Чёрный лёд, белые лилии

Слава храбрецам, которые осмеливаются любить, зная, что всему этому придёт конец. Обыкновенное чудо

      Прямо на неё смотрели чёрные блестящие глаза Антона Калужного.       До этой секунды Таня была уверена на сто процентов (ну, на девяносто восемь точно): неожиданней взрыва эм двести двадцать четыре, американского миномёта, который во время боя грохнул прямо у её уха, ничего быть не может. Громче свиста бомбы, падающей на твою голову, громче треска потолка над головой и пола под ногами ничего быть не может.       Но внутри что-то ухнуло, порвалось и упало. Её будто оглушило, в ушах зазвенело. Или, может, просто в блиндаже повисла такая тишина?..       Таня почему-то подумала, что сейчас обязательно случится что-то страшное. Упадёт рядом снаряд, блиндаж их разнесёт в щепки или, может, она просто проснётся.       Но Антон Калужный, мокрый до нитки, со спиной, прямой, будто игла, напряжённо стоял на пороге блиндажа. Отблески огня, пляшущего в печи, причудливо отражались в невысохших каплях дождя на его лице и делали и без того тёмные глаза совсем чёрными и горящими.       И да, он смотрел на неё. Смотрел, кажется, всего секунды-то три, но Тане казалось, будто длятся эти секунды бесконечно. Смотрел неотрывно, цепко, сдвинув к переносице тяжёлые тёмные брови. Смотрел, чуть приоткрыв обкусанные мокрые губы. Кажется, не дышал.       И она, наверное, смотрела — вспомнить потом не могла, что происходило в эти секунды. Что она делала?.. Таня понятия не имела. Просто впитывала в себя всей кожей мокрую взъерошенную фигуру, знакомые и незнакомые одновременно жёсткие линии Антонова лица, стремительный, огненный взгляд черневших глаз, впитывала, чтобы потом вспоминать до воя. — Ой, товарищ старший лейтенант! — радостно взвизгнула Машка.       Он быстро моргнул, отвёл от Тани взгляд. Она быстро, не слыша ничего и чувствуя только какое-то странное, незнакомое смятение в груди, уставилась в строчки письма на коленях. Не понимала ни слова, ни буквы, но вчитывалась старательно, сжимая пальцы на полях и без того измятой бумаги. Боковым зрением видела, как перемещается фигура Калужного. Вжалась в стенку.       Господи, да что ж это такое? Ну, Антон Калужный, ну, и слава Богу, что же сердце бабахает так, что, кажется, сейчас остановится? Почему вдохи даются с таким трудом, почему получаются такими шумными? И почему, Господи, почему ни рукой, ни ногой двинуть она не может, не говоря уж о том, чтоб поднять глаза?       «У меня всё замечательно, мамочка. На днях прошёл бой, все держались молодцом. Я цела, только руку зацепило немного. Но ты не волнуйся, всё уже хорошо».       Таня зло перечеркнула написанное, принялась лихорадочно рисовать какой-то кривой непонятный узор. Пальцы правой нерабочей руки беспорядочно то сжимались, то разжимались. — Таня. — Валера, сидящая неподалёку, тихонько потянула её за рукав. Таня быстро вскинула глаза.       Антон стоял уже совсем близко. Перезнакомившись и перездоровавшись почти со всеми, он подошёл к ним. — Очень рад, — негромко сказал он, из-за спины Николая Черных протянув Валере ладонь, которую она, чуть улыбнувшись, пожала. Таня испуганно подтащила повреждённую руку к груди, прижала её здоровой ладонью. На короткий, быстрый кивок Антона так же неопределённо кивнула, уставилась на посеревшие бинты. Антон отошёл.       Да что ж такое-то с ними?! — Вы из Новопокровки, стало быть? Простите… — Николай Сергеевич замялся. — Антон, — кивнул Калужный, усаживаемый мужчинами к печке. — …Антон. Как там? У Владивостока, говорят, всё хуже? Мы сидим здесь и ничего не знаем, только слухи доходят один нелепее другого. — Хуже, чем вы предполагаете, — как-то неохотно отозвался Калужный. Таня украдкой подняла на него глаза. Его китель просушивался у печки, сам Антон сидел, кажется, довольно расслабленно, упершись обеими руками в лежанку. Да только плечи были знакомо напряжены, а глаза смотрели исподлобья, блестели горячими угольками. — Не удержат Владивосток, — тихо сказал Гузенко, осторожно трогая свои седые усы, как всегда делал он в напряжённые минуты, и добавил совсем неслышно: — Сдавать надо. — Командованию виднее, — несмело возразил кто-то из угла. — Виднее, — эхом отозвался Антон, сжал пальцы в кулаки. — Слышал я в Новопокровке, что им виднее. Русский народ-герой не сдаст любимого города! — горько усмехнулся он. — Будем биться до последней капли крови!.. Как же, слышали… И сколько крови зря прольют? Кто это скажет? Не удержим город, людей полмиллиона положим, не считая жителей. Зато будет можно о героизме русских солдат направо и налево кричать.       В блиндаже повисла тяжёлая тишина. Каждый из этих людей, всего пару минут назад таких оживлённых, таких весёлых, вдруг сник, сдвинул брови, как-то весь сгорбился. Все понимали: враг доберётся до Владивостока. Защищать Владивосток будут. Жертв будет много, и все они будут напрасны.       Антон сидел, тяжело смотря в пол. Пальцы его белели. Таня вздохнула и снова отвела взгляд.       Дверь негромко скрипнула, и в блиндаже появился Колдун, отряхивая мокрую плащ-палатку. — Господа офицеры, — улыбнулся он, проводя рукой по мокрым пшеничным волосам. Некоторым подал руки, некоторым кивнул. На Таню посмотрел внимательно, потом заметил новое лицо, подошёл к Антону. — Старший лейтенант Калужный Антон Александрович, — Антон протянул руку. — Калдаев Иван Палыч. — Калдаев? Рад познакомиться. Меня, стало быть, к вам в землянку селят. — Ну и славно. Коля, тебе, — Колдун протянул Черных какой-то свёрток. — Матвей Ильич, а вас Ставицкий видеть хотел. И тебя, Сныть. Что ты натворила?       Машкины глаза округлились. А Антоновы как-то сразу подобрели, будто услышал он что-то хорошее, старое и доброе. — Ну, идите. И вы бы расходились, девчушки, дождь пока перестал. Да и поздно. Антон Александрович, если не заняты, могу проводить вас. У нас после боя здесь такой кавардак, разворотили всё, вы одни неделю искать землянку будете.       Антон кивнул, быстро взял в руки развешенный китель. — Вы из сто седьмой? Разведчик? Надолго к нам? — засыпали его вопросами артиллеристы. — По делам, думаю, не дольше, чем дня на три-четыре. Рад был познакомиться, бог войны, — сухо улыбнулся он, но артиллеристы шутку оценили, разулыбались, расцвели, стали наперебой приглашать лейтенанта в гости. — Да, и к нам приходите, товарищ лейтенант! — весело воскликнула Машка.       Таня вздрогнула.       Антон Калужный стоял уже на пороге, обернулся, слегка улыбнулся Машке. — Обязательно. Сныть.       Машка тут же надулась.       Уже совсем на выходе Калужный замер, будто что-то забыл или хотел обернуться; но снаружи его окликнул Колдун, и он быстро вышел.       Живой разговор вновь возобновился. Таня дрожаще выдохнула. — Да что с тобой такое?       Валера подобралась совсем близко, уселась и пихнула Таню в бок. Посмотрела на неё, недоумевающе раскрыв большие оленьи глаза. Укоризненно поджала губы, всем своим видом изображая негодование. — То она на шее виснет… — Тш! — испуганно шикнула Таня. — …то глаза боится поднять! Не пойму я тебя никак, — зашептала Валера. — Если бы Миша вот так вошёл, я бы… Я бы… Не знаю, что бы сделала, но уж точно не сидела в углу, насупившись! — Ну так то Миша! А это… — Таня вздохнула и нахмурилась. — Это Калужный. — Ты что, не рада, что ли? — Да рада я! Конечно, рада, — поспешно ответила Таня. Замолчала, вздохнула, отложила в сторону карандаш и бумагу и облокотилась головой о Валерино плечо.       Не рада она, как же! Антон Калужный живее всех живых, и он здесь. Правда здесь и правда жив. Это замечательно, это просто прекрасно. И конечно, чего врать, она его ждала. И каждую ночь, засыпая, думала: «Господи, пусть с ним всё будет хорошо, пусть он останется жив и здоров и поскорее приедет к нам». Но только… Всё так неожиданно случилось!..       И смотрел он на неё непонятно. Рад был видеть? Нет? Что чувствовал, что думал? Если рад был, то почему ни слова не сказал? Если она рада была, почему хотя бы не улыбнулась? Что произошло?.. — Нет, Валерочка, конечно, я очень рада. Слава Богу. Слава Богу, — как-то рвано вздохнула она, закрыла глаза. — Ну, и хорошо. А мне от Миши письмо пришло с утра, — заворковала Валера. Таня её не видела, но представляла, как она блаженно щурится. — Пишет, что, когда встретимся, сразу же поженимся, представляешь? — тихо шептала Валера. — Это давно у нас… Не знаю, когда началось. Я ему всегда говорила: «В богатстве и в бедности?» А он отвечал всегда: «В болезни и в здравии». И смеялся. Как же он хорошо смеётся, Лисёнок! А теперь в письмах добавляет, шутит: «Ну, в здравии — маловероятно». И мне так хорошо-хорошо становится… А от Назарова этого сил никаких нет уже! Каждую неделю по письму! Я их читать уже не читаю, а выкидывать как-то жалко... И его мне жалко... Но что поделать, если я Мишу люблю, а? Я же не виновата? Но так жалко иногда...       Тихо шептала счастливая Валера, весело переговаривались и шутили артиллеристы, где-то у печки Машка напевала свою любимую песню про мать, которая хотела отдать её замуж, потрескивали в буржуйке сухие сучья.       Таня медленно засыпала и улыбалась. Не рада она! Очень рада. Ничего, что всё так странно получилось. Будет у них ещё много времени. Главное, что они оба живы и здесь.

***

      Всё утро дождь хлестал косыми струями с такой силой, что на расстоянии двадцати шагов местность уже была трудноразличима. — Капитан Гонсалес! — окликнули его откуда-то сбоку, и среди мутных очертаний деревьев появилась невысокая фигура. Через несколько секунд она уже стояла перед капитаном, вытянувшись в струнку. — Капрал? Ты, что ли, Уилл? — Так точно, капитан. Вас вызывает полковник Паттерсон, капитан. — Понял, — капитан хмуро кивнул. — Не ливень, Уилл, — чертовщина какая-то. Погода в этой России… Только планировали наступление, а тут зарядило, не остановишь. Не иначе, эта шваль помолилась своим богам, — он сплюнул на землю и замысловато выругался. Капрал робко взглянул на него. — Кажется, у них монотеизм. Капитан. — Да плевать я хотел на их веру. Пусть молятся кому угодно, вряд ли им это поможет.       Капрал остался стоять на месте, почтительно склонив голову, а капитан зашагал прочь, уже не пытаясь спрятаться от дождя под молодой листвой. Всё равно промок он уже насквозь. Встречавшиеся ему солдаты и офицеры немедленно останавливались, отдавали честь или просто замолкали и замирали.       Капитана уважали и боялись. Может, за сто двенадцать убитых русских, может, за тяжёлый, пригвождающий к земле взгляд — было ему абсолютно всё равно.       Перед входом в командирский блиндаж капитан остановился, протёр локтем мокрый осколок зеркала, подвешенный к дереву. Внимательно взглянул на себя впервые за три недели.       Сколько он уже воюет? Сколько не был дома? Когда его закинули в эту богами забытую Россию? Кажется, год скоро будет? Не так уж много.       Лицо капитана не сильно изменилось с тех пор, как он попал сюда. Был он человеком не впечатлительным и не чувствительным. Убивал спокойно, хладнокровно. Никакие тревоги и переживания не донимали его. Изредка только, когда никого вокруг не было, доставал он из вещмешка одну-единственную чуть поплывшую от влаги фотографию жены и маленькой дочки. Писем почти не писал, из родного Далласа получал редкие весточки.       Война не наградила лицо капитана ничем особенным. Тёмно-каштановые волосы его не поседели, красивые, мужественные черты лица не стали жёстче. Разве что на лбу у тридцатилетнего капитана прорезались две неглубокие морщины: да и те, он полагал, просто от возраста.       Когда капитан вошёл в блиндаж, трое офицеров, собравшиеся вокруг стола, умолкли, спокойно, почтительно улыбнулись. Он едва заметно кивнул им всем разом.       Капитан себе цену знал. Знал прекрасно, что на всём Восточном фронте равного ему нет. Знал, что ищут его все русские снайперы, вместе взятые, день и ночь ищут безрезультатно. Знал также, что заметили его и стреляли в него только раз: в самом начале войны. Видел он тогда первый и последний раз девку-снайпера. Глупая была, молодая. Убил её, а напарника не заметил. Тот стрелял. Промахнулся.       Джозеф бы никогда не промахнулся. — Старина Джо, — неуклюжий дурак Паттерсон протянул ему толстую мясистую руку. Капитан нехотя пожал её, чувствуя непреодолимое отвращение. — Майор Рид, майор Бейли, — холодно кивнул он. Офицеры поспешно встали. Капитан снова обернулся к Паттерсону. — Так по какому вопросу вы просили меня подойти? — Очень важный вопрос, — тут же засуетился Паттерсон, огибая стол и быстро раскладывая на нём карту. — Очень важный, Джо. Ты же знаешь, во время атаки этот идиот Пауэлл умудрился попасть в плен. Во время нашей атаки в плен к русским! Я не знаю, сколько мозгов нужно… — Не могли бы вы изложить мне суть дела, полковник? — Да, да, Джо, конечно. Он… — Паттерсон развёл руками, несколько раз глупо моргнул. — Он попал в плен. — Это проблема?       Паттерсон ещё раз моргнул. Капитан испытал непреодолимое желание дать кулаком по его жирной морде. — Может быть, был убит? — У нас есть все основания предполагать, что нет, — быстро отозвался майор Бейли, будто бы ждал этого вопроса. — Мы полагаем, что майор Пауэлл жив и находился в плену. Возможно, ранен. Но жив. — Этот старый хрен сразу же проговорится обо всём на свете, как только придёт в себя. Ему только покажут пистолет, он сразу же заговорит, как миленький, — Паттерсон снова беспомощно развёл руками. — Разведка сейчас выясняет, где его держат. Когда выяснит, нужно будет отправить диверсионную группу к русским и выкрасть его, — добавил майор Рид. — Или убить, — кивнул капитан. — И… И вот, капитан. Мы хотели знать твоё мнение по этому вопросу, Джо. Ты здесь с самого начала, может быть, посоветуешь хороших людей? Действительно хороших. В случае неудачи всё кончится плачевно, прежде всего для нас. По голове сверху нас точно не погладят, все получим по шапке, а если Пауэлл придёт в себя и начнёт говорить… — Я всё обдумаю и скажу, кого отправил бы на такое задание, полковник. В ближайшие дни эти ребята должны будут проникнуть в медпункт к русским, или где там его держат, и убить Пауэлла? Я всё понял правильно? — Выкрасть, Джо, — криво улыбнулся Паттерсон. — Мы ведь дорожим нашими офицерами и не бросим Пауэлла в беде. — Я вас понял, — кивнул капитан.       Как же, выкрадешь незаметно стокилограммовую тушу. Тихо горло перерезать да и дело с концом. — Сегодня же ночью, Джо. Боюсь, это единственная возможность. — Охраняют они его, должно быть, неплохо. — Не думаю, — отозвался Бейли. — Охраняют, конечно, но вряд ли ждут такой смелой вылазки. Не думаю, что будут к этому готовы. — А медсёстры, врачи внутри? — нахмурился капитан. — Ну, с ними-то проблем не возникнет, — засмеялся Паттерсон. — Даже если парни их и разбудят, думаю, тихо убрать пару малоподготовленных девушек будет нетрудно. — Я понял, полковник, у меня есть пара хороших людей на примете. Дам вам знать.       Капитан слегка наклонил голову и направился к выходу. Уже у двери услышал оклик. — Капитан! — майор Рид слегка улыбался, стоя у стола. — Говорят, у русских появился новый снайпер. Ходят слухи, что он действительно хорош. — Говорить могут многое. Скоро сгинет туда, откуда появился. Вы можете не думать об этом, майор, — с прохладцей ответил Джозеф. — Кажется, я ни разу не давал вам повода волноваться о таких вещах. — Разумеется, — Рид чуть смутился. — Только снайпер не совсем обычный.       Поймав вопросительный взгляд капитана, Рид продолжил, усмехнувшись: — У него, говорят, восхитительные русые косы до пояса.       Капитан прищёлкнул языком. Остановился. — Где, когда видели? — вернулся к столу, взглянул на карту. — Здесь, здесь, с неделю назад, — майор провёл ногтем по знакомым капитану очертаниям нейтральной полосы. — Не хочу вас расстраивать, майор, — Джозеф криво улыбнулся. — Но я уже прикончил её. Буквально пару дней назад был на передовой. Не знаю, что случилось у русских, но эта сумасшедшая девчонка вдруг выскочила из окопов в полный рост. Попал ей прямо между рёбер, упала. Вряд ли выжила. — Вы полагаете, женщина-снайпер у них была только одна? — Разумеется. Правда, не разглядел у неё кос, но времени было немного. Я уверен, что это была она и что она у них одна. Вряд ли русские женщины спятили настолько, чтобы толпами идти на фронт. Ну, а если я её не убил... — Полагаю, бедной девочке недолго осталось, — усмехнулся Рид. — Можете не сомневаться, — ответил капитан, выходя под дождь.       Почему-то вздохнул. Если она осталась жива — конечно, он её убьёт. И говорить здесь не о чем. Что это только за лёгкая печаль?       Через несколько пройденных под дождём миль капитан понял. Вспомнил. Его красавица, его семилетняя умница Тейлор вечно отпускала пышные косы до пояса.       Лучше бы ты, бедная русская девочка с русыми косами, никогда не приезжала сюда.

***

      Дождь лил, не переставая, сплошной стеной, и, видимо, решив немного пожалеть уставших и промокших девушек, выгонять их на улицу Колдун не стал. Даже обедать они должны были не где-нибудь в окопе, на земле, впопыхах, как обычно, а у полевой кухни, где между деревьями сделали навесы, затянули их маскировочной сеткой и врыли в землю столы.       Машка расцвела: «Это ведь совсем-совсем столовая! А вы говорили, нет тут столовой!» Восхитительно проведя утро в чуть сыроватой землянке и сделав, наконец, все дела по хозяйству, к обеду девушки потянулись на кухню.       По дороге встретили мокрую, торопящуюся куда-то Алю. — Ты хотя бы поела? — спросила Таня, поймав её за рукав. — Да, чуть-чуть поела… Пока раненых кормила… — запыхавшись, заговорила Аля. — Ой, девочки, столько дел! Столько беготни с этим генералом! — она понизила голос и почти шёпотом продолжила: — Он ведь тут, в полковом медпункте лежит. В санчасть пока не перенесли, боятся, что помрёт дорогой. А вы придёте сегодня, девочки? Придёте?       Аля выходила замуж за Адала Харын-Басарова. Впрочем, фамилию его никто, кроме самой Али, выговорить не мог, так что звали его так, как нарёк давным-давно Колдун, — Арамисом. Вечером Аля в медпункте устраивала девичник. — Если только ночью, Алечка, дел невпроворот, — улыбнулась Валера. — Да и у меня, — Аля засмеялась, сверкнула большими миндалевидными глазами. — Ну, так до встречи, до встречи, девочки, до вечера, дорогие. Ну, как я счастлива, если б вы знали!..       И убежала. Таня улыбнулась.       Замечательная пара. Такие оба молодцы, такие умницы, такие славные, добрые! И счастливые такие.       Таня коротко вздохнула, находя мокрую руку Валеры.       Ночью ей ничего не снилось: ни плохого, ни хорошего. А утром она проснулась всё равно такая свежая, отдохнувшая, радостная. Несколько минут лежала, и казалось ей, что она вовсе не на войне, а в просторной бело-голубой квартире на Невском. Стоит открыть глаза, чуть повернуть голову — и увидишь широкую белую кровать, на которой мирно спит Антон Калужный.       Но Антона не было, кровати не было, а очнулась она от громкого взрыва где-то недалеко. — М-м, пахнет супом! — Валера потянула носом и улыбнулась. — Настоящим! — гордо заметила Машка. — Я чувствую запах мяса. — Да какое в супе мясо? Я таких супов уже два месяца не видела. — Говорю тебе, что мясо! У меня нюх на это, — пообещала Широкова.       Под навесами сидело не так много народу: большинство всё же было занято. По очереди девочки подошли к большому столу, на котором дымились несколько алюминиевых огромных кастрюль. Полковой повар, улыбнувшись, налил им по большой тарелке супа. Пах он восхитительно.       Получала Таня еду последней, так что места за одним столом с Машей, Валерой, Викой и Монахом ей не хватило. Успокоив распереживавшуюся по этому поводу Ланскую, Таня преспокойно уселась неподалёку за свободный стол, принюхалась, помешала ложкой горячий гороховый суп. К своему удивлению нашла на дне небольшой, но ароматный кусочек мяса с косточкой. Обернулась к Машке. Та победоносно оглядывала всех вокруг.       Таня улыбнулась, неловко зачерпнула левой рукой большую ложку, поднесла ко рту…       Чуть не разлила её, потому что прямо напротив неё плюхнулся на лавку, пошатнув стол, Колдун. Поставил перед собой точно такую же миску, чуть улыбнулся Тане. — Приятного аппетита, Лиса. Как ваши дела? Всё сделали, что хотели, с утра? — Вам тоже, товарищ прапорщик, спасибо. После такого супа даже самые плохие дела пойдут на лад, — улыбнулась Таня в ответ. — А вы чего не едите? — Сейчас поем, вот дождусь… А, вон, идёт, — сказал Колдун и махнул рукой кому-то за Таниной спиной. — Хотел как раз тебя познакомить.       Таня кивнула. Снова поднесла ко рту ложку, ощутила потрясающий вкус горячего супа…       Поперхнулась, закашлялась. Рядом с Колдуном на лавку одним лёгким движением опустился Антон Калужный собственной персоной. Придвинул к себе было миску, но увидел Таню и тоже замер. Не сказал ни слова, не поздоровался. Колдун подозрительно посмотрел на них обоих. Таня стремительно начала есть, ощущая на себе два пронизывающих взгляда. — Лиса, — негромко, но настойчиво позвал Колдун. Ох, знала Таня этот тон! Тоскливо подняла голову. — Познакомьтесь, Антон, это Лиса, — любезно продолжил он, потом обернулся к Тане: — Как тебя на самом деле зовут, я забыл что-то? — Татьяна, — еле выдавила из себя она. Посмотрела на Антона. Он молчал, ковыряя ложкой густой суп. — Да, точно. Познакомьтесь, стало быть, Антон. Татьяна Соловьёва, Лиса. Не идеальный снайпер, но девчонка ничего.       Таня бы обязательно посмеялась над всей этой комедией, не будь взгляд Антона так тяжёл. Да была не была, жалко ей, что ли! — Очень приятно, — преспокойно ответила она. Выпрямила спину, твёрдо посмотрела прямо в глаза Антону Калужному. Хочешь ломать комедию — ну и пожалуйста. Она только за.       Таня уверенно протянула над столом раскрытую ладонь. — Калужный Антон Александрович, разведчик, — продолжал любезно сводить их Колдун.       Танина рука висела в воздухе. Что, неужто пожмёт?.. Да глядишь, ещё, может, и представится? Что, так стыдно за знакомство с ней? — Служил одно время в Санкт-Петербурге… — Мы… Мы знакомы, — сипло проговорил наконец Антон. Опустил взгляд куда-то в тарелку. Таня хмыкнула, ладонь тоже опустила. Несколько секунд Колдун молчал, потом нахмурился. — Да? В таком случае прошу прощения. Мне показалось… — Я просто необщительная, товарищ прапорщик. Интроверт, так сказать, — заявила Таня. Антон быстро сверкнул глазами из-под бровей, начал есть. Колдун неопределённо хмыкнул. Стало тихо, только отчётливо барабанил по тенту весенний косой дождь.       Замечательно, Антон Калужный.       Просто замечательно.       Ну, слава Богу: хоть нашёл в себе мужество признаться, что знаком с такой нелепой, недалёкой девицей, как она. И на том спасибо.       Таня быстро доела суп, зло стуча ложкой по донышку миски. Слишком, пожалуй, резко встала из-за стола. — Приятного аппетита, всего хорошего, — проговорила чуть ли не по слогам, отчётливо выговаривая «р», и, не оборачиваясь, быстро прошла прочь. Ну и пусть, что под дождь. Ну и пусть, что окликнула её откуда-то сзади Машка.       Не так она представляла встречу, Антон Калужный, не так. Ну и пожалуйста. Очень надо.       Остаток дня тянулся неимоверно долго. Таня переделала все дела на месяц вперёд: заштопала порванные вещи, выстирала и развесила сушиться бельё, собрала и разобрала винтовку, почистив её от песка, смазала её, заново натуго заплела косы, сходила к разведчикам за дровами, помыла кастрюлю и чайник так, что они сверкали закоптевшими прежде алюминиевыми боками. И всё равно солнце никак не желало садиться за лес.       Ближе к вечеру ходили со взводом Миклашевского восстанавливать окопы. Вычищенная и выглаженная одежда снова наполнилась песком и пропиталась потом, но Таня с радостью махала лопаткой, ощущая ноющую боль в плечах. Замечательно, пусть ноют посильней. Может, хоть это поможет ей отвлечься. — Таня! Ну Таня! — Валера, судя по тону, звала её не первый раз. Таня отёрла выступивший на лбу пот, осторожно отложила лопатку, оглядываясь, нет ли поблизости Миклашевского, и уставилась на Валеру. — Что? — А что ты не слышишь? Говорю же тебе, он мне заявил, что не уедет! — Кто? — Да Калужный! — Валера закатила глаза. — Сказал, что не уедет, пока я хотя бы строчку в ответ этому дураку Назарову не напишу. Представляешь? Так и сказал! — Когда сказал? — нахмурилась Таня. — Да какая разница! Ну, на обеде. Ты как ушла, он сразу к нам подсел. — Ясно, — кивнула Таня. Быстро встала, поджала губы, взяла в руки лопатку. — Да подожди ты, успеешь накопаться. — Валера быстро усадила её обратно и состроила жалобную гримасу. — Что мне теперь делать? — Ну, напиши ему!       В Валериных глазах отразился ужасный испуг. Она даже лопатку свою выронила, чуть не отрезав себе полпальца на ноге. — О чём? — Ну… — Таня задумалась, — не знаю, напиши, мол, я другому отдана и буду век ему верна. — О, как ты замечательно придумала! — Это не я, это Пушкин, — ответила Таня и ткнула Валеру в бок. — А Назаров-то парень видный!       В это время откуда-то снизу, с земли, выползла Машка. Выпрямилась во весь рост, подняла кверху грязный палец и глубокомысленно произнесла: — Видный, да незавидный.       Несколько секунд было тихо. — Что? — наконец в один голос спросили Валера с Таней. — Господи, да почему никто не знает этой поговорки! Какие вы!.. У нас в деревне все, между прочим, так говорили, — и Маша, безнадёжно махнув на них рукой, уползла дальше.       Насмеявшись вдоволь, они стали собираться: нужно было успеть переодеться (или хотя бы почиститься) и забрать с полевой кухни праздничный пирог, приготовить который они уговаривали повара в течение трёх дней. Ведь вечером их ждал самый настоящий праздник.       Правда, попали они на него не все и с опозданием. В половине одиннадцатого, перед самым выходом, к ним ввалился Колдун и забрал по каким-то делам Вику и Машку, а Валеру с Таней попросил быстренько зашить огромную дыру на кителе, чем они и занимались ещё около сорока минут. Наконец, все дела были сделаны, подарок упакован, и они, осторожно выглянув из-за угла землянки, отправились в путь. Рут осталась под предлогом головной боли.       Ночь была тихой и безоблачной. Где-то на горизонте небо чуть посветлело, оттуда выплыл бледный полумесяц, и стало совсем светло. Под ногами весело трещали сверчки, и девичьи шаги глухо и громко раздавались в ночном воздухе.       Тане отчего-то на секунду стало не по себе, она поёжилась. Непреодолимо потянуло назад, но, взглянув на счастливое лицо Валеры и вспомнив повод, по которому они идут в медпункт, Таня вздохнула поглубже, улыбнулась и отогнала от себя все тяжёлые мысли.       Полковой медпункт примостился сбоку, у кромки леса. Это были несколько тканевых палаток, спрятавшихся под сенью первых деревьев и укутавшихся маскировочной сеткой. Стоило обернуться назад, на полк, и совсем недалеко можно было различить сплюснутую землянку Колдуна. Где-то там сейчас спит Антон Калужный.       При мысли о нём Таня сердито тряхнула головой, нахмурилась. Нет уж, сегодня ночью думать она об этом не станет.       Пахло в палатках так, как пахло везде, где была Аля: чистотой, свежими простынями, лекарствами и теплом натопленной печки. Все бумаги лежали ровными стопками, инструменты не валялись где попало, а находились, чистые и сухие, на специальных подносах, прикрытых белой марлей. Освещалась комнатка небольшим огарком свечки, стоящим на столе. Вскоре из бокового прохода появилась и сама Аля, таща в руках тяжеленный таз с окровавленной водой. — Девочки мои пришли! — негромко, но радостно воскликнула она. — Как хорошо. А мне осталось-то всего пару тряпочек достирать.       Валера с Таней тут же принялись помогать ей. Парой тряпочек оказалась гора окровавленных бинтов, которые, за неимением новых, приходилось стирать, кипятить и использовать снова. Управились они все вместе только к половине первого. По сколько времени ежедневно выполняла Аля эту работу одна, Таня и думать боялась.       Обсушившись и вытерев руки, мимо спящих больных они прошли в дальнюю палатку — «походную ординаторскую», как, смеясь, называла её Аля. Комнатка была крошечной, но уютной: здесь была печка, стол и пара простых деревянных стульев. Между операциями и перевязками здесь отдыхали медсёстры. — А вон там, — прошептала Аля, указывая на последнюю палатку. — Там лежит этот самый майор. У него тяжёлая ЧТМ, никак не очухается. Мне, девочки, всё время так страшно к нему заходить. Знаю, что лежит он, как овощ, и ещё долго будет лежать, но каждый раз, когда наклоняюсь, всё кажется, что сейчас как схватит меня за горло своими ручищами!.. Бр-р, даже сейчас не по себе. Хотите на него посмотреть?       Таня с Валерой вежливо отказались. Аля усадила их за стол, стянула с головы белую косынку, высвободив целый водопад густых чёрных волос, расчесалась, смеясь. Пришла Сонечка, украинка, миловидная молоденькая медсестра, притащила с собой какую-то клетчатую сумку, зажгли две свечи, подкинули в буржуйку несколько поленьев и наконец уселись. И рассмеялись все отчего-то. — Ш-ш, — Аля приложила палец к губам и улыбнулась. — Как я рада, что вы пришли! И хорошо, что нас немного. Всем больше достанется. Ну, Сонечка, доставай.       На столе появились совершенно потрясающие яства: несколько банок первосортной тушёнки, хлебцы, гречневая каша с говядиной из консервов, несколько пакетиков фруктово-ягодного концентрата, который Сонечка тут же принялась разводить в большой кастрюле, и даже несколько маленьких пакетиков сахара!       Валера с Таней переглянулись, и Ланская извлекла на свет большой свёрток газеты. С торжественным видом поставила его на стол, подождала немного, прежде чем раскрыть. — Дорогая Алечка, мы тебе желаем столько счастья, что… Ну, очень много! — улыбнулась она. Таня добавила: — И чтобы после войны вы купили большой-пребольшой дом, и чтобы жили там счастливо, и родилось бы у вас трое… Нет, пятеро детей. Вот. — Девочки мои дорогие, — Аля подалась вперёд, обняла каждую по нескольку раз, и в глазах её стояли слёзы. — Если бы вы знали, как я вас люблю! Вы у меня такие хорошие, такие храбрые, такие замечательные… — Так, пока мы все здесь не разрыдались, я предлагаю есть пирог! — Пирог?..       Небольшой, но пахнущий восхитительно капустный пирог наконец-то увидел свет. Все оживились, откуда-то взялся кипяток и железные кружки. — Я, девочки, никогда бы не подумала, что полюблю его, — смеялась Аля, разливая всем по второй чашке чая. — Как увидела в первый раз, подумала: бр-р-р! Смешной какой-то, да и только, всё шутит. Не понравился он мне совсем. — И как же полюбила? — улыбнулась Таня. — Не поверишь, сама не знаю. Он сначала тоже меня сторонился как-то, а потом загремел к нам в санчасть. Как сейчас помню, у него бедро разворочено так, что кости видать, а он смотрит на меня, губы зубами зажал, чтобы не кричать. И улыбнулся, представляешь? Потом пел мне соловьём, мол, только увидел тебя — и боль всю как рукой сняло! — засмеялась Аля. — Как же, сняло! Помню я, как сняло. Он несколько дней не спал, так больно было. Ну да ничего, всё собрали, всё зашили, выписали его… Ну, так и познакомились. — Какая история чудесная! — воскликнула Валера. — А помнишь, Таня, как мы с Мишей познакомились? — при упоминании Мишиного имени её глаза зажглись. — Мы с Таней, Алечка, тогда только в институт поступили. Как сейчас помню: сдавали тогда физо, а я самая дохлая из девчонок была, бегать совсем не умела. Мы в Мяглово тогда были, бежали по лесу десять километров, все уже давно вперёд убежали, а я бегу, задыхаюсь, чувствую: ну, не сдам! Как пить дать не сдам, отчислят! Тут смотрю, у обочины группа курсантов какие-то занятия проводит. То ли мину устанавливают, то ли ещё что… Ну, смотрю, поднимается вдруг с земли красавец широкоплечий, подходит ко мне, останавливает, говорит: «Вот, по этой тропинке беги, срежешь километра три, выйдешь почти к финишу». Побежала. Сдала! А он потом меня сам нашёл. — А мы удивлялись, как она третья прибежала! — засмеялась Таня. — Хуже всех бегала, а третья. Это она уже потом мне рассказала. — Сонечка, ты расскажи, как познакомилась с мужем, — попросила Аля. — Ты замужем? — в один голос воскликнули Таня и Валера. Хрупкая, тоненькая, как осинка, Сонечка выглядела лет на пятнадцать. Она покраснела и быстро кивнула. — Уже два года, — тихо пробормотала она. — Сколько же тебе лет? — Двадцать один. А с мужем просто познакомилась, — Сонечка улыбнулась, снова покраснев. — После девятого класса ушла в медицинский колледж. Вася тоже учился там, вот и сошлись как-то… Не знаю, как это случается. Оказались в одной группе, я училась хорошо, а он вечно на тройки, — она засмеялась, и лицо её озарилось светом тёплых воспоминаний. — Сидели вместе, он списывал… А сейчас он на врача учится в Москве. По ускоренной программе, — добавила Сонечка, и в голосе её прозвучала неподдельная гордость. — Ну а ты, Таня? — спросила Аля. — Нет, я… Я не замужем, — пробормотала Таня, чувствуя, как кровь приливает к щекам. — Это здорово, девочки. Вы такие счастливые. Это чудесно. И истории у всех такие интересные! — Это так странно, правда? — задумчиво сказала Валера, подперев рукой щеку и даже перестав жевать пирог. — Так странно… Вот живёшь, живёшь, ни о чём не подозреваешь. А потом ты вдруг совершенно случайно оказываешься в нужное время в нужном месте, и тысячи дорог сходятся в одной точке. — Ничего не бывает случайно, — Аля качнула головой и посмотрела на Таню. — А ты, дорогая, не волнуйся ни о чём. — Я и не волнуюсь, — нахмурилась она. — Нет, ты послушай: оно придёт. Придёт, и громыхнёт, и распустится, расцветёт так, что ты посмотришь в зеркало и не узнаешь ни себя, ни мир вокруг, — заговорила Аля, а потом хитро прищурилась. — Если, конечно, оно не уже здесь.       Громыхнёт, и распустится, и расцветёт.       Таня улыбнулась.       Разве тогда, на серой платформе, в полутьме кузова, чувствуя жёсткие ладони на своих щеках и мутными от слёз глазами впитывая в себя лицо Антона, она не чувствовала? Разве в ней не гремело, не распускалось, не цвело?..       Разве не громыхало тогда, в тишине его квартиры, в этой страшно повисшей тишине после отчаянного, дикого крика: «Я не хочу, чтобы ты умирала!»       Разве не громыхало ещё тогда, под завалами польского посольства, когда она лежала, не дыша, смотрела на серый гладкий бок бомбы с чёрными буквами «Flatchar's industry», смотрела и слышала только одно — его хриплый, отрывистый голос, обещающий, что всё наладится?       Но почему, почему тогда всё так плохо?! Почему она смотрит на него волком, почему он отмалчивается, хмуро глядя исподлобья? — Я так хочу, чтобы меня полюбили. Просто полюбили. За «просто так», — неслышно сказала она, улыбнувшись. — Так и получится, Лисёнок, — Валера тут же приобняла её за плечи. — Уж такую замечательную, добрую, смелую, чудесную девочку, как ты, любить будут именно так. Вот увидишь. — Вот закончится война, девочки, — сказала Аля и окинула всех счастливым взглядом. — И мы обязательно должны все-все встретиться. Хорошо? У нас тогда уже будут семьи… — И малыши будут, — добавила, улыбаясь, Сонечка. — Будут свои дома. Обязательно. Мы же не будем жить в городе, да? — подхватила Валера, прижимаясь к Таниному боку. — Мы обязательно должны жить в деревнях. Будем разводить цветы! Я вот ромашки люблю… И тюльпаны. А ты, Танюша, что будешь разводить? — Лилии, — улыбнулась Таня. — Я, когда всё закончится, медсестрой не буду, — сказала Аля. — Я, девочки, тогда флористом стану! Буду из ваших цветов букеты собирать. — А я на врача доучусь обязательно, — покраснев, прибавила Сонечка. — И муж тебе как раз поможет, — подбодрила Таня. — А я учителем музыки стану. Не буду больше воевать. — А я всю жизнь мечтала стать певицей, так что ты обязана меня учить! — засмеялась Валера, обнимая Таню. — И вот однажды мы все встретимся, — заговорщически улыбнулась Аля. — И расскажем друг другу столько всего! Когда же это будет, девочки?.. — её лицо вдруг омрачилось. — Иногда мне кажется, что никогда. — Война кончится, — твёрдо сказала Таня. Покачала головой. — Дожить бы, — вздохнула Аля. — Доживём. — Дай-то Бог...       Стало тихо, только влажные сучья трещали в печи да где-то за окном пел сверчок. Лица сделались печальны: вспомнили Надю, Настю, своих близких и родных.       Но Аля быстро очнулась, встала. — Ну, это никуда не годится. Ну-ка, лица веселей! Праздник у нас или что? А смотрите, что я вам покажу! — заявила она и извлекла из какой-то коробки газетный свёрток. — Таня, на-ка, открывай. Любуйтесь и восхищайтесь.       Таня быстро распаковала газеты: под ними оказалось самое настоящее белое свадебное платье. Не пышное, простенькое, оно всё-таки казалось Тане произведением искусства. — Нравится? — Очень! Из чего же вы шили, Алечка? — спросила Таня, восхищённо рассматривая хлопковую материю. — Остались лишние простыни. Это всё Сонечка, без неё я ничего бы не сшила. Это же не всё, вот, смотри, — и Аля достала из той же коробки великолепную марлевую фату. — Это моя гордость. Нужно будет только чуть-чуть подшить её, и готово. — Очень красиво, — ещё раз сказала Таня, рассматривая лёгкую ткань платья, и вдруг спросила, сама не зная почему: — А можно мне померить?       Аля улыбнулась, кивнула, быстро спровадила Таню за ширму и помогла переодеться: Танина рука всё ещё плохо работала. Потом высунула голову к девочкам. — Готовы? — Готовы, — засмеялись Валера и Сонечка, и Таню за плечи вытолкали из-за ширмы. Девочки восхищённо ахнули, Таня, за неимением зеркала, беспомощно оглядывалась вокруг. — Да на тебе сидит ещё лучше, чем на мне, — безапелляционно заявила Аля. — Так, я сейчас ещё фату тебе приколю, постой-ка спокойно. Сонечка, ты пока зеркало какое-нибудь поди принеси.       Фата была закреплена на Таниных косах невидимками, Сонечка и Аля, совершенно довольные результатами своих трудов, оглядывали Таню с головы до ног. — Настоящая невеста… Да, Валер?       Валера сидела на стуле и глядела на Таню совершенно счастливыми глазами. Радовалась. И представляла, должно быть, себя в таком же платье и Мишу рядом. — Ну, Таня, вот зеркало…       Таня, шагнувшая было к обломку зеркала, замерла на месте. Прислушалась, подняла вверх ладонь, чтобы все замолчали.       Сердце у неё противно, болезненно ёкнуло, потому что снаружи послышались странные звуки.       Очень, очень нехорошие звуки.       Среди наступившей тишины Таня вся обратилась в слух. Кажется, какие-то осторожные, почти неслышные шаги чуть дальше, у задней части палатки, там, где лес… Вот едва слышно хрустнула какая-то ветка, а потом раздался короткий задушенный полувскрик-полувсхлип, лёгкий хруст и шуршание, будто что-то тяжелое осторожно положили на землю. — Что это? — одними губами прошептала белая, как мел, Соня.       Таня мгновенно перевела глаза на Валеру, сжала губы. Та стояла до смерти напуганная, и в глубине её глаз отражалась страшная правда.       У палатки стояли, охраняя её, двое солдат, и сейчас их уже нет в живых. Им попросту свернули шеи.       Винтовки остались в прихожей.       Таня, чувствуя, что сердце вот-вот пробьёт грудную клетку, неслышно потянулась, взяла со стола в левую руку большой кухонный нож. Оглядела бледных девчонок, сделала знак, чтобы они отошли к стене. А сама тихо наклонилась и задула горящие свечи.       Они оказались в полной темноте наедине с чем-то страшным, затаившимся снаружи.       Таня сделала шаг и встала рядом с входом в комнатку, слева от дверного проёма. Прилипла спиной к натянутой ткани, голову повернула направо. Смотрела на девочек, сбившихся в кучу и замерших с другой стороны. Их почти не было видно, стояли они в тени высокой этажерки.       Поленья в печи почти догорели, дверца была прикрыта. Единственным источником света теперь служил месяц, который бросал ровные узкие полосы света на земляной пол.       Таня ни о чём не думала, но всё уже знала: это американцы, и идут они сюда. Больше некуда — только в тот чернеющий напротив дверной проём, за которым лежит их майор. И сейчас, пройдёт несколько секунд, сейчас они появятся в метре справа от неё.       И они убьют, и майора своего убьют, чтобы не заговорил, и её убьют! И Валеру убьют, и Сонечку, и Алю, у которой через неделю свадьба и свадебное платье которой сейчас так некстати белеет на Тане! Всех, всех убьют!       Ну уж нет. Не бывать этому, не бывать. Таня покрепче сжала рукоять ножа в левой руке, так, чтобы не выскользнул. Перестала дышать. Как она их остановит — даже Бог не знает. Но она это сделает.       Шаги, осторожные, едва различимые, слышались всё ближе и ближе. Вот они в самой первой комнате, в приёмной, вот медленно двигаются по палатам с больными. Тане казалось, что с каждым тихим шагом оглушающе громко стукает её сердце.       «Не смогу, не смогу, не убью», — стучала в мозгу единственная мысль, а губы беззвучно шептали: «Я, Соловьёва Татьяна Дмитриевна, торжественно присягаю на верность моему Отечеству — Российской Федерации. Клянусь свято соблюдать Конституцию Российской Федерации, строго выполнять требования воинских уставов, приказы командиров и начальников…»       Она зажмурилась, когда увидела чёрную тень справа от себя. Подавила в себе дыхание, кажется, даже стук сердца подавила. Открыла глаза. Высокий мужчина, не заметив её, прошёл дальше, туда, где чернел проход в следующую палатку. Таня хотела было сделать шаг, сделать что-то, но справа вошёл ещё один.       Ужас сковал её. Ни руки, ни ноги не двигались, и боялась больше всего на свете она сейчас одного: громко вдохнуть, выдать себя. Потому что это — конец.       Но она не могла. Господи, не могла. Ни шагу сделать не могла, а американцы уже приближались к проходу. Вот сейчас они войдут внутрь, прирежут человека, который может столько рассказать, а потом вернутся и выпустят кишки им всем!       Но как, что делать?! Господи, почему она так мало занималась в училище, почему ничего не знает?!       Сейчас будет поздно!       Нет, нет, не сможет, ни за что не сможет…       Клянусь достойно исполнять воинский долг!       Мгновенный шаг вперёд — и занесённая рука ударила чётко, быстро, сильно, будто на занятиях по рукопашному бою: прямо в ямку под шеей, ну же…       Лезвие чуть соскользнуло, но вошло целиком и сразу же целиком вышло. Раздался оглушающий, звериный крик, и кажется, американец начал оседать на пол, но Таня уже не видела его.       Потому что первый обернулся. Смотрел прямо на Таню, стоявшую посреди комнаты с ножом в руке.       Мужественно!..       Замахнулся, она как-то отклонилась — и всё же почувствовала острую, колющую боль в плече, попробовала ударить, но её руку перехватили, толкнули, Таня куда-то полетела, завалилась, наверное, на раскалённую печку, потому что правая ладонь вдруг адски загорелась, и всё вокруг загорелось нестерпимой болью, и всё, это всё, потому что его глаза и нож — прямо перед ней…       В следующую секунду американец упал.       Валера с разделочной доской в руке стояла, круглыми от ужаса глазами глядя на Таню, а потом вдруг по-детски испуганно вскрикнула.       Защищать!..       Таня обернулась. Отчего-то всё вокруг осветилось рваным, пляшущим огнём. Упавший было второй американец стоял на ногах, стоял, шатаясь, и смотрел прямо на неё.       Думала Таня недолго.       Свободу!..       Шаг вперёд. Боли нет.       Независимость!..       Она наотмашь, со всей силы, с животным криком всаживает нож человеку в грудь.       Народ!..       Ещё раз, пока чужой крик не оборачивается в тихий скулёж.       И Отечество!..       До тех пор, удар за ударом, с яростным криком, пока американец, раскинув руки, не валится на землю.       Из передней слышится громкий топот, там, наверное, был ещё один, и, наверное, он убегает.       Но Таня уже не слышала: она ошеломлённо перевела взгляд на правую руку. Бинты на ней тлели, кожа ладони, вся в саже, странно краснела и кукожилась.       В следующие секунды всё произошло так быстро, что и не вспомнить: кто-то сорвал с её головы загоревшуюся марлю, накинул на горящий прямо на коже бинт какое-то покрывало, кто-то побежал на улицу, громко зовя на помощь, кто-то принялся тушить высыпанные из печки угли…       Всё превратилось в гомон и шум, заговорили больные, кто-то прибежал, кого-то пошли ловить… А Таня, усаженная кем-то на пол, смотрела из-под полуопущенных век на распластавшееся по земле тело, под которым в землю просачивалась алая кровь.       Раз — глубокий порез прямо между третьим и четвёртым ребром. Два — ещё один точно такой же чуть выше. Три — ниже, в области живота… Сколько же раз она ударила его?.. — …Таня! Таня! Ты меня слышишь? Таня, открой глаза! — будто из-под воды услышала она чей-то голос. В ту же минуту веки ей насильно разлепили, и Таню ослепил яркий белый свет карманного фонарика, направленного прямо ей в зрачок.       Алино чуть заплаканное побледневшее лицо плыло красными пятнами.       Мир вокруг заволокла алая пелена. — Слышишь меня? Таня? Соня, неси бинты, скорее же!.. Валера, ведро воды. Таня, смотри на меня, пожалуйста! — Пропустите, ну, разойдитесь! — откуда-то издали послышался знакомый голос. — Не стойте, как истуканы, идиоты, догоняйте третьего, он сбежал! Кто это? Лиса? Живая? Да потушите, у неё же волосы горят!..       Таня изо всех сил пыталась рассмотреть лица столпившихся вокруг людей, как могла цеплялась за их голоса. Кто-то её поднял, это отдалось в её теле такой сильной болью, что в глазах потемнело. Куда-то понесли, положили на стол, засуетились, зажгли свечи, нашли фонарик.       Шум несколько поутих, только за дверью негромко переговаривались несколько человек. — Валера, лидокаин принеси, — негромко, отчего-то дрожащим голосом говорила Аля, протягивая бледной трясущейся Соне бинты. Она наклонилась над Таниной правой рукой, что-то разрезала, потом намочила. Всё защипало. А потом Аля дёрнула с такой силой, что Таня тихонько взвыла. — Ну, всё, всё, нужно было отодрать одежду, она пригорела… Всё, лежи, не волнуйся, ножевое мы обработали, там ничего страшного, лезвие съехало, и с ожогами скоро закончим, — сказала Аля, замолчала. Пальцы у неё дрожали. Несколько секунд глядела на Таню, качая головой, потом вздохнула. — Я не знаю, что тебе сказать. Ты… Это просто не описать словами. Нет, — она снова качнула головой, будто прокручивая в голове что-то невероятное, и склонилась над Таниной рукой. — Ничего, что болит, мы тебе сейчас немножко обезболим. Ты главное лежи и не волнуйся. — Живая? — раздалось у порога хриплое. Таня вздрогнула.       Голос Антона она узнала бы и из тысячи.       Он быстро подошёл к столу, небритый, запыхавшийся, в наскоро накинутом на плечи кителе. Несколько секунд смотрел так, что у Тани мурашки бежали по телу: будто не верил, что она жива. — Вы, мужчина, кто? Не мешайтесь под ногами, — проворчала Аля, но, поймав Антонов взгляд, добавила мягче: — Повязку подайте. Ничего, дорогая, ничего. Всё пройдёт. Ну, где Валера и лидокаин? Сейчас приду, вы побудьте здесь.       Аля ушла. Антон пододвинул стул, порывисто сел рядом. Положил руку у Таниного изголовья. Она чувствовала тепло, исходящее от неё. — Больно? — спросил неслышно.       Таня хотела мотнуть головой, но побоялась спугнуть его ладонь. Разглядывала снизу вверх: так Антон казался ещё больше и сильнее. Широкие тяжело вздымающиеся плечи, твёрдая линия подбородка... Подвинуться бы, закрыть глаза и прижаться носом. — Нет, — прошептала она. Губы спеклись и никак не хотели открываться.       А ещё ей хотелось плакать — почему?.. Чтобы не разрыдаться, Таня посильней сжала зубы и закусила губу. Перевела взгляд с потолка на Антона. Его чуть подрагивающие пальцы осторожно перебирали Танины волосы. Губы плотно сомкнуты, на скулах видны желваки. Смотрел он куда-то вниз, дышал тяжело. Напряжённо думал о чём-то.       В это время быстро вошёл Колдун в сопровождении маленького Лыткина. — Ну, где она? Руку жать не буду, Лиса, а по шее дам, за то что по ночам шатаешься хрен знает где, — по-отечески нежно заговорил он. — Майор живёхонек, одна из этих тварей, которого по голове огрели, тоже очухается. Заговорит, гадюка, зуб даю. Третий сбежал, не поймали, да и чёрт с ним, пусть всем там расскажет. По шее дам... Но ты молодец, Лиса. Сейчас обо всём доложу Ставицкому. Ну, отдыхай. Отдыхай, заслужила.       Таня хотела бы ответить, сказать, что ей жаль, ей жаль — но в горле стоял такой ком, что ни слова не получалось, и её почему-то знобило.       Вернулась Аля, принялась за её руку. Закончила всё довольно быстро. Антон отодвинулся и теперь безмолвно сидел в тени у стены. — Ну, всё. Завтра сменим бинты. Может, всё-таки останешься здесь на ночь? — спросила Аля, но Таня решительно мотнула головой. — Ладно. Завтра поговорим. И всё-таки… Господи, Таня, — она вдруг взглянула на неё с таким ужасом в глазах, что Таня вздрогнула. — Таня, как же ты смогла?.. — Вы даже представить себе не можете, на что способен человек, у которого нет другого выхода, — негромко, задумчиво отозвался Калужный. — Можно мне её забрать? — Забирайте, только сразу в землянку отведите спать. И переоденьте. Ну, Танечка, до завтра, с Богом. Валеру я оставила помочь, она скоро придёт. Испугалась она, когда доской его приложила. А платье… — тут только Таня поняла, что она до сих пор в окровавленном, порванном, обгорелом платье. — Новое сошью. Если бы не ты, родная, вряд ли оно бы сейчас мне пригодилось.       Когда через минуту Таня оказалась на воздухе, то судорожно, жадно вдохнула полной грудью. Теперь ей казалось, что всё внутри пропахло кровью и смертью. Антон поддерживал её под локоть. Всё внутри у Тани почему-то дрожало. Ни выдохнуть, ни вдохнуть.       Силы, чтобы идти, кончились после первых же двадцати шагов, и она жестом указала на какое-то обгорелое бревно. Антон помог ей сесть, сам опустился рядом, зашарил по карманам. Быстро чиркнула в темноте спичка, вспыхнул огонёк сигареты. Таня закашлялась, стоило ей только вдохнуть первый клубок дыма. — Чёрт, да выбрось ты эту дрянь! — прошипела она и с неожиданной ловкостью мгновенно выбила у него из зубов сигарету здоровой рукой. Он оскалился почему-то, уголок губ вздрогнул и пополз вверх.       Посмотрел на неё — пристально, внимательно, долго, и смешливое выражение глаз сменилось болезненным. — Что? — нахмурилась Таня. Антон промолчал, крутанув головой, смял в пальцах поднятую с земли сигарету. — У нас... — вдруг вспомнив, вздохнула Таня, — Надя… — Я знаю, — Антон быстро поднял глаза, поглядел стыло, сумрачно. — Уже знаю. Не думай об этом сейчас. Иди сюда.       И её, подрагивающую, переполненную невыплеснутой болью, усталую, прижали к чужому боку крепко-накрепко, так, что она бы и пискнула от боли — да побоялась прогнать неожиданное тепло. — Помню, как увидел тебя в первый раз, — тепло, тихо, задумчиво сказал Антон где-то совсем рядом. — Стояла ты, такая… Такая дурная, Таня, такая нелепая!.. Если бы тогда мне сказали, что ты на такое способна, я бы в жизни не поверил. — Я и не способна, — прошептала Таня, закрывая глаза. Под щекой — здоровое тёплое плечо. Кажется, всё хорошо, да только на неё вдруг с неимоверной силой накатила стылая, холодная волна горечи.       Кем же ты стала, Таня? В кого превратилась? Думала ли ты когда-то, сидя с книжкой Льюиса у тёплой батареи в своём кубрике, что схватишь нож и, как безумная, с диким, животным криком кинешься на другого человека, будешь бить его до тех пор, пока рукоять ножа, пропитавшаяся кровью, не выпадет из рук?       За словами о Родине, о долге и обязанности Таня вдруг увидела только одну картинку: человека, убивающего человека. — Неужели правда способна? — с ужасом прошептала она, отрываясь от Антонова плеча, заглядывая ему в глаза. Неужели правда?       А Антон смотрел, разглядывал, будто первый раз видел — или не узнавал. Головой почему-то качнул. В уголках объятых неизъяснимой тоской тёмных глаз возникли лучистые морщинки. Едва слышно, будто всё ещё не веря, он прошептал: — Что же они с тобой сделали?..       Сама не зная почему, Таня вскочила с бревна, едва не упав. Ощутила острый, болезненный укол где-то внутри. — Ничего! — всхлипнула вдруг она, чувствуя, как всё, всё, что ей надо было спрятать, рвётся наружу. — Никто со мной ничего не делал! — Таня… — Антон быстро встал, взял её за локоть, заглянул в глаза виновато, но твёрдо.       И она знала, что делает неправильно. Прекрасно знала, что, может, рушит всё, что у них осталось, но уже не могла остановиться. Слёзы рвались наружу, рвалась невыплаканная досада, съедающая душу невыраженная горечь по убитому состраданию. — Я всё это сама выбрала, и я знала, на что иду, и пошла! Я сама виновата! Да отпусти ты меня, сама пойду! — крикнула, выдернула здоровый локоть из его пальцев, увидела выходящую из медпункта Валеру и быстро пошла к ней, путаясь в подоле испорченного обуглившегося платья.       Кажется, он сказал что-то ей вслед. Она не расслышала.       Тане казалось, что её раскололи на кучу осколков.

***

      Таня сидела на том самом вчерашнем столе, свесив ноги вниз. За маленьким окошком занимался вечер. День выдался ясным, и майское нежаркое солнце уже садилось за верхушки деревьев, золотя всё вокруг. Таня щурилась, косилась на свои волосы: от солнца они стали совсем рыжими. — Да ты бы хоть слово проронила, — вздохнула Аля, выбрасывая грязные бинты.       Только сегодня Таня наконец-то поняла, что такое раны — настоящие раны. Левый бок при малейшем усилии страшно колол и чесался. Обожжённая и пробитая правая рука горела, пульсировала.       Перевязка оказалась сущей пыткой. Несмотря на то, что вчера на бинт Аля щедро навалила какой-то мази, отдираться он не желал. Снова пришлось размачивать, дёргать. Было так больно, что на глазах у Тани выступали слёзы. Правда, она сразу же их глотала. Обещала себе не кричать и на всякий случай покрепче сжимала зубы. — Всё? — осторожно спросила она, покосившись на страшный поднос со стерильными скальпелями и ещё какими-то предметами, названия которых Таня не знала. Очень острыми и устрашающими предметами. — Всё. А это не для тебя, не бойся, — улыбнулась Аля. — Завтра приходи пораньше, не так прилипнет всё.       Таня кивнула головой. На глаза тут же упала ненавистная прядь волос. Волосам, кстати, очень даже повезло. Аля сказала, что могло быть гораздо хуже, а так обгорели-то они совсем немного. Нижние вообще остались целыми и невредимыми. Чуть-чуть подгорела чёлка, вот и падали теперь на лоб несколько коротеньких, чуть подровненных прядей.       Аля помогла ей заколоть их, обняла, сунула в руки, не слушая слабых протестов, какой-то свёрток (не иначе, с едой, вот радости-то Машке будет), отпустила.       Шла Таня обратно медленно: ведь только во время этих коротких дорог туда-сюда и могла она хоть немного собраться с мыслями, услышать шелест листьев и собственный внутренний голос.       Багряно-красное ещё яркое солнце садилось за лес, светило прямо ей в глаза. Должно быть, от этого и наворачивались на них глупые слёзы.       Утром она проснулась с дурацким непонятным настроением. Снилась ей снова бомба, снова со злостью прокляла Таня подонка Флетчера, чьё имя носила на своём боку эта смертоносная штука. Потом Тане вспомнились все вчерашние события. Потом вдруг захотелось плакать, всё внутри оборвалось, стоило ей вспомнить вчерашний разговор с Антоном.       Он, конечно, сам хорош, но какая же она дура!       Потом Таня решила, что не может больше так; нужно же нормально поговорить хоть раз, в конце концов, даже если для этого придётся просить прощения. А она очень даже виновата. Потом она собралась с духом, покрутилась перед зеркалом, обречённо оглядывая обгоревшие волосы, собралась уже выйти… Вызвал к себе Ставицкий. Расспрашивал и её, и Валеру, и Алю, и Соню в течение часа. Похвалил за скоординированные (как же!) самоотверженные действия. Отругал за то, что посреди ночи ошивались в медпункте. Потом, когда Таня уже окончательно собралась к Антону, из-под земли вырос Колдун. Поболтал о том о сём, а потом, будто обухом по голове, заявил, что Калужного в землянке нет, он у начальника разведки, обговаривает детали задания, на которое уходит завтра рано утром!       Тут уж Таня не выдержала. Чертыхнулась сначала, насупилась. А потом вдруг так испугалась, сердце в пятки упало. Завтра. Утром. Завтра утром! Это значит — не когда-нибудь. Это значит — у неё один день-то всего.       А Колдун посмотрел на неё так внимательно-пронзительно, языком прищёлкнул да ушёл.       А потом были тысячи ежедневных забот и проблем: девчонок присоединили к пятой роте, они помогали восстанавливать окопы, протягивали провода, устанавливали противотанковые ежи, разгружали машины с боеприпасами… Таня, пусть хоть четырежды раненая, работала вместе со всеми в меру своих сил.       Как-то так и вышло, что на четвёртый мотострелковый полк опускался вечер, а снайперу Соловьёвой было так плохо, что хоть на стенку лезь. — Лиса! — окликнули её, и из землянки разведчиков вдруг появился Арамис. Подошёл вплотную, улыбнулся во все тридцать два. — Разведчики тебя на чай зазывают. Говорят, что-то очень важное рассказать хотят, а без тебя начать не могут. — Без меня? — нахмурилась Таня. Друзей среди разведчиков у неё особо не было, разве что знакомые. — Ага. Упёрлись, говорят, иди, ищи её. Это Сенченков и Харламов, они с час назад-то всего вернулись из разведки. — Что, без меня совсем никак нельзя? — вздохнула Таня. Идти на огонёк к разведчикам почему-то сейчас не хотелось. Рука снова начала пульсировать. — Никак. Послушай, Таня, — Арамис вздохнул вдруг порывисто, посмотрел ей прямо в глаза. — Я и не знаю, как тебе спасибо сказать. Ну, за Алю. Она мне всё рассказала. Ты… Ну, я тебе теперь всем обязан. Если что нужно будет — ты скажи только. Она ведь всё, что у меня есть. Если бы её убили, я бы… Не знаю. Спасибо, Таня. Век не забуду.       К разведчикам Таня, повздыхав, всё же пошла, правда, «на пять минуточек». В ладной землянке было тепло и людно, весело трещали дрова. Сидели в основном разведчики, но пару знакомых лиц Таня всё-таки выловила: у стенки примостился Черных, в глубине — Гузенко и Щегол. К своему удивлению, Таня увидела и Рут. Она сидела, как обычно выпрямив спину, но огонь отражался и в её глазах, смягчая их выражение. — Вот и наша героиня! — воскликнул кто-то сзади, и Таня, сама не зная чему, смутилась, почувствовала, как глупо кровь приливает к щекам. — Как же, знаем уже, — улыбнулся Гузенко. — Только о тебе и говорят в дивизии теперь. А было бы неплохо историю-то из первых уст послушать. — А вот мы со Славой сейчас вам её и расскажем, — хитро улыбнулся невысокий коротковолосый брюнет, сверкнув добрыми большими глазами. Посмотрел на Таню, пробрался к ней, подал руку. — Сержант Харламов Костя. Это Слава Сенченков. Очень приятно первому пожать руку: почти легенда ты. — Я не думаю… — заговорила Таня с намерением прекратить в конце концов всё это.       Конечно, похвала — это замечательно и всё такое. Но мороз почему-то полз по коже. — Сейчас подумаете. Ну, все готовы слушать? Усадите-ка почётную гостью поближе.       Таню удобно усадили, замерли, и тогда Харламов, наконец, заговорил. — Ну, значит, были мы с Сенченковым в разведке. Вышли ещё позавчера, далеко в тыл ходили… Задание было сложное, ответственное. Всё, что могли, сделали, а на обратном пути выбор был: прямо домой идти или к американским передовым свернуть, посмотреть, что да как, понюхать, послушать. Решили — была не была, сходим, пощупаем. Под утро там были. Лежим в лесочке, совсем у них под носом, у окопов, а им и невдомёк. Слышим: по траншее караул идёт. Затаились. А эти увальни идут да болтают. Славка-то по-ихнему ни бум-бум, а у меня в институте твёрдая пятёрка была, даже на курсы ходил. Идут, языками балякают, а я лежу, слушаю. Ну, ветер, шум и всё такое, а кое-что понял. Прибежал, говорят, ночью солдат какой-то, бледный, ни жив ни мёртв, бормочет всё, будто сумасшедший.       Потащили к командованию, и кто-то возьми подслушай да расскажи его рассказ. Мол, был в тылу у русских, задание было вытащить майора Пауэлла, того самого, что у нас в медпункте лежит. Шли втроём. У медпункта положили двоих охрану, внутрь зашли, всё тихо, спокойно, темно, никого нет, а тут откуда ни возьмись девчонка — не девчонка, а прямо ведьма. Бледная, волосы длинные, вся в белом да в фате. Нож огромный хвать со стола! Одного положила, второй её опрокинул, а она вдруг вспыхнула вся пламенем и будто не чувствует ничего. И рука, которой бьёт, пламенем охвачена синим! И первого, и второго ножом убила, закричала, а сама-то вся горит, и ничего ей не делается.       Ну, вы и сами знаете, как слухи в армии ползут, тут уж всё равно, наша армия или чья. Короче, теперь они все только об одном и треплются: мол, есть у русских ведьма, которая кого хочет убьёт, и в огне не сгорит, и в воде не утонет. Говорят, будто в день её свадьбы убили жениха, вот и мстит она теперь за него. Дьявольская Невеста, так называют.       Было в землянке тихо. Только и слышался треск сухих поленьев. — Да там одна фата и горела, и то чуть-чуть… — растерянно пробормотала Таня.       Тут плотину настороженности будто прорвало, и землянка дрогнула от дружного мужского хохота. Смеялись долго, сами не зная чему. Утирали слёзы, повторяли сказанное Харламовым и Таней.       А Таня сидела тихонько на краешке, думала. Ну, что теперь?       Дьявольская Невеста. — А звучит-то хорошо, — улыбнулся ей Арамис.       Да уж, звучит неплохо. Был бы ещё от этого прок. Таня отчего-то никак не могла отыскать в себе ни радости, ни гордости. Чувствовала только беспокойство. Вспомнила наконец — да ведь она Антона ищет!.. Встала, засобиралась. — Ну, теперь тебя и на той стороне знают! — заметил Черных. — Как ты сказал? Есть ведьма, которая и в огне не сгорит, и в воде не утонет? — Осторожней, — мягко улыбнулся Гузенко, подкручивая седые усы. — Известность — дело хорошее, но теперь вдвойне аккуратнее нужно быть. Небось живьем взять захотят.       Ещё пару минут Таня поулыбалась, ощущая нарастающее в груди беспокойство. Даже рассмеялась, заливисто и неестественно звонко, повинуясь негласному закону — громче смеётся тот, кому больнее.       Наконец, она всё-таки выскочила в майские сумерки, хотела было побежать к Колдуну, но вспомнила, что Антон может быть у начальника разведки. Таня отправилась разыскивать его землянку и нашла её, примостившуюся у края оврага в зелени кустов, довольно быстро.       Вот только замерла, не дойдя, потому что услышала за кустами голоса, один из которых сразу же острым лезвием резанул по нервам. Стояли Антон и начальник разведки, видимо, перед землянкой. Переговаривались негромко. — Я над этим, товарищ майор, уже несколько недель думал. Пройдём здесь и здесь, разведаем дорогу, по которой в случае наступления можно будет наилучшим образом провести батарею… — Я очень хорошо вас понял, — ответил начальник разведки озабоченно, потом помолчал, добавил устало: — План отличный, я говорил вам. Но риск огромный. Шансы спокойно вернуться… — Пятьдесят на пятьдесят, товарищ майор. Как и всегда. — И всё-таки опасно. — Я готов рисковать. И все, кто идут со мной, тоже. — Ну, что бы я ни думал, лейтенант, всё уже одобрено выше. Что хотел, я уже вам сказал. Будьте осторожны. Опасно, опасно... — Будем. Спасибо, товарищ майор. — Тогда идите, высыпайтесь, доброй ночи. До завтра.       Раздались шаги, и спустя полминуты перед остолбеневшей Таней выросла фигура Антона. Он побрился, переоделся и смотрел почему-то весело. — Таня? — удивился он. Засунул руки в карманы, уставился на неё выжидающе, мол, ну, что теперь скажешь, и всё-таки чуть тепло.       А внутри у Тани зрело что-то непоправимое. — Так завтра? — быстро спросила она. — С рассветом, — кивнул Антон, видимо не собираясь поддерживать разговор.       Ну, сама виновата. Да только сейчас Тане думалось не о том. Зажмурившись на секунду, чтобы не так бояться, она выпалила то, что ещё и в мысли-то не успело обратиться, просто собралось внутри. — Ты возьми меня с собой, — и глянула в глаза исподлобья. — А? — Куда? — нахмурился он. — На операцию. — На операцию? — Антоновы чёрные брови взлетели, и в глазах его будто бы появились искорки смеха. Правда, сразу же погасли. — Там опасно, знаешь ты это? — спросил он. Сквозь камуфляжную ткань брюк отчётливо виднелись костяшки сжатых в кулаки пальцев. — Я подслушала, — быстро кивнула Таня. — Но ведь вам наверняка нужен снайпер! — Если подслушала, то знаешь, что это не шутки, Соловьёва. Это не день, не два, а, может быть, месяцы. Я не знаю, когда мы вернёмся, — качнул головой он. — Вернёмся ли вообще.       Внутри всё заледенело: месяцы?! Месяцы без него? Месяцы в тревоге и ожидании? Нет уж, спасибо, лучше сразу пулю в лоб!.. — Я всё поняла, — заговорила она как можно более убедительно. — Но я очень хочу. Я, честное слово, буду хорошим снайпером! Я всё буду делать, как ты скажешь, я буду слушаться, только возьми меня, пожалуйста. Я никогда не была на операциях, мне очень хочется! — Мы нескоро вернёмся, — пожал плечами он. — Возьми меня, — прошептала Таня, словно мантру. — Значит, ты готова уйти на несколько месяцев? — Да. — Шататься по болотам и лесам? — Да! — Рисковать жизнью, потому что ей рискую я? — Да, Антон, — серьёзно прошептала она. — Да. Возьми. Меня.       На несколько секунд он закрыл глаза, потом открыл их, точно просыпаясь, и внимательно, пристально посмотрел на неё: в неровном вечернем свете его лицо показалось страшно измождённым и усталым. Пальцы отчего-то он всё сильнее сжимал. — Это многое значит, Соловьёва, — выдохнул наконец, покачав головой. — И мне не забыть этого. Но тебя я не возьму. — Почему?! — вскричала Таня, чувствуя укол обиды. — Да потому что там смерть, Таня, — прошипел он вдруг, наклонившись к ней. — Потому что ты не вернёшься оттуда. Потому что это не детские игры и не шутки — это разведка, вражеский тыл. Я уже был там. Чем для меня всё обернулось... Я даже рассказать не могу. И сейчас я иду туда и знаю, что это может быть конец. Настоящий конец, понимаешь? — Если это будет концом для тебя, пусть и для меня будет!..       Но Калужный зло сощурился, повёл плечом, будто сбрасывая груз Таниных слов, отвернулся от неё и пошёл прочь. Задыхаясь, Таня пошла следом. — Почему ты не хочешь меня взять? — выспрашивала она, пытаясь заглянуть ему в лицо. — Я уже сказал тебе почему. — Я не понимаю! — Соловьёва, сгинь, всё, хватит. Наговорились уже, — огрызнулся Антон, ускорив шаг. В конце концов, Тане ничего не осталось, кроме как повиснуть на его локте, что она и сделала. А он вдруг разозлился почему-то не на шутку, локоть вырвал, совсем как она вчера, уставился на неё в упор. — Я. Тебя. Не возьму. Поняла? — Почему? — Потому что ты не нужна мне там! — заревел он, приближая лицо к ней. — Не нужна, поняла?! Есть у меня уже снайпер! — выплюнул, потом, будто подумав о чём-то, добавил обидное, колкое: — Получше, чем ты, ясно? Не пойдёшь никуда, и не думай.       Антон смотрел на неё в упор, будто выжидал. Ну, что сделаешь? Что теперь скажешь?       А Таня ничего сказать не могла. Снова чувствовала, как в носу щиплется и как мутнеет Антоново лицо. — Ну и… — она всхлипнула, зло вытерла слезу. — Ну и… И пожалуйста! И иди! Не сильно я хотела! — И пойду! — И катись!       Но последние слова ударились уже в его спину: Антон Калужный, её свет, её смысл, её спасение, уходил, чтобы больше не возвращаться. Дура-Соловьёва стояла на месте, и ветер сушил её злые детские слёзы.       Весь вечер она просидела в землянке. И ничуть ни о чём не жалела, вот ещё. Ну, поплакала немного с Валерой, пожаловалась ей.       Да что врать, чувствовала она себя паршиво. На душе кошки скреблись. Но просто встать и пойти к нему после того, что он ей наговорил… Зачем? Ну, не нужна она ему, и ладно! И зачем ей идти — не нужна же. Или?.. В общем, к ночи Таня совсем запуталась. А тут, как назло, девчонки всё никак не возвращались, и сидела она наедине с Валерой и своими путаными мыслями.       В половину двенадцатого неожиданно пришёл Колдун. Таня сразу же, ещё по его шагам, поняла, что прапорщик не в духе, и заранее вжалась в стенку.       Колдун несколько раз прошёлся по землянке туда и обратно. Заложил руки за спину. Зачем-то взял со стола обгрызенный Машкин карандаш, повертел его в пальцах. — Ланская, выйди-ка на минуту, — сказал он наконец.       Валера круглыми глазами посмотрела на Таню, одними губами прошептала: «Я близко буду». Ушла. Колдун продолжил своё увлекательнейшее путешествие по землянке. Таня продолжила сидеть, обняв колени, и осторожно следить глазами за мелькающей фигурой. — Дура! — вдруг зло рыкнул он. От неожиданности Таня подскочила. — Кто? — спросила ошарашенно. — Ты, кто ещё?! Дура! Ду-ра! — по слогам повторил он, сурово сдвинув брови. — Честное слово, надо же такой быть!.. — Ну, знаете… — возмущённо прервала его Таня. — Знаю! Всё я знаю! Я что, ты думаешь, слепой? Дура! А он — дурак! Два сапога — пара! Две оглобли… Эта… — Упряжка, — негромко подсказала она, наблюдая за странными яростными движениями явно очень нервничающего Колдуна. — Два столба — виселица, вот вы кто! — Да кто? — Да ты и твой Калужный! — он едва не задохнулся, остановился, хотел было плюнуть на пол, но лихорадочно зашарил по карманам, достал сигарету. — Это нужно же столько мозгов иметь, чтобы бегать друг от друга, — добавил спокойней. Несколько раз попытался зажечь отсыревшие спички. Ничего не получилось. Всё-таки плюнул, скомкал сигарету в пальцах, бросил на пол. Снова встал и заходил туда-сюда.       Здравствуйте, приехали. Таня даже не знала, что сказать и подумать. — Ты дура, и он не лучше. Ты сидишь, сопли распустила, он, прихожу, сидит, и туда же. Ты что думаешь, Лиса, а? — он вдруг подошёл к ней вплотную, заговорил лихорадочно быстро: — Ты думаешь, есть ещё время, да? Ну конечно. Ты молодая. Тебе даже перед лицом смерти так кажется. Думаешь, время ещё есть, вот пока пообижаюсь, принципы свои всем покажу, а потом посмотрим. Так? Есть у вас спички здесь или нет, чёрт вас подери?!       Таня осторожно потянулась, вытащила из вещмешка спички. Боясь даже вдохнуть громко, не то чтобы заикнуться о том, что здесь курить не положено, подала их Колдуну. Тот несколько раз чиркнул спичкой по коробку, выругался, сделал наконец затяжку, выпустил кольцо дыма. Заговорил спокойней, но как-то грустнее. — Это всегда так, Лиса, — пробормотал он, немного помолчав. — Вечно кажется, что время ещё есть. А потом оно кончается. И вот только тогда ты начинаешь понимать, какой ты идиот. Какой ты дурак, что не пошёл, — медленно говорил он, — не сказал. Просто не сказал. И когда ты это понимаешь, Лиса, — тогда уже поздно. Ничего уже не сделаешь.       На секунду Тане показалось, что глаза Колдуна подёрнулись лёгкой дымкой слёз.       У Антона — чёрные, ледяные.       У Антона — такие, что хочется смотреть и смотреть. — Тупо не разговаривать с человеком, который на самом деле тебе дорог. Неважно, что случилось. Не сейчас. Потому что в любой, в любой момент его может не стать. Представляешь? Навсегда. И ничего уже не вернёшь.       От Антона Калужного пахнет скошенной травой, свежим сеном и цветущими вишнями. — Мы делаем столько страшных вещей, Лиса. Мы взрываем, вместо того чтобы строить. Мы убиваем, вместо того чтобы любить. Свои, чужие, друзья, враги… — он повёл плечом, болезненно хмурясь. — Я сказал тебе тогда, что ты неправа, Лиса, потому что так нужно было для тебя. Но ты была права — если по-честному. Мы люди — все. И мы делаем столько зла друг другу. Только любовь, любовь способна это исправить! Если бы у меня был ещё один шанс, Лиса, — почти неслышно прошептал Колдун. — Если бы только шанс… Если бы можно было вернуться туда, назад. Я ничего бы не исправлял. Заново пережил бы все беды, которые выпали мне на голову. Всё бы пережил. Но ей… Я бы ей сказал. Всё, что чувствовал тогда и чувствую сейчас. Открыл бы рот и сказал. До того, как Гонсалес выстрелил ей в голову. Уж набрался бы как-нибудь смелости. Я не могу ничего исправить, Лиса, — он ласково посмотрел на неё. Несколько раз тяжело моргнул. — Но ты можешь. Иди. Исправь. Возьми его за руку и люби, пока у тебя есть время.       Она встала. Сделала несколько шагов к двери, с трудом различая предметы вокруг, будто во сне. Перед глазами стояло только лицо Антона, такое, какое видела она ещё тогда, в Санкт-Петербурге, открытое, испуганное.       Я не хочу, чтобы ты умирала! — Лиса, — тихонько окликнул её Колдун. Таня обернулась. Он сидел на краю лежанки, весь какой-то маленький, скомканный, сломанный, будто старая, никому не нужная заводная игрушка. Улыбался чему-то. Смотрел по-отечески нежно. — Ты… ты молодец, Лиса. Правда. Ты молодец, — негромко повторил он и зачем-то добавил: — Я не приду сегодня ночевать.       Таня кивнула, ничего не поняв. Всмотрелась в усталые светло-серые глаза: им сейчас, кажется, была целая тысяча лет, такая глухая тоска и отчаянное, болезненное, обречённое всепонимание светились в них. — Она вас услышала, Иван Палыч. Ваша Роза. Услышала и простила. А Гонсалеса я вам за неё убью. — Иди, Таня, — неслышно прошептал он.       Несколько сот метров Таня шла медленно. Смотрела наверх — на звёзды. Думала — о чём?.. Не знала сама. Знала только, что идёт куда-то туда, куда нужно, и делает всё правильно. А всё остальное — что скажет, как посмотрит, для чего идёт — вдруг перестало её волновать.       Звёзды такие красивые. Как же глупо. Как глупо не верить в Бога и думать, что на этом всё и заканчивается. Ну, разве может так всё закончиться? Разве может так, в крови, в земле и в боли, завершить своё существование человеческая душа? Просто пропасть?       Они все где-то там, думала она, подставляя лицо свету. И Рита, и Надя, и Настя. Роза. Смотрят вниз. И тысячи, миллионы, квадриллионы других. Когда-нибудь там будет и она. Разве есть в этом что-то страшное? Разве нужно бояться смерти?       Таня вдруг замерла, как вкопанная. Испугалась. Почему-то ужасно испугалась, что опоздает туда, куда идёт, поэтому вдруг рванулась с места, побежала, задыхаясь. Несколько раз упала, ободрала и без того настрадавшуюся правую ладонь. Боялась она теперь только одного — опоздать.       В землянку Таня ворвалась, едва не упав. Ничего увидеть не успела, споткнулась, со всей силы подалась вперёд, упёрлась локтями.       И взлетела.       Почувствовала под ладонями живое тепло, ощутила всей кожей, как вздымается родная грудь. Распахнула глаза, вздохнула почему-то со всхлипом, крепко уцепилась пальцами за ткань тельняшки, подтянулась вверх.       Глаза в глаза. Голубые — в льдисто-чёрные.       И всё сразу понятно — обоим.       Недоумевающий взмах чёрных густых ресниц, дрожание русых.       А потом — руки к коже, к щекам, к колючей щетине, от которой пахнет мылом и свалянной травой, сенокосом, спасительное тепло под пальцами, и пусть, что она пачкает кожу Антона кровью из распоротой ладони. И глаза, глаза, глаза… До тех пор, пока по щекам не скатываются слёзы.       Он ни о чём не спрашивает. Она ни о чём не говорит.       Разве это нужно?.. — Пришла?.. — не шёпот даже, дрожание воздуха. Обкусанные, чуть ободранные внизу губы. — Пришла… — как эхо.       И у Тани вдруг исчезли все силы, так, разом. Потому что она поняла, что решила всё, что пришла, что выбрала.       Правильно выбрала.       Выбрала Антона ещё там, в темноте его кабинета, сжимая ладони на измученной груди и с придыханием глядя за танцем снежинок в свете фонаря. Выбрала сейчас, зная, чувствуя, что он убивал и может снова убить, что он несчастен и сломан, что полон страшных тайн, — и всё равно выбрала, прижавшись всем телом, выбрала его против тысяч других.       Разве что-то изменилось?..       И она почему-то заплакала, глупо, всхлипывая, как плакала маленькой, когда ей бывало очень больно или обидно, когда не от кого и незачем было скрывать свои слёзы. Заплакала, упершись лбом в лоб Антону, и почувствовала тёплые мозолистые ладони на мокрых щеках, почувствовала губы, сцеловывающие что-то, похожее на слёзы, — но ведь это не они?..       Сержант Соловьёва не знает, что такое плакать.       Лейтенант Калужный не знает, что такое любить. — Я боялась… — едва проговорила она, но голос сорвался, просто скатился куда-то вниз. — Боялась, что ты… — Тихо. Тихо, тихо, — зашептал Тон, накрыв пальцами Танины руки, намертво вцепившиеся в его тельняшку. — Тихо, Соловьёва. Я же здесь. Я здесь. Ну, не хватайся ты так, я же тебя поймал.       От ненависти до любви, может, достаточно один раз споткнуться?.. — Прости меня, прости, прости… — бессвязно лопотала она, и из слёз, кажется, даже на земляном полу скоро будет лужа. — Прости, я так боялась… Я так боялась, так тебя ждала…       Антон смотрел на неё, пристально, тяжело, и Бог знает, что искал в её глазах; а потом вдруг провёл большим пальцем по брови, задел родимое пятнышко. Несколько раз моргнул, будто поверить не мог, коснулся рукой волос, прижал к себе всю, дурную, жалкую, замёрзшую, шепчущую какую-то несусветную ерунду вперемешку со всхлипами.       Масок нет, ролей нет, всё закончилось, чувствовала Таня. Он с ней. Живой. Настоящий. Такой живой, что лёд в чёрных глазах плавится и почему-то застывает каплей на нижних ресницах. — Господи, Таня, — выдохнул Тон, — Господи, иди сюда.       Он склонился вниз, а Таня потянулась наверх, обхватывая его лицо ладонями. Она вцепилась в его тельняшку, прижалась, на мгновение замерла, ощущая всем телом его, запоминая, на всю жизнь запоминая, чувствуя дрожание воздуха, шумно вдыхая…       Почему-то вспоминала, видя своё отражение в чёрных глазах. Вспоминала… Картинки мелькали перед глазами, и за всеми ними стоял он — высокий, тёплый, родной.       Каково это, поцеловать Антона Калужного?       Безумная мысль, закравшаяся ей в голову ещё тогда, в декабре. Ан-тон, Ан-тон…       Таня почувствовала тепло на шее и затылке, шероховатую ладонь на спине, между лопаток, и подумала: бредит. Она ничего не сознавала, просто прижалась губами к шершавой скуле, к щеке, к уголку рта, почувствовала, как кружится голова и как ведёт её в сторону...       А потом вдруг — его губы на своих губах.       Его прохладные, чистые, чуть обкусанные губы на своих истрескавшихся, солоноватых от слёз губах — как спасение, как единственно правильная, стоящая в мире вещь.       Антон целовал её тихо, легко, будто и вовсе делал это впервые, и ей не было ни страшно, ни больно, — только бесконечно хорошо и правильно, а в груди щемило так, что она почти задыхалась.       Таня гладила небритую колючую щёку дрожащими пальцами.       Когда воздуха всё-таки перестало хватать, и она отстранилась, то не поверила: это он?.. Правда?.. Этот человек, чьи глаза смотрят на неё без холода, взволнованно и тепло? Человек, который целует, прикасается с нежностью, будто она — особенная, будто стоит того?       Должно быть, от этого-то жгло в глазах и сводило руки. — Помню, как увидел тебя в первый раз, — тихо повторил он ночные слова. В уголках его чёрных греющих глаз собрались морщинки.       Таня слушала и не слышала. Ей хотелось задыхаться, смеяться, плакать и на весь мир кричать, но огромный, давящий ком в горле не давал ей этого сделать. Она только смотрела на Тона большими-большими глазами, вдохнуть не могла и чувствовала: да.       Оно пришло, и громыхнуло, и распустилось, и расцвело.       Таня Соловьёва по уши влюблена.       И всё-таки она нашла в себе силы спросить одними губами, чувствуя лишь каплю горечи на дне души: — Тогда я была другой? — Ты больше улыбалась.       В груди разлилось тепло. Тепло было везде: под пальцами на Антоновой груди, на шее, там, где её касалась его рука, и на пояснице.       И Таня улыбнулась. Улыбнулась вдруг так, как не улыбалась почти никогда: широко, открыто, во весь рот, не думая о том, что улыбка с зубами у неё некрасивая, дурацкая, просто улыбнулась, чувствуя, как щиплет в носу и колется в груди.       Антон смотрел на неё неотрывно, приоткрыв губы, будто на что-то прекрасное и удивительное.       Таня не думала, что на неё, серую скучную зануду, могут смотреть вот так. — Когда я уйду, ты должна улыбаться, Таня. Так улыбаться, — сказал он, проводя шершавой ладонью по Таниной щеке. — Война меняет людей. Ты можешь быть смелой и сильной, и ты уже такая. Только, прошу тебя, останься собой, не дай всему этому тебя сломать. Я хочу вернуться и увидеть твою улыбку. Ладно?       Таня только кивнула. Её захлестнуло горячей волной от нежности, от тоски, от чего-то, чего она и выразить не могла, — так сильно, что пришлось торопливо сглотнуть, вцепиться пальцами в чужую одежду. Таня потянулась вверх, пытаясь поймать в темноте взгляд, зацепила колючий подбородок губами.       Ещё секунда.       Бредит она?.. Неужели правда может целовать Антона Калужного?.. — Я не сплю? Скажи мне, что я не сплю… — прошептала она, осеклась: — Нет. Не говори.       Растрескавшиеся губы прижались к влажным, горячим, искусанным губам.       Что-то рождалось у неё внутри, рвалось наружу сквозь рёбра, живое, сильное тепло, которое и не описать.       Но вдруг в поцелуй Антон выдохнул, как-то совсем особенно, мягко и горячо, так, что вдоль её позвоночника побежали мурашки. И поцелуи поменялись, она и не поняла, когда и как, да только из мягких и лёгких стали вдруг тяжёлыми, обжигающе жаркими и голодными.       Ничего, думает Таня. За все эти месяцы. За каждую минуту без него.       Она и не представляла, что бывает так горячо, открыто. Сердце заколотилось совсем заполошно, когда обе его руки соскользнули ей на спину, огладили, прихватили.       Голова у Тани неожиданно закружилась, она пошатнулась, пола под ногами не чувствовала, но чужое тело тут же перетянуло вес на себя, становясь опорой им обоим. Таня облегчённо выдохнула ему в губы, прижимаясь тесней.       Её целовали, целовали, придерживая руками, прижимали губами пульс на шее, шелестом повторяли заветное, невероятное «Таня, Таня…» и никак не могли остановиться.       Странное, пьяное, сладкое, как ветер в мае, напоенный запахом травы…       А потом Таню вдруг опрокинули на еловые ветки, опрокинули быстро, порывисто.       И она испугалась, сама не зная чего, сердце в груди стукнуло, вздрогнуло — всего на мгновение.       Но Антон замер, почувствовав, как напряглось её тело. — Нет?.. Страшно? — спросил быстро, тихо. Выражения лица в темноте никак не разобрать. Таня бы, может, и соврала бы, и объяснила бы, и придумала что-то, да только он будто снял с неё всю оболочку, оставил только обнажённую, голую душу. — Я… Нет, я… Не нужно, Антон, продолжай, — прошептала она примирительно.       Но Антон почему-то замер. Перестал целовать, двигаться, гладить. Просто смотрел, не отрывая от неё взгляда, тяжело, болезненно. Желваки только ходили на скулах, да пальцы на плече у Тани сжались.       Он стиснул зубы. Напрягся. — Не пойдёт, — покачал головой он. — Ты не Завьялова. И не другие. Не пойдёт.       И после паузы длиной в жизнь: — Уходи, Таня.       Таня отчаянно затрясла головой, попробовала было что-то сказать, но Антон только поджал губы. — Тогда я уйду. Спи спокойно.       И ушёл, не оборачиваясь на оклик.       Таня выдохнула, пытаясь собрать мысли. И почувствовала вдруг небывалое облегчение. Потому что — ему не плевать на неё, не плевать на то, как она себя чувствует.       Потому что — он заботится о ней.       Мысли бродили, сердце громыхало, но заснула Таня так быстро и крепко, как не засыпала уже давно.

***

      Ясный ранний рассвет чуть брезжил над полем. Светло-зелёный дымчатый луг переливался золотистыми каплями росы. В особенно низких местах лежал плотный белый туман.       Таня выбежала из чужой землянки, наскоро накинув на озябшие, покрытые мурашками плечи китель. Бежала босая: слишком долго шнуровались бы берцы. Из растрепавшейся за ночь косы выбивались длинные, русые, чуть влажные пряди, развевались на ветру, лезли Тане в глаза.       По коленям била мокрая гнилая осока. Ступни мёрзли.       Догнала она Антона у леса. Шли разведчики впятером, серьёзные, сосредоточенные, в новых маскхалатах. Увидев её, Антон нахмурился, сказал своим, чтобы шли дальше. Остановился. — Ты… — задыхаясь от долгого бега по холодной земле, пробормотала Таня, — ты почему не разбудил меня?.. — Долгие проводы… — нахмурился он. — Стала бы я плакать! — тихонько фыркнула Таня. — Ещё чего.       Наконец, она подошла к нему вплотную. Жадно всмотрелась в чужое лицо, обняла себя за замёрзшие плечи. — Ну, что ты смотришь? — нахмурился он. — Просто смотрю, — Таня пожала плечами. — Будь осторожен. — Знаешь, меня мама рано родила, не доносила месяца полтора, — вдруг с тихой улыбкой воспоминаний заговорил он. — Она потом рассказывала, что все говорили: я не выживу. Маленький был, тщедушный, еле дышал, есть не мог… В общем, попрощались со мной. А я — вот. Так что живучий, — хмыкнул он и добавил, помолчав, с небрежностью: — Лучше ты не пропади.       Антон уходил. Уходил куда-то, где не будет её. Их не будет. Будут только, вспомнила Таня, он и враги, он и смерть, он и его правительство.       Господи, хоть он был.       И Таня впервые за долгое, очень долгое время молится, отчаянно всматриваясь в родные черты лица, молится горячо и искренне.       Господи, помоги.       Помоги, помоги, помоги, потому что если не сможешь ты — никто этого не сможет. Помоги ему, пусть он выживет, пусть останется невредим! Он же такой замечательный, такой чудесный, такой добрый, разве ты не видишь этого? Не забирай его к себе раньше срока, помоги, потому что если он уйдёт — она уйдёт тоже, не сможет жить.       И она смотрит. Просто смотрит. В этом мире так много сложностей!       А Антон вдруг шагает вперёд, к ней, нагибается. — Посмотри на меня, Соловьёва, — с болью в голосе шепчет он. — Посмотри на меня, дай мне тебя запомнить. — Ты вернёшься, — упрямо качает головой она, поднимает руки, дрожащими пальцами цепляется за ворот его маскхалата. — Чудеса... — Господи, да мы живём на планете, которая вращается вокруг огромного горячего шара, а ты не веришь в чудеса?! — Таня почти засмеялась, но прикусила губу: к глазам подступали слёзы. — Ты ведь знаешь, что я тебе не пара? — шёпот сбивчивый, ладони на её лице. — Ты слишком... Даже если я вернусь… Не мне. Ты не мне.       Таня почему-то жмурится.       Голос у него еле слышный, но слова, произнесённые искусанными губами, повисают между ними. Таня просто не знает, что с ними делать.       Повисают они и на её ресницах каплями. — Господи, Таня!.. — Я не знаю, кому я тогда. Мне всё равно. Я не хочу никого другого.       Его пальцы сжимаются на Танином лице, сжимаются так, что ей больно, и она снова жмурится, а потом Антоновы губы целуют её лоб, переносицу, мокрые от слёз щёки.       Танины худые ладони жмутся к его лопаткам. — Всё будет хорошо, — говорит он ей на прощанье. — Скажи мне это ещё раз, — просит она, совсем как тогда, под завалами. И он обещает, снова сжимая руки на её плечах: — Всё будет хорошо.       И уходит.       Антонова прямая фигура медленно растворяется в утреннем тумане, через несколько минут пропадает совсем.       Но теперь у Тани есть то, что уже никому не отнять. Она не плачет — прижимает обе руки к груди, вглядывается в то место, где совсем недавно был он, а затем переводит взгляд на розовеющее утреннее небо. — Я буду ждать, — твёрдо шепчет она.       И знает: дождётся.

***

      Цепляясь друг за друга, будто звенья нескончаемой цепочки, быстро бежали дни. Майские свежие ветры сменились июньскими, расцвели на полях, залитых кровью, робкие, сизо-голубые васильки. В июле Таня нашла на пригорке за командирским блиндажом невзрачные полевые лилии, белые в маленьких жёлтых крапинках.       За задыхавшимся в жаре июлем незаметно пришёл август с частыми, сильными грозами, омывавшими исстрадавшихся голодных людей.       Войска отступали всё дальше и дальше. Терялись и снова занимались позиции, люди сражались за каждый клочок земли, бились насмерть, себя не жалели — а отступали. Всё ближе и ближе к Владивостоку шли бои.       Крепко берегла Таня воинскую честь, ловила случай проявить храбрость, рисковала, шла на самые смелые вылазки, уходила в леса одна, возвращалась с документами убитого, спокойно смотрела, как ставят в штабе напротив её фамилии ещё один крестик: набралось их там уже за тридцать. День и ночь ползала по траве, пряталась в самые непролазные дебри, часами лежала в болотах: выглядывала, высматривала, выслеживала, убивала без трепета в груди.       Чувствовала она, что безвозвратно ушла уж боль по человеку, которая мучила её в первое время. Огрубело, зачерствело девичье сердце, и хоть смеялась Таня, как прежде, с подругами, а может, и ещё задорней, хоть и пела песни громко и стройно, беспокоилась, как и раньше, о родных, оставшихся где-то далеко, — всё ж таки потеряла она что-то в вихре войны.       Слыла она на всю дивизию, если не дальше, одним из лучших снайперов, Дьявольской Невестой, смелой, умной, лихой девушкой. Болтались, позвякивали у неё на груди, справа, медали, за отвагу и за воинскую доблесть, блестели на плечах сержантские лычки; а всё-таки знала Таня, что не посмотреть ей теперь на небо, как прежде, и, если вернётся, больше не сможет она просто и прямо смотреть в ясные детские Сашенькины глаза; знала, как остро теперь выпирают у неё ключицы и скулы, как строго смотрят чуть ввалившиеся, вечно с синяками под ними, глаза.       Знала Таня, какой ценой заплатила за Дьявольскую Невесту.       Правда, накатывали на неё эти тяжёлые, правдивые мысли волнами. В остальное время чувствовала она себя неплохо, только уставала страшно. Не от работы — просто так. Вечно чувствовала Таня непрошибаемую, вековую усталость.       А однажды утром проснулась и вдруг впервые поняла, что хочет домой. Вот так просто, но раньше эта мысль почему-то не приходила ей в голову. А тогда, августовским утром, потянуло её вдруг в Питер, в родное общежитие, к тихой, спокойной жизни.       Конечно, она себя оборвала. Конечно, сказала: пока враг не уйдёт с нашей земли, никому отдыха не будет.       После того происшествия в медпункте с лёгкой Машкиной руки стала Таня знаменитостью, а больше всего говорили о фенечке, которая якобы счастливая — беду отводит. Говорили так много, что и сама Таня наконец чуть-чуть поверила в это. Конечно, давала её на опасные задания всем, кто просил, а всё-таки берегла, следила, чтобы возвращали.       Приходили весточки и от девчонок: убили Риту Лармину и Дашу Арчевскую, на Таниных глазах подстрелили маленькую Вику Осипову. Так и остались они в полку втроём: Таня, Машка да Валера, которую Колдун тоже забрал к себе.       В середине августа несколько дней выдались хорошими, ясными и тёплыми, и всё замечательно было бы, если б была еда. Что конкретно случилось, никто в полку объяснить не мог, но то, что еды не было — это был факт. Ну, голодать несколько дней — дело привычное, к тому же для того и существует неприкосновенный запас всяких сухарей и консервов. Но запас у всех троих был уже истрачен (хотя Таню одолевали смутные сомнения, что хозяйственная Машка выложила не всё), а еды всё не было. Пятый день их кормили каким-то невразумительным пойлом, в котором от супа осталось только название. Было оно почти прозрачным, разве что иногда на дне плавало несколько травинок. Создавалось ощущение, что кормили их водой, в которой поварили пучок сорванной с земли травы. Так что желудки требовательно урчали, животы скручивало, голова кружилась постоянно.       Как-то вечером сидели в землянке дружной взводной семьёй. Снаружи снова лило, как из ведра, печки в этой землянке не было, так что жались друг к другу, пытаясь поймать крохи чужого тепла. От голода сводило животы, и, чтобы поменьше думать о нём, все старались найти себе какое-то занятие.       Таня, грызя карандаш, при свете крохотной лучинки писала письмо домой, Рут подшивалась, Колдун учил Валеру играть в карты, и только Машка молча сидела в углу без дела, нахохлившаяся и злая. — Товарищ прапорщик, ну когда еду привезут? — наконец вздохнула она.       Колдун покосился на неё из-под бровей, точно на маленькую, примирительно сказал: — Скоро. — Да вон все говорят, скоро да скоро, а всё никак! — посетовала она. Колдун ещё раз взглянул на неё, улыбнулся тихонько, покачал головой, снова обернулся к Валере, которая сидела напротив него на лежанке, поджав ноги, и ровным счётом ничего не понимала. — Вот, давай ещё раз. Ромбик — это бубны. Сердечко — это?..       Валера сжалась вся, будто на топографии, когда майор Краевой тыкал указкой в условные обозначения и требовал разъяснить, где что. — Крести? — тихонько пискнула она. — Нет. Черви, — терпеливо поправил Колдун. — Никогда не запомню! — Всё ты запомнишь. Лиса, ты играть умеешь, будешь учиться?       Таня, оторвавшись от письма, покачала головой. Улыбнулась осторожно: так мирно всё было вокруг. Неровный свет лучинки, трепыхаясь, освещал спокойные, умиротворённые лица людей. Вот Колдун сидит, без сапог и без кителя, по-домашнему, подобрав под себя одну ногу, смотрит на Валеру по-доброму, объясняет ей что-то спокойно. Валера, хоть и нервничает, кусает губы, тоже сидит расслабленно, подбородок её лежит на согнутой коленке, руки обнимают плечи. Даже Рутакова, обычно прямая, как игла, откинулась к стене, ногу на ногу положила, шьёт себе неторопливо, иногда из-под чёрных бровей оглядывает всех недолгим, чуть уставшим взглядом.       Одна Машка сидит непривычно прямо, пальцами впилась в край лежанки, губы кусает, а в глазах её светятся быстрые, серьёзные мысли.       Таню немного насторожило это знакомое выражение решительности на Машкином лице: не иначе, как Широкова что-то задумала. Сколько Таня помнила, ни один из Машкиных замыслов ничем хорошим не кончался. — Это что? — Колдун снова вынул из колоды карту, показал Валере. — Пики! — Правильно. Это? — Сердечко… Черви! — Ну, видишь, вот всё и запомнила. Так, ну, начнём тогда с простого.       Но снаружи послышались торопливые шаги, и в землянке появился Лыткин, держа над головой плащ-палатку. Мокрый он был с ног до головы, вода ручейками стекала на земляной пол. — Ну, сейчас грязь разведёшь! — прикрикнула Таня.       Лыткин торопливо отступил на шаг назад. Огляделся, сказал: — Калдаев, к Ставицкому. — Ну, принесла нелёгкая, — заворчал Колдун, опуская ноги в берцы. — Готовьтесь сушить меня, вернусь к вам, девочки, — нитки не будет сухой, — сказал он, потом повернулся к Лыткину: — Что там с едой, ничего не слышно? — Ничего вообще, — вздохнул Лыткин.       Тогда Колдун вздохнул, полез под какие-то тряпки и под изумлённые возгласы извлёк на свет пачку крекеров и банку консервов. — Хранил на самый-самый чёрный день, но вот, видимо, и он, — невесело улыбнулся он. — Негусто, но и на том скажите спасибо. — Спасибо, товарищ прапорщик! — раздался стройный гул голосов. — На здоровье, ешьте. Мне не оставляйте. Ну, пошёл. Женя, а ты бы поучила пока её, — он быстро накинул на плечи китель, поморщился, несколько раз выдохнул и выбежал под дождь. — Ещё чего, — фыркнула Рут. — Лисёнок, ты бы тоже попробовала, — Валера переползла со своей лежанки на Танину, прижалась к ней плечом. — Колдун говорит, что это несложно. — Научусь как-нибудь, только вот маме допишу, — кивнула Таня. — А ты, Маш, умеешь? — Умею, — быстро ответила Машка, улыбнулась. — Меня товарищ майор научил. — Какой майор? — Так Ставицкий. — Какой? — уже в один голос воскликнули Таня с Валерой. Даже невозмутимая Рут подняла глаза, покосилась на Машку, словно на дуру. — Ну, Ставицкий, Иван Дмитриевич. Ну, он же командир полка, вы что, не знаете? Он ещё… — Мы знаем, кто такой Ставицкий, — прервала её Таня, замолчала: не знала даже, что ещё можно сказать. — Ну вот, посадил он меня один раз и давай учить, говорит, что это легко. Вот, и давай тогда… — Майор Ставицкий стал тебя учить играть в карты? — спросила Валера, скептически приподняв бровь. — Ну да, говорю же тебе! Ну вот, посадил… — Маша, меньше сочиняй, — улыбнулась Таня. — Да не сочиняю я! — возмутилась Машка, разволновалась, даже привстала. — Я тоже думала, что он плохой и страшный, а он не плохой и не страшный, оказывается! Он добрый и кормит меня. Только сейчас не кормит, потому что сейчас ни у кого еды нет. А у нас есть! Давайте быстрее кушать, а то я от голода умру! — простонала она.       Ели медленно, рассасывая и разжёвывая каждый кусочек, и всё-таки каждому досталось совсем по чуть-чуть. Животы подуспокоились, но не замолчали совсем. — Эх, кушать хочется, — снова жалобно протянула Машка. — Молчи уж, — оборвала её Рут. — И на том спасибо скажи. Не шумите, я спать лягу.       Когда через несколько минут дыхание Рут, устроившейся на лежанке, стало мерным и спокойным, Машка подобралась к Тане с Валерой, уселась рядом, активно зажестикулировала, чтобы они склонились к ней. Зашептала заговорщически: — Я вот что придумала, девочки. Еды нет, и кто знает, когда она будет. Кормят нас одной травой, и не знаю, как вы, а я скоро кони двину с такой кормёжкой, мне обязательно надо кушать хорошо. Вот, давайте сходим в деревню, а? Глядишь, чего и найдём.       Гнилая, захолустная деревушка стояла одним концом у них на территории, другим — на нейтральной полосе. Жителей в ней почти не было, разве что какие-то древние бабки в нескольких домах. Идти нужно было по лесу. — Страшно, — усомнилась Валера. — Да и нельзя ведь. — Страшно, страшно, — передразнила её Машка. — А от голода умереть не страшно, а? — Да ведь мы не умир… — Вот так и умирают, да-да! Может, это наши последние дни, а им страшно. И чего бояться? Это же нейтральная полоса, нет там никого! — А как туда идти-то, ты знаешь? — недоверчиво спросила Таня. — Да конечно знаю, я сто раз там была! — Машка замахала на неё руками. — А как Колдун вернётся? Он же нас заживо съест. — Да не съест! Он как увидит, что мы с собой принесли еду, так ещё нам спасибо скажет!       Им бы, конечно, отказаться от такой сомнительной затеи, но под ложечкой сосало так, что, сами не зная, почему и зачем, Валера с Таней согласились. Через десять минут они все втроём стояли на пороге землянки, завёрнутые в плащ-палатки, с винтовками наперевес.       Да уж, приключение выходило сомнительным. Это Таня поняла уже тогда, когда первые струйки воды потекли ей за шиворот. А уж когда перед ними встал высокий, преимущественно хвойный лес, она и вовсе с тоской оглянулась на далёкий полк. — Может, вернёмся?.. — жалостливо предложила Валера, будто читая её мысли. — Ну уж нет! — категорично заявила Машка. — Назвался груздем — полезай в кузов. Да тут всего-то метров восемьсот пройти! — Километра два-то будет, — поправила её Таня, вздыхая. — Я тут недавно ползала. — Ой, ну и что, что два, недалеко всё равно. — А ты точно знаешь, как идти? — Да говорю же, что да! Я ещё короткую дорогу знаю, хотите, проведу? — Нет! — одновременно воскликнули Таня с Валерой, переглянулись. — Давай лучше по длинной, — прибавила Таня.       Пошли, разделившись. Втроём было бы не так страшно, но зато небезопасно. Шли параллельно на расстоянии метров тридцати друг от друга, изредка перекликаясь. Было совсем темно, но дождь здесь почти не чувствовался и, судя по всему, скоро прекратился, потому что из низин выползал зловещий туман.       Таня с удивлением поняла: не боится. То есть боится, конечно, но не темноты леса, не его дремучей глухоты. Больше не трогает её сердце эта древняя, сворачивающаяся клубком вокруг темнота. Боялась она только одного: вражеской засады или разведки. Вздохнула.       До деревни они, порядочно поплутав, всё-таки добрались. Машина короткая дорога в восемьсот метров оказалась непролазной тропой километра в три. Вскоре зачернели прямо перед ними силуэты полуразвалившихся домиков. Снова пошли втроём.       И да — еды они всё-таки достали. Исключительно благодаря Машке. Таня с Валерой рыскали бы часами по опустевшим домам и ничего бы не нашли. А Машка, только оглянувшись вокруг, решительно направилась к самому древнему и глухому домику. Тихонько разбили стекло, влезли по одной внутрь, включили Валерин фонарик. Пока Таня безуспешно шарила по шкафчикам, Машка куда-то исчезла, а потом появилась, сияя улыбкой, с двумя грязными мешками. — Картошка, — тряхнула она ими, — мёрзлая, правда, ну да ничего.       Оказалось, что она сразу же безошибочно нашла погреб, начала спускаться, грохнулась с лестницы, ударилась больно, но всё-таки откопала еды.       Из-за пазухи Машка вытащила несколько длинных, испачканных землёй морковок, одна из которых была уже надгрызена. — В самом углу лежали, — гордо пояснила она. — Но я, конечно, нашла.       Потом Машка снова спустилась в погреб, на этот раз при помощи Тани и Валеры, и передала им наверх две тяжеленные пятилитровые банки солёных огурцов и одну маленькую каких-то маринованных грибов.       У Тани слюнки потекли. Она сглотнула.       Через десять минут они втроём сидели на полу, за обе щеки уплетая морковь. Земля хрустела на зубах, но, господи, такой вкусной еды Таня в жизни не пробовала.       Валерины наручные часы показывали половину первого, когда они засобирались домой. Снова зарядил дождь, но обратно им шлось куда веселей. Должно быть, оттого, что руки оттягивали тяжеленные мешки с картошкой.       Ни Валеру, ни Машку Таня не видела: очень уж ельник был густым. Но слышала Широкову она очень хорошо. Сквозь плотные еловые ветки до Тани отчётливо доносился весёлый голос:

— Рос на опушке рощи клен, В березку был тот клен влюблен, Березка к другу на плечо Не раз склонялась горячо.

      Сначала голос её звучал приглушённо, но с каждой минутой креп (если можно было так сказать о довольно странной манере пения Машки: она просто голосила). Сначала Таня беспокоилась, нервничала, хотела даже догнать Широкову, шикнуть на неё, но самый густой ельник они прошли, полк должен был быть совсем скоро, и Таня, покачав головой, усмехнулась. Пела всё-таки Маша замечательно: пусть местами и не попадала в ноты, пусть и окала странно и слова иногда путала, слышалась в её песнях дивная, отрытая нараспашку русская душа.       Сама не заметив как, Таня начала тихонько мурлыкать себе под нос, вторя Маше:

— Березку часто в летний зной Клен укрывал своей листвой, Над ними пели до звезды Весной веселые дрозды.

      И вдруг Машка замолкла. Замолкла резко, разом, захлебнувшись воздухом.       Люди, бывает, замолкают от полноты чувств, замолкают, когда заканчивается дыхание; но так замолкают те, кто увидел что-то страшное.       Таня бесшумно опустила мешки на землю, высвободила винтовку. Почувствовала, как знакомо холодеют пальцы, как всё внутри холодеет. Ничего с Машкой не случится. Она не позволит.       Шаг, другой — и она поблагодарила Бога за дождь: он шуршал по лапнику, заглушая её шаги. Тихонько щёлкнул предохранитель винтовки. Свободной рукой Таня раздвинула тяжёлые, набухшие ветки. Уже знала: она кого угодно убьёт. Если нужно, просто поднимет с земли первую попавшуюся корягу и до смерти забьёт человека.       Чуть дальше, у большой разлапистой ели, стояла Машка. Банки выпали у неё из рук, одна валялась рядом, другая разбилась, растеклась. Она замерла изваянием, прижимая руки к груди, и в её серых глазах плескался ужас.       Прямо перед Таней спиной к ней стоял высокий человек. Она не могла разглядеть ни его формы, ни лица, видела только одно: у него в руках снайперская винтовка, и направлена она на Машку. Только отчего-то он не стрелял. Сказал вдруг что-то, сказал хрипло, отрывисто, не по-русски, и Таня не сомневалась больше ни секунды.       Выстрелила ему прямо в затылок, благо попасть было несложно. Человек пошатнулся и упал, выронив из рук винтовку, лицом вниз.       Несколько секунд Таня и Машка стояли, замерев, глядя друг на друга в немом ужасе. Сзади послышались быстрые шаги, Таня быстро обернулась, привычным движением приложила к плечу винтовку, зная: выстрелит и глазом не поведёт. Но из-за ветвей появилась до смерти напуганная Валера. Винтовку Таня быстро опустила и будто бы пришла в себя.       Быстро опустилась на корточки, попробовала перевернуть тяжёлое тело. Не получилось. — Да помогите вы мне, что встали, — прошипела она. Девочки тут сорвались с места, упёрлись ногами в скользкую землю, общими усилиями перевернули. На Таню посмотрели мёртвые стеклянные глаза.       Красивый был. Мокрые каштановые волосы облепили мужественное, нестарое ещё лицо. Таня вздохнула, нахмурилась. — Надо уходить, — сказала, зашарила по карманам. — Машка, ты как? Помоги, Валера, документы должны же быть. — Он… Это он, — прошептала Маша, заикаясь. — Кто? — Он. Он думал, что я — это ты. У меня же пятёрка по английскому была, я поняла, что он сказал… — Да кто, что? Вот, нашла, кажется, — пробормотала Таня, нащупывая в нагрудном кармане корочки и извлекая их на свет. — Валера, посвети, ну?       На ладонь лёг тяжёлый жетон и твёрдая обложка документов. Таня хотела сунуть их в карман, не глядя, но всё-таки открыла. Первой выпала маленькая фотография девочки с длинными красивыми косами. Смотрела она с картона как будто бы укоризненно.       Таня быстро отложила её. Не хватало тут сопли распускать. У Маши вон тоже младшие сестрёнка и братишка есть, и, если бы она не успела, этот американец сейчас бы точно так же разглядывал их фотографии.       Таня убила его — ей просто повезло.       Она поднесла к глазам заламинированное удостоверение, тихо ахнула, неверяще перевела глаза на Валеру, протянула ей: может, глаза её обманывают?       Валера точно так же ахнула, раскрыла от удивления рот, потому что на тонкой бумаге чёрным по белому было написано: «Captain J. Cart. Gonzalez, US army».       Таня снова посмотрела на твёрдое лицо. Покачала головой, вздохнула, потому что поверить в такое могла с трудом. — Бред какой-то, — прошептала она. — Да не бред, — испуганно оборвала её Машка. — Я шла, а он… Он вдруг как встанет из травы, винтовку на меня, и смотрит так, улыбается чему-то, не стреляет, и сказал… Ну, сказал: уэл, зэтс дейвлз брайд… Ну, вроде того, что вот и хвалёная Дьявольская Невеста. Ну, я, конечно, не сильна в переводе, но он же думал, что я — это ты, и поэтому хотел убить! Таня, пойдём, а? Пойдём, пожалуйста. Давай возьмём всё это и пойдём.       Таня кивнула, быстро собрала документы, вытащила из-под Гонсалеса винтовку, отдала бледной Валере, они пошли, на этот раз все вместе и очень, очень быстро. Машка тащила с собой уцелевшую банку огурцов.       С каждым шагом всё больше было в Тане недоверия и радости. Ну, что же, правда, что ли? Неужели она, всего лишь какая-то сержант Соловьёва, убила легендарного американского снайпера? Да, и пусть, что ей повезло, ужасно повезло, так вообще никому никогда не везёт, но ведь убила же?..       А что теперь скажет Колдун? Да ведь они придут сейчас к нему. Он, конечно, ругаться начнёт, а она как скажет ему! Она ведь отомстила за его Розу. Она ведь правда смогла. И на его губах наверняка расцветёт такая замечательная улыбка, он её по плечу похлопает, обрадуется. Скорей бы дойти только!..       Только в их землянке Колдуна не было, как и Рутаковой. Наверное, ушёл к себе. Таня, жестом показав девчонкам идти за ней, почти бегом направилась в другой конец полка.       Но дотуда она не добежала. У артиллерийских землянок собралась небольшая толпа. Таня хотела было посмотреть, в чём дело, но люди стояли плотно, и она решила пойти дальше. Из-за деревьев появилась Рут. Она тащила в руках таз с водой. — Рут! — Таня окликнула её, подошла, не смогла сдержать улыбку. — Рут, смотри, смотри, это Гонсалес! Ты представляешь? Вот, смотри, это его документы! Мы пошли… Ну, неважно, но он мёртв. Где Колдун? Я так хочу ему рассказать!..       Тёмно-серые глаза Рут, всегда обжигавшие холодом и безразличием, вдруг остановились на Тане с нежностью, в их уголках собралась влага, а сухие губы Рутаковой дёрнулись и сжались.       Дальше всё было как во сне. Таню провели сквозь толпу. На земле лежал Колдун, рядом с ним сидела Аля, возилась рядом Сонечка и ещё какая-то светловолосая девушка. Они не суетились, делали свою работу медленно и как-то обречённо.       А Колдун лежал в луже крови, закрыв глаза и раскинув руки. Бедро у него было раздроблено, виднелись кости. Вместо живота под пропитанной кровью тканью — ошмётки кожи и мышц. — И бывает же так… Обычная пристрелка, а вот не повезло… Ну, что на роду написано, от того не сбежать…       Аля положила руку на лоб Колдуна, поглядела на светловолосую незнакомую девушку. — На носилки положим? — беззвучно спросила она. — А таз не нужно уже, спасибо, Женя...       Девушка только покачала головой.       Тут Аля заметила Таню, быстро встала, подошла, но лица её Таня не видела: только смотрела на вмиг как-то сжавшегося, похудевшего Колдуна. — Война, моя милая, что же поделаешь… Вот так шёл, шёл, а рядом случайный снаряд, тут не угадаешь. У него ни бедра теперь, ни печени, ни селезёнки… Мы столько обезболивающих вкололи, он уже не чувствует ничего. Поди попрощайся, дорогая, он в сознании, но осталось недолго.       Таня автоматически, будто робот, опустилась на колени рядом с командиром. Грудь свело наконец нестерпимой долгожданной болью. — Может, всё-таки попробуем на носилки? — тихо предложил кто-то сзади.       Колдун вдруг двинул головой, положил её набок, будто хотел лечь поуютней. Так и лежал он, маленький, затихший, и, казалось, ждал — чего же?.. Открыл измученные, усталые глаза, невидяще посмотрел на склонившуюся к нему Таню. — Не уходи, — прошептала она, кладя руку на его холодеющий лоб. — Ну же, ты должен пробовать, должен бороться!       Светлые глаза Колдуна скользили по Таниному лицу, смотрели ласково и нежно. Запекшиеся губы приоткрылись, и он хрипло, с присвистом прошептал: — Нет. — Послушай, это же нечестно! Ты же знаешь, мы без тебя не справимся.       Наверное, вид у неё был такой потерянный и испуганный, что губы Колдуна тронула едва заметная улыбка. — Я… Я Гонсалеса убила, слышишь? — отчаявшись, проговорила она. — Слышишь? Я отомстила ему за тебя и за Розу. Он мёртв. Я убила его. — Зачем?.. — его глаза беспокойно забегали по Таниному лицу. — Нет… Не надо убивать, Лиса. Правда, не надо... Ну, что ты плачешь? — Ты сейчас умрёшь, — совсем уж неслышно сказала она, опуская голову на чужую грудь и уже не давя рвущиеся из груди рыдания. — Сейчас я сниму с себя эту форму… Переоденусь… И выйду к морю. Встречу Розу. Возьму её за руку и скажу ей всё, что хотел… Как тебе, Таня, не стыдно?       Он ещё раз по-отечески тепло посмотрел на неё и закрыл глаза. А Таня не верила: да ведь всё, что происходит, так легко и естественно, только почему же такая боль? Оглянулась: люди стояли, многие плакали, будто на вокзале, провожая кого-то в дальний путь.       В дальний путь.       Рядом с Таней на колени опустилась светловолосая красивая девушка. — Как его зовут? — шёпотом спросила она с лёгким акцентом. — Иван. — Владыко Господи Вседержителю, Отче Господа нашего Иисуса Христа, Иже всем человеком хотяй спастися и в разум истины прийти, не хотяй смерти грешному, но обращения и живота, — тихо заговорила она, закрыв глаза. — Молимся, и мили ся Ти деем, душу раба Твоего Иоанна от всякия узы разреши и от всякия клятвы свободи, остави прегрешения ему…       Таня сидела, осторожно перебирая соломенные волосы, и смотрела на синеющее лицо Ивана. Он умирал тихо, без боли, будто засыпал.       Таня знала: он шёл к Богу, о котором так правильно говорила девушка, сидящая рядом, и к своей Розе.

***

      Спустя несколько дней Таню вызвали в блиндаж к Ставицкому. Он был полон офицеров. Таня, зябко кутаясь в Валерин ватник, пробралась в уголок, искоса поглядывая на суровых, серьёзных мужчин. Многие из них были ей незнакомы — видимо, съехались из других полков или батальонов.       Ставицкий вошёл быстро. Жестом пригласив всех садиться, он достал из-за пазухи два коричневых конверта. Вскрыл первый. — Сержант Соловьёва! — Я, — испуганно пробормотала Таня, встала.       Ставицкий внимательно посмотрел на неё, попутно бросая взгляд на содержание письма. — Поздравляю, — он протянул ей жёсткую руку, которую Таня с опаской пожала. — Спасибо, — осторожно ответила она. — Что, и не спросишь, с чем? Сержант Соловьёва, господа, ночью двенадцатого августа, проявив самоотверженность и храбрость, уничтожила опаснейшего американского снайпера Джозефа Гонсалеса. За что и награждается очередной медалью за отвагу.       И небольшая блестящая медаль заняла своё место на Таниной груди. Ей похлопали, одобрительно заулыбались. — Мы про вашу Дьявольскую Невесту и в сорок пятой дивизии слышали, — сказал один из незнакомых офицеров. — И в тридцать шестой тоже она известна.       Ставицкий открыл второй пакет, уже вскрытый, быстро пробежал его глазами. — Получен приказ, — торжественно сказал он. — Завтра в семь тридцать наступление. Нам нужно взять один из главных опорных пунктов противника: высоту 59,3.       В шесть часов утра следующего дня Таня лежала в окопе, пристально всматриваясь вперёд. Холмы, лощинки… Скаты холма — высоты 59,3, принадлежащей американцам.       Прошло полчаса, и в половину седьмого ударили орудия, задрожала земля — начался артобстрел. В сплошном, плотном грохоте нельзя было различить отдельных залпов. Мимо Тани проскрежетали танки, вслед за ними под густым покровом дымовой завесы двинулась пехота, первые два батальона. Над Таниной головой засвистело: это дали залп наши миномёты.       «Началось», — подумала она, ощущая радостное, возбуждённое биение сердца.       Загремело раскатистое «ур-р-ра…», ринулись в атаку полки, вскочила и Таня. Дальневосточные поля разом ожили, отозвались на многоголосное «ура» эхом. Торопливо затрещали автоматные и пулемётные очереди.       Люди рядом бежали и падали, падали и бежали. Таня передвигалась по сырой земле короткими перебежками. Пробежала несколько метров, упала, пригнула голову к земле, к плечу приставила винтовку, сощурилась, пытаясь разглядеть что-то в бесконечном едком дыму. Вот поймала в прицел вражескую пулемётную щель, щедро рассыпавшую свои смертоносные зёрна. Нужно снять, во что бы то ни стало снять пулемётный расчет!       Выстрел — мимо, по каске, но пулемётчик повалился назад, сразу же подбежал другой. Снова выстрел — на этот раз прямо в лицо, ещё выстрел и ещё — и пулемёт, наконец, замолчал.       Приближались к рубежу противника. Сапёры заранее готовили проходы в минных полях, и теперь, быстро проскочив небольшое расстояние, бойцы врывались во вражеские окопы, забрасывали их гранатами и руками добивали врага.       Вокруг всё грохотало, то раскатисто, то отрывисто и часто, и в этом хаосе гула и огня трудно было понять, что происходит. Отвоёванные клочки земли сразу же становились новым полем боя, выходы из траншей враги засыпали чем попало, и тогда траншеи попадали под плотный непрерывный обстрел.       Таня вместе с Арамисом пробиралась по вражеским ходам сообщения то ползком, то перебежками, вглядывалась в даль, туда, где темнела окутанная дымом высота. До неё было, казалось, рукой подать, но каждый шаг давался с трудом.       Сопротивление врага нарастало с каждой минутой, притихшие было во время нашего артобстрела вражеские батареи ударили с новой силой и с фронта, и с флангов. Рядом с Таней оказался вдруг её новый командир взвода Миклашевский с автоматом наперевес, рядом с ним тут же вырос связной. — Товарищ лейтенант, приказ комбата, выдвинуться на высоту на северо-восточные скаты… — Да как мы туда выдвинемся, когда роту почти всю положили?! — взревел Миклашевский, но Таня дёрнула его за рукав, указывая на высоту. Дым немного рассеялся, и, когда сизые его клубы расплылись в утреннем воздухе, Таня отчётливо увидела, как на правом фланге, на северо-восточном скате, полыхнул российский флаг. — Высота наша, товарищ лейтенант! — крикнула она, пытаясь заглушить свист орудий.       Миклашевский быстро приложил к глазам бинокль, коротко кивнул. — Вторая рота, молодцы! Надо удерживать фланг до прихода подкрепления, идём!       И они двинулись к высоте. Вдруг в узкой низинке на правом фланге, грохоча гусеницами, появились вражеские танки, за которыми цепью шли американские автоматчики, численностью в несколько раз превосходящие горстку наших на склоне. Контратака. — По врагу — огонь! — послышался крик где-то сзади, и тотчас же грянули залпы артиллерийских орудий, застрекотали автоматы. Таня увидела вдруг в нескольких метрах от неё брошенный пулемёт, отстав от Миклашевского, подскочила к нему, вложила неистраченную ленту в приёмник, и пулемёт ожил, заговорил, положил человек десять. Американцы отпрянули, наступило недолгое затишье.       Перебираясь через убитых, Таня побежала вперёд, не ошиблась: принесли ящики с патронами. Она устало опустилась на землю, зачерпнув горстку патронов, стала рассовывать их по карманам, заряжать магазин.       Вдруг заметила, что лежащий слева человек, которого она приняла за убитого, пошевелился. По его лицу стекала кровь. Таня быстро разорвала на нем китель, нащупала перевязочный пакет, быстро раскрыла, перевязала рану от осколка на затылке, огляделась вокруг: куда же его девать?       Тут в траншею соскочила шустрая девушка, быстро подбежала, и Таня узнала в ней ту самую блондинку, что говорила такие правильные слова над телом Колдуна. — Перевязала? Хорошо, — быстро заговорила она, осматривая голову парня. — Ну-ка, голубчик, давай, родненький, давай, помоги мне! Ну, пойдём!       Но боец не приходил в себя. Он был рослым, большим, сильным, а девушка совсем маленькой и худощавой, и Таня подумала, что затея её обречена на неудачу. Но вдруг эта крошечная девушка сдвинула брови, решительно схватилась за руку бойца, потащила его на себя. — Господи, помоги! Помоги, Господи! — срывающимся голосом прохрипела она, и вдруг мужчина приоткрыл глаза, захрипел, помог ей, и она встала. Потащила огромное тело к выходу из траншеи, через минуту вернулась, увидела ещё одного раненого. Он ещё дышал, но из раскрытого в смертельной муке рта толчками выливалась кровь. — Давай помогу, — Таня подползла к медсестре, но она только покачала головой, зачем-то расстегнула ворот кителя на парне, осмотрела шею, будто хотела что-то найти на ней, быстро достала из-за пояса фляжку. — Умрёт, — прошептала она, жёстко взяла его голову в руки, заглянула в глаза, спросила: — Как твоё имя? Как тебя зовут?       Боец непонимающе крутил головой, метался, стонал, но медсестра спрашивала твёрдо, по слогам, и он, наконец поняв её вопрос, прохрипел: «Дмитрий». Она кивнула, открыла фляжку. — Крещается раб Божий Дмитрий во имя Отца, аминь, — вода полилась на голову несчастного, — и Сына, аминь, и Святаго Духа, аминь.       Когда последняя капля упала на волосы парня, он вдруг всхлипнул, тяжело вдохнул в последний раз, и мечущиеся по сторонам глаза остановились.       Девушка бережно закрыла их. Таня поражённо взглянула на неё. Та поймала Танин взгляд. В её светло-карих глазах стояли слёзы. — Аще тамо будет священник, он да крестит; аще же диакон, он; аще же кой-либо буди от клирик, он; аще муж, он; аще жена, и она да крестит, — тихо проговорила она. — Это всё, что можно было сделать для него. Упокой, Господи, душу усопшего раба Твоего.       Таня хотела ответить этой удивительной девушке что-то, но не успела: начался новый бой за высоту.       Уже стемнело, а он всё продолжался. Пулемётная лента давно кончилась, и Таня, бросив оружие, бежала вперёд, на ходу подобрав автомат кого-то из убитых: сейчас он куда полезней, чем снайперская винтовка. Долгожданного подкрепления всё не было, а продержаться на склонах нужно было во что бы то ни стало. Таня была уже у подножия высоты.       Она очутилась рядом со Щеглом — Колей Соловых. Он, видимо, тоже занял место у пустующего пулемёта, и сейчас его оружие строчило, не умолкая. — Немного осталось, смотри, наши танки пошли! — закричала она. Коля, не отрываясь от пулемёта, что-то прокричал в ответ, Таня не поняла, обернулась к нему, и вдруг пулемёт замолчал: Щегол лежал, приникнув к нему головой. Из-под каски на лбу струилась кровь. Таня бережно опустила тяжёлую голову на землю, поцеловала холодный лоб.       Американцы надвигались снова. Таня быстро проверила пулемёт: три патрона осталось. Расстреляла их, положила одного, пошарила вокруг себя, поняла: стрелять нечем. Подходили враги всё ближе и ближе, она оглянулась: людей вокруг почти не осталось.       Августовская мгла со всех сторон обступала высоту. И, сливаясь с ней, всё ближе подходили к Тане враги.       На поясе висели две ручные гранаты. Одну из них Таня быстро взяла в правую руку, приготовилась, пригнулась… Ну-ка, подходите ближе, гады, подходите! Раз — отрывается чека, два — граната летит прямо в гущу одетых в камуфляж людей. Взрыв — хорошо, точно!       Таня сжала в руке вторую гранату, приготовилась. Вдруг левое плечо её потяжелело, онемело, стало словно не своим, и по груди полилась кровь, закружилась голова. Нет, только бы не свалиться!       Тут рядом с ней возникло несколько человек, подтащили пулемёт, снова раздался его весёлый, живой разговор, и американцы подались назад. Кто-то помог Тане перевязать раненое плечо, и вдруг она увидела группу бойцов, отходивших по склону высоты.       Отступают? С земли, пропитанной нашей кровью, отступают?       Если сделать сейчас хоть полшага назад, враги снова займут с таким трудом завоёванный участок. И всё это было зря, и Щегол, и Арамис, которого скосил вражеский пулемёт, и тот парень, умерший на руках у медсестры, и Колдун, и Надя, и Настя — всё было зря!       Таня не знала, что делала. Действовала по наитию. Просто выскочила из траншеи, бросилась наперерез бойцам и закричала уверенно, громко, крепким, командирским голосом: — За мной! За мной! По врагу — огонь!       Люди остановились. — Вперёд! — подхватил чей-то хриплый голос. — По врагу! За Родину! — гулко отозвались другие голоса, и Таня побежала вперёд, не чувствуя под ногами земли и не зная, следуют ли за ней люди.       И в следующее мгновение услышала за собой тяжёлый топот, высокий широкоплечий боец с автоматом наперевес обогнал её, потом второй, третий, сзади послышался гул, взлетела в небо вражеская осветительная ракета. Не останавливаясь, Таня обернулась: сзади быстро приближался семьдесят шестой стрелковый полк. Подкрепление.       Она не чувствовала ни боли, ни усталости, её будто кто-то подхватил на руки и нёс вперёд.       Вдруг Таня споткнулась, почувствовав толчок. Мотнула головой, поднялась, снова споткнулась — и не встала.       Мимо неё бежали сотни людей, а Таня лежала на земле, чувствуя, как грудь и живот заливает горячей липкой кровью. На глаза ей вдруг навернулись слёзы. Как же так? Почему же сейчас? Разве она сделала всё, что могла?       «Умирать не больно и не страшно, — как-то раз сказал ей Гузенко. — Только обидно».       Кровь хлестала. Таня, чувствуя нарастающую панику, попробовала было поднять голову, судорожно зажала пальцами горящую грудь, но кровь просачивалась сквозь пальцы, и вместе с ней уходила из Таниного тела жизнь.       И Таня наконец-то поняла, каково это — умирать по-настоящему. Она думала, что знает, что умирала тогда, под завалами, умирала в госпитале, умирала, когда узнала о Ритиной смерти, умирала, вонзая нож в чужое тело, но сейчас всё иначе. Соловьёва Таня стоит на пороге смерти и плачет оттого, что короткая, слишком короткая жизнь покидает её.       Кровью проливается на землю, а в груди стынет свинец.       Всё, что она ощущала сейчас, — смутную тоску. Вот она, восемнадцатилетняя Таня Соловьёва, лежит на земле и умирает, вместо того чтобы жить. Она уже никогда не обнимет маму и не приласкает брата с сестрой, никогда не заглянет в Сашкины глаза, не вдохнёт свежий весенний воздух, напоенный запахом лип, не сорвёт белую неприглядную лилию.       Она никогда больше не увидит Антона Калужного.       Она любит его, любит так сильно, что и не может объяснить, а он теперь никогда не узнает.       Сознание медленно, но верно уходит от неё, и всё, чего теперь хочет Таня, — это чтобы оно подольше задержалось в её продырявленном насквозь теле.       Августовское ночное небо освещают взлетающие ракеты. Звёзд не видно.       Да ведь она правда умирает. Сейчас пройдёт пару минут — и она встретится лицом к лицу с тем, чего люди боятся всю жизнь. Таня быстро тает, но тут собирается, стягивает последние силы, всё, что осталось, Соловьёва, ну же, давай!       Не должна она умереть вот такой: трясущейся и рыдающей. Кто возьмёт её такую на небо? Таня делает хрипящий вдох, не оглядывается ни на высоту, ни на людей — всё это она уже оставила позади. Она отчаянно старается не реветь и твердит себе фразу, прочитанную в какой-то книге: «Встретить смерть как старого друга».       И у неё, кажется, получается, потому что боль отступает, грохот куда-то уходит, и всё, что остаётся, — это бездонное тёмное небо, которое, Тане кажется, становится ближе и ближе.       Ну, вот и всё, думает она.       Полуночная звезда падает…       Неужели это самое страшное, что могло с ней случиться?.. Неужели этого так боятся люди всю свою жизнь?..       Где-то она слышала, что, возможно, рай — это когда человек возвращается в то место, где он был счастлив, и остаётся там навечно.       Больше всего Тане хотелось оказаться в тёплой уютной кухне с человеком, не знающим, что такое безе.       Таня уютно кладёт голову в какую-то впадинку, складывает на груди немеющие руки, делает усилие и сворачивается на тёплой, прогретой солнцем земле. Поворачивает голову, погружаясь щекой во влажную мягкую траву, будто в тихое море, которое плещет о вечнозелёный берег.       Всё правильно.       Так и должно быть.

***

      Валера была разбита от головы до кончиков пальцев ног. У неё ломило всё тело, дымка застилала глаза, окружающие её предметы время от времени теряли контуры и попросту падали в темноту. Она шла, попадала ногами в какие-то рытвины и колдобины, падала, вставала и шла за всеми снова, снова и знала: когда-нибудь она упадёт и уже не встанет.       А высота была взята, позиции укреплялись. Но ни громких слов, ни похвалы не звучало. Потери были огромными. Шли молча, молча и мрачно переглядывались. Все понимали: скоро отступать.       Валера шла. Знала: нужно переносить вещи, искать себе новую землянку, нужно показать медсестре окровавленное горящее плечо, обязательно нужно найти Таню, которую она ещё не видела. Она знала — и не могла. Ничего уже не могла.       Всё-таки споткнулась ещё раз. Почувствовала под пальцами рыхлую землю, несколько секунд боролась с желанием просто лечь в неё лицом и уснуть. Нет. Она всё-таки напряглась, ощутив резкую боль в плече, подтянула ноги, заскулила: больно было невыносимо…       И вдруг мгновенно очутилась на ногах. Даже стоять стало ощутимо легче. Что это, держит, что ли, её кто-то?..       Валера с трудом открыла глаза, прищурилась, стараясь понять, чьи же это светло-серые глаза, чьи соломенные пряди коротко остриженных чуть вьющихся волос, чей такой непривычно здоровый румянец во всю щёку?..       А поняла — даже отшатнуться не смогла. Ну, Назаров Максим — и слава Богу.       Поэтому Валера просто кивнула. Улыбнулась ли, нет, не знала, просто так была благодарна: вот человек, он помог ей подняться с земли и придерживает её за плечо. Если поможет ей дойти до куда-нибудь, цены ему не будет. — Идём, идём, — где-то вдалеке, на задворках сознания, быстро говорил лейтенант Назаров, и голос был у него чистый и тёплый. — Идём. Чт… кровь? Ранена ты? Сильно? Дай посмотреть…       Валера разрешила усадить себя на обломок какого-то обгоревшего бревна и расстегнуть китель, обнажить плечо. — Да тут навылет, несильно, слава Богу, вряд ли что-то задело, — качая головой, проговорил Максим. — Ничего, сейчас покажем медсестре. — Найти надо ещё… — прохрипела Валера. Губы совсем спеклись, в горле першило.       К губам её тут же поднесли фляжку, к которой она прильнула, забыв обо всём на свете. Вода была тёплой, но восхитительно вкусной. — Я уже позвал. Надо идти, Лера, мне ваша старшая сказала куда. Вещи твои где? Сильно устала? Болит?       Вопросов его Валера не понимала. Видела перед собой только большие, отчего-то встревоженные глаза. — Танины надо захватить ещё… Сама… — Ясно. Сейчас попрошу, принесут. Посиди минутку. Удобно тебе? Не очень болит?       Потом она кивала, односложно отвечала, шла куда-то. Валера почти не поверила, когда оказалась на лежанке посреди чьей-то удобной землянки. Всё было как в тумане: нашлась медсестра, сделала перевязку, принесли вещи, что-то складывали и раскладывали… Заботилась о ней Машка. На секунду Валере даже показалось, что Назаров приснился ей.       Таня не приходила, но Маша заявила, что, кажется, где-то видела её, и под утро успокоенная этим Валера уснула.       Проснулась она почти через сутки ближе к ночи. Немного поворочалась, потом, с наслаждением ощущая чистый бинт и спокойную ноющую боль в плече, встала. Машка и Рут спали. Тани всё ещё не было.       Валера покачала головой, укрылась Машкиным кителем: ночь была холодной и сырой. Вышла на воздух.       У землянки светился огонёк: кто-то курил. Лейтенант Назаров. Значит, не почудилось и не приснилось. Валера вздохнула.       Ужасно себя вела. Стыд какой. И поднять себя позволила, и обнять, и одежду чуть ли не до пупка расстегнуть. Молодец, ничего не скажешь, примерная невеста. Ладно, нужно всего-то извиниться за всё это, поблагодарить и дать ему понять, что ничего из вышеперечисленного никогда не повторится. Валера поглубже вздохнула, выпрямила спину, расправила плечи. Всё получится. Осторожно кашлянула.       Максим мгновенно обернулся, сразу же подошёл. Неловко улыбнулся, посмотрел на Валеру большими-пребольшими, счастливыми отчего-то глазами. — О, это… — он быстро смял тлеющую в пальцах сигарету, выбросил. — Извини. — Ничего, — Валера улыбнулась. — Это Таня не любит, когда курят, а мне всё равно. Вы её не видели? — Кого? — переспросил он, несколько раз моргнул, потом чуть покраснел, улыбнулся. — Прости, я рассеянный, я знаю, просто… Ну, ясно. Как твоё плечо? Болит? Нужно что-нибудь ещё? — Ничего не нужно. Спасибо вам большое. — Можно на ты.       В ночном воздухе повисла неловкая тёплая пауза. — Ну… Так спасибо, — Валера кивнула. — Вы… как вообще к нам?       Несколько секунд Максим не отвечал, неотрывно глядя ей в глаза и чуть приоткрыв губы. Будто и вопроса не услышал. Потом чуть смешался, опустил взгляд. — С поручением. Может быть, что надолго, — сказал он и испытующе взглянул на Валеру. Та только кивнула. — От Антона здесь никаких новостей? — после паузы спросил Максим. — Нет. Как ушёл в мае, так и ничего. Таня тоже беспокоится, но я думаю, что ничего страшного, — пояснила Валера и окончательно вспомнила. — Мне нужно пойти поискать Таню, товарищ лейтенант. Пропала куда-то, может, ранена? Я волнуюсь.       Она улыбнулась, кивнула и сделала несколько шагов от землянки, но её отчаянно, тихо окликнули из темноты: — Постой!.. Лера, ещё минутку. Можно? Таня найдётся, вот увидишь. — Ну, хорошо, — неловко поведя плечом, согласилась она. Минутку можно. — Я волновался за тебя, — негромко произнёс он. — Ты ведь не отвечала на письма. Ну, читала хотя бы?..       Валера вздохнула. Чуть отвернулась. — Не читала, — ответила коротко в темноту. Прислушалась к повисшей тишине. — Почему? — тон чуть безразличный. Мол, это я так, из интереса.       Валера вздохнула сильней, зажмурилась даже, сжала пальцы в кулаки и обернулась. — Потому что у меня жених есть, Максим Андреич, — проговорила она твёрдо и чуть укоризненно.       И услышала вдруг тихое пение соловья в роще. Что, водятся ещё соловьи на свете?.. Что, ещё поют?.. Пел он так печально, что Валере показалось — не пел, а плакал. Ветер шевелил листья над их головами, и большие влажные глаза Максима Назарова в тонкой паутинке морщинок наливались болью, открывались всё шире. — Я люблю тебя, — прошептал он почему-то с ужасом в глубине серых глаз. — Нет, — зашептала Валера, осознав смысл сказанных им слов. — Нет, нет, нет...       Нет.       Нет.       Ну пожалуйста, нет! — Я люблю тебя! — рявкнул он. — Я люблю тебя так, что спать не могу! Я люблю тебя и знаю, что если с тобой что-то случится, то я никогда не смогу жить нормально! Я люблю тебя, и каждый раз, думая, что ты будешь с другим, я готов волосы на себе драть! Я люблю тебя, а ты говоришь мне «нет-нет-нет» и правда думаешь, что это поможет?!       Последний звук повис в воздухе. Грудь Максима вздымалась тяжело и часто, глаза горели.       Валера беспомощно развела руками, чувствуя подступающие к глазам слёзы. — Что… Что мне сделать? — едва слышно прошептала она. — Ничего, — отрывисто сказал Назаров, как-то разом сникая. — Ничего. В этом-то и трагедия.       Он ненадолго закрыл глаза, засунул руки в карманы брюк. Сел на траву, отвернувшись. И Валера — почему? — села рядом. — Я… Я люблю тебя, — тихо повторил он. — И не знаю, что мне делать.       «Я тоже», — хотелось ответить ей.       Потому что Валера не знала, что ей делать. Потому что запуталась — так давно!.. Потому что сидит сейчас здесь, плечом к плечу с человеком, которого должна ненавидеть, и не чувствует ненависти. Чувствует только обжигающие глаза слёзы и неудержимое желание просто закрыть глаза и наклонить голову на чужое плечо, забыв о долге и о войне. Просто закрыть глаза, обнять руками тепло и заснуть. И никогда больше не видеть у Максима Назарова таких страшных, полных боли глаз, никогда в жизни.       Потому что Валера любит Мишу и знает, что любит сильно, любит на всю жизнь, до гробовой доски, но просто не может встать с земли сейчас и уйти в землянку, как должна. — Максим… — тихо начала она, не зная, что скажет дальше, но чувствуя, что скажет что-то непоправимое. — Есть здесь кто? — послышался из темноты прокуренный резкий голос.       Они вскочили вместе. Валеру чуть повело, Назаров поддержал её. У землянки возник высокий небритый мужчина. Хмуро, недружелюбно глянул на них из-под нависших чёрных бровей. — Хотел что-то? — спросил Назаров, инстинктивно чуть шагая вперёд и осторожно отодвигая Валеру. — К барышне я, — проворчал он и вытащил из-за пазухи кучу какого-то тряпья. Порылся в нём.       Сердце в Валериной груди стукнуло и замолчало, когда в полосу лунного света попала грязная, тонкая сине-зелёная фенечка. — Вот. Не знаете, чьё будет? Обыскались уже. Ни документов при ней, ничего не было, а никто не знает…       Та-ня. — Ну так чего?       Та-ня. — Младший сержант Соловьёва Татьяна Дмитриевна, — шепчет Валера, ничего ещё толком не понимая — сердцем чуя. — Что... Могу я… посмотреть? — Да смотреть не на что, — хмуро отвечает мужчина. — Уж не знаю, как померла, но потом, видно, снаряд взорвался рядом… Или ещё что... Ну, в общем, мало осталось, на что смотреть... Что вас, рука, что ли, интересует?.. Ну... Да и похоронили уже. Ну, так потом скажите в штаб, что она, будьте уж добры. Я намотался... Поди, найди, а я ей кто? Сват? Брат?.. Вот, держите, мне без надобности.       Валере в ладонь ложится испачканная в крови фенечка.       У Валеры подгибаются колени, потому что она наконец понимает: Таню убили.