужели этому высокому седому дяде не всё равно, что с ней будет? Неужели он всерьёз приглашает её заходить к себе на батарею в гости и называет «дочкой»?       Уже совсем засыпая под грохот пустых гильз и досок, Таня думает: вон оно что. Вот что значит поговорка «армия — большая семья». Шумят листья, трещат доски, раздаётся тихий, бархатный голос Гузенко. Тане почему-то становится очень тепло.

***

      Их приехало восемь девчонок. Восемь! Да только почему-то первую стоять в карауле выбрали именно Машу! А ведь она, между прочим, всегда хочет спать больше всех, и как об этом можно не догадаться? Но эта странная Рут, злющая, как чёрт, не хочет догадываться вообще ни о чём.       Маша стояла у входа в землянку, зевая. Шёл второй час ночи, и до конца её дежурства оставалось ещё целых двадцать минут. Дежурилось ей неспокойно: то стреляли слишком близко, то кричали что-то, а полчаса назад и вовсе подняли переполох. Соловьёва, видите ли, вернулась. И вернулась, оказывается, вся такая усталая и измученная. Девчонки почти все не спали, потому что стреляли уж очень. Высыпали, начали обнимать, расспрашивать, ох, Танечка, ох, бедная. Ланская вон разрыдалась, так за неё переживала.       А о Машке, хотящей спать, даже и думать не думали. Нет, чтобы предложить, дай я, Маша, за тебя постою, ты устала. Ушли спать. Подруги ещё называются.       А ещё Машке хотелось есть. Вечером им раздали какую-то мутную жижицу и сказали, что это суп! Плавало там две травинки, как же, суп! Голодом небось заморить хотят.       Было без десяти два, когда есть стало хотеться совсем уж нестерпимо. Терпеть это безобразие у Маши сил больше не было, и она, разбудив Сомову, которая должна была быть следующей, пошла прочь от этой землянки подальше с твёрдым намерением раздобыть еды. — Маша, Маша, ты куда? — обеспокоенно окликнула её Надя. — В туалет, сейчас приду, — отмахнулась Маша. Знала она эту Сомову, ей только волю дай нотации почитать. Что значит «нужно терпеть»? Маша, вообще-то, солдат, она воюет на благо Родины, почему ей нельзя просто поесть?       Осталось найти столовую. Ну, должна же она здесь быть? Во всех приличных местах есть столовые. А уж там она найдёт, что поесть, или добьётся, чтобы её покормили.       Она быстро встретила каких-то двух солдат и спросила у них, где тут столовая. Несколько секунд они молча переглядывались, а потом странно посмотрели на неё. — Столовая? — спросили они.       Подумаешь, умные какие. — Столовая, — подтвердила Машка и странно посмотрела на них в ответ, чтобы не зазнавались. — Что, так-таки столовая тебе и нужна? — засмеялся один из них, и Маша не на шутку рассердилась. — Так-таки столовая мне и нужна, скажете вы, где она, или нет? — передразнила она их.       Солдаты переглянулись, зачем-то поморгали друг другу и посерьёзнели. Ну наконец-то. — Да вон там, — один из них указал рукой на небольшой холмик у дороги. — Прямо туда иди, не ошибёшься. — Тебя там и накормят, и напоят, — хихикнул второй. — Спасибо, — буркнула Машка и пошла вперёд. Эти дураки за её спиной почему-то начали хохотать.       Пройдя несколько метров, она снова наткнулась на какого-то солдата с автоматом. — Стой, кто идёт? — спросил он. — Маша… То есть Широкова. Я в туалет, мне очень нужно, — Маша состроила жалобное лицо, надеясь пройти мимо этого противного солдата к своей заветной цели. — Туалет явно не здесь, иди обратно к лесу и не шатайся ночью, — строго сказал он и исчез.       Маша нахмурилась и задумалась. Дело было плохо. Видимо, по дороге в столовую ей предстоит встретить ещё немало таких солдат, и все они будут хотеть ей помешать. Это плохо. Поэтому она решила выбрать обходной путь. Слева чернел лес, и Машка почти ползком направилась именно туда. Пусть так будет и дольше, зато безопасней. В лесу уж наверняка никаких солдат нет.       И чего врут, что в лесу страшно? Ни капельки не страшно, а очень даже светло от луны. Компас Маша не брала, быстро шла наугад и очень скоро вышла, запыхавшаяся, как раз около того самого холмика, на который показали ей солдаты.       И пахло, кажется, вкусно. Значит, она точно по адресу. Как, оказывается, легко найти здесь столовую. Место вокруг неё, дорога и высокая сосна, было как будто немного знакомо ей, но разбираться в темноте было некогда.       Правда, у входа её, тяжело дышащую после быстрого шага, снова остановили. Маша ужасно испугалась, и солдаты, глядя на её лицо, почему-то испугались и сами. — Вы куда? — нерешительно спросил один из них. — Что… Что-то важное? — Очень, очень важное, — выпалила Машка, радуясь, что хоть он её понимает. — Но ноч…       Маша толкнула деревянную дверь и оказалась в тёплом и светлом помещении. Ну наконец-то поесть получится!       Землянка была как землянка, тёплая, хорошая. Правда, зачем-то по бокам вырыты две кровати. А вот стол оправдал её ожидания — большой, широкий, крепкий, с двумя лавками по бокам. И на нём, рядом с какими-то картами и приборчиками, самый настоящий, большой-пребольшой чайник, из носика которого шёл пар. Да она ещё и вовремя!       Спиной к ней у стола стоял высокий широкоплечий мужчина с седыми висками. Брюки у него оказались камуфляжными, но на ногах берцев не было, а сверху — только тонкая полотняная рубашка.       Да ведь это повар! Несколько секунд Маша думала, как бы обратиться к нему, но в итоге решила сказать как есть, не обидится же он. — Товарищ повар! — негромко позвала она.       Повар, который чертил что-то на столе, на мгновение замер. — Столовая ведь здесь, да? Мне сказали, что она здесь.       Повар медленно обернулся. Машка почувствовала, как шевелятся волосы на её голове.       Потому что перед ней стоял никакой не повар, а тот самый утренний майор!       Он смотрел на неё в упор, высоченный, строгий, заслоняя весь свет, и Маша, даже если бы умела молиться, не смогла бы сейчас произнести ни слова. Её сковал дикий, парализующий страх.       Он, наверное, сейчас просто поднимет свою большую сильную руку и прибьёт её. Хоть в глазах майора — не злость, а, скорее, полнейшее недоумение, Маша точно знала: ей настал конец. — Кто? — негромко выговорил майор, приподняв бровь. Машка подпрыгнула, как от удара током, и попятилась к стене. — Повар? — вторая чёрная бровь приподнялась вслед за первой. Ещё секунд тридцать длилось молчание.       И вдруг он развернулся и с огромной силищей грохнул своей большой рукой по доскам стола. Маша зажмурилась, чувствуя, как у неё немеют руки и ноги. Вот сейчас, сейчас. — Ковалёв, — рыкнул майор. Дверь, судя по звукам (глаз Маша не открывала), распахнулась. Сейчас он всё-всё ему скажет, сейчас просто поднимет Машу над землёй своей лапищей и ударит об стенку, как котёнка. — Ковалёв, почему машина для Гузенко не была подана? Ему пришлось ждать почти полдня, это что такое, Ковалёв? — низко, леденяще сказал он.       Ковалёв бестолково извинился, что-то пообещал и быстро выбежал. Машка приоткрыла один глаз. Майор всё так же цепко, изучающе смотрел на неё. Мамочка родная. — Ну садись, раз пришла.       Это она сейчас сядет, а он раз! Раз! Раз! Раз! Маша не знала, что «раз», но что-нибудь очень, очень страшное, поэтому просто не могла заставить свои ноги сдвинуться с места. — Садись, — с нажимом, внушительно повторил он, затем замолчал на минуту, глядя на замершую Машину фигуру. — Ты меня слышишь? — А вы не будете больше рычать и стучать рукой? — услышала она какое-то кваканье и ещё сильнее испугалась. А майор смотрел и смотрел на неё, будто что-то не понимая. Потом чуть удивлённо сощурился. — Не буду.       Маша сделала два осторожных, очень осторожных шага к лежанке, стараясь обойти майора как можно дальше. Ещё полминуты постояла, думая, как ей сесть, чтобы смотреть не прямо ему в лицо, но это не выходило никак, поэтому пришлось смотреть в стол. — Говори, раз пришла. Что тебе нужно? — спросил он, и Маше показалось, что строгость из его голоса куда-то пропала. — Можешь говорить. Я не буду стучать рукой. — Я думала, что здесь столовая, — едва слышно пробормотала она и уставилась на свои пальцы. — В армии нет столовой. Над тобой пошутили. Есть полевая кухня, и она не здесь, Маша.       Машкины глаза полезли на лоб. Он запомнил её имя! Он теперь точно, точно найдёт её, и теперь ей точно будет очень-очень плохо, нужно что-то делать!       Майор встал, чтобы что-то достать, и она мгновенно, не зная толком, что делает, рванулась с места к двери, в самый последний момент оглянулась, чтобы посмотреть, не бежит ли он за ней, и вдруг почувствовала такой сильный удар по лбу, что из глаз посыпались искры. Голову будто раскололи надвое, она заскулила и даже не поняла, как её снова посадили. Закрыла глаза, чтобы было не так больно, но перед глазами плыли красные круги, и стало, кажется, ещё больнее. Мыслить ясно не выходило. Но ведь надо куда-то бежать, спасаться!       Первое, что она увидела чётко — это большие, внимательные серые глаза. И чёрные ресницы, ходящие вверх-вниз. Глаза смотрели сначала куда-то выше Машки, и она чувствовала ужасное жжение на лбу, а потом — прямо на неё.       Это ж надо об дверь стукнуться! Машка встряхнула головой, и вместе с глазами появились впалые выбритые щёки, прямой нос, широкий лоб, чёрные брови. Когда в этих глазах она узнала майора, снова ощутила жуткий ужас, хотела дёрнуться, но её удержали. Майор нахмурился. — Снайперы они, как же, — бормотал он. — Это же сотрясение запросто может быть.       Когда майор зачем-то потянулся рукой с какой-то тряпочкой прямо к её лбу, Маша всё-таки выпучила от страха глаза и вжалась в стену. Он почему-то покачал головой. Сидел он на корточках прямо перед ней и мог запросто схватить её за шею, если бы захотел! Маша вжалась в стену ещё сильнее. — Можно, я пойду? — пролепетала она. — Ты как добралась сюда ночью? Как через все посты прошла? — сощурился он. — Тебя должны были остановить раз пятнадцать. — Да я… я… через лес, и… — с ужасом прошептала она. — Через лес? — брови майора снова поднялись. — Есть, значит, хочешь? — задумчиво спросил он, вставая. — Никак нет! — Точно? — Так точно! Честное слово! Товарищ майор, можно, пожалуйста, я пойду? — Иди, — кивнул он, и Маша выдохнула. Он её отпускает! Она будет жива и, может, даже не наказана! Голова немного кружилась, но она встала, опираясь рукой об стену, снова обошла майора и направилась к двери. — Подожди, — Маша обернулась, замирая, и он вдруг протянул ей какой-то пакет. — Держи. Можешь идти. И не броди больше в лесу.       Открыть пакет она решилась только у своей землянки: там оказался большой офицерский сухпай. Это, конечно, было прекрасно, но… Без сил падая на постель, Машка решила, что больше никогда в своей жизни искать столовую не пойдёт.