Чёрный лёд, белые лилии

Никто не говорил, что будет легко, Никто никогда не говорил, что будет так тяжело. Coldplay ― The Scientist

― Через что могут воздействовать на организм отравляющие вещества, ты меня спрашиваешь? ― возмущённо вопрошал с кафедры майор Краевой. ― Бондарчук, ты спятила, что ли?! Опять? От того, знаешь ты это или нет, будет зависеть твоя жизнь и жизнь твоего взвода! Не приму самостоятельную, сиди и учи!       Таня-то всё выучила и снова нормально не выспалась. Дописав пятый и последний вопрос, она отложила ручку, положив голову на руки. ― Лармина, можешь выбросить свои шпаргалки! Вы обалдели сегодня совсем?! ― заорал Краевой, не поднимая глаз от журнала. Никого это уже не удивляло: он слышал даже самые малейшие шорохи. ― Там не будет никаких шпаргалок! Там, когда вы услышите хлопки газовых снарядов, никто не успеет ничего подсмотреть, вы это понимаете?! Вы умрёте сами и сгубите своих подчинённых ни за что ни про что, потому что просто не выучили! ― Что в третьем? ― едва слышно зашептала Валера над ухом.       Стойко игнорируя настойчивое желание дать ей чем-нибудь по башке, Таня подняла голову, сонно пробежала глазами третий вопрос, гласивший «названия нервно-паралитических отравляющих веществ». ― Блин, целиком не помню, что там. Зарин, зоман, VX... И ещё что-то…       Валера быстро записала продиктованное, а затем полезла во внутренний карман кителя. ― С ума сошла? У него же слух, как у кошки. Он запалит твои шпоры, ― встрепенулась Таня: по РХБЗ у Валеры и так уже стояла пара и два трояка. ― Рукописи не горят… Кто это там сказал? Цезарь? ― хитро улыбнулась Валера. ― Воланд, ― Таня закатила глаза. ― Иди хоть выйди, там и посмотришь. ― Так вот: у твоего Воланда рукописи не горят, а у Валерии Ланской шпоры не шуршат! ― торжественно провозгласила она и извлекла на свет малюсенькие бумажки, тщательно обклеенные скотчем со всех сторон. ― Восхитительно, ― прыснула Таня. ― Соловьёва и Ланская, что у вас там происходит? ― Краевой так и не поднял глаз от журнала. ― Ничего, товарищ майор, ― пискнула Валера и принялась строчить.       Таня взглянула на часы: до конца пары оставалось двадцать минут. Можно ещё успеть задремать, если повезёт. Едва она закрыла глаза, снова уронив голову на парту, как у уха послышался шёпот Валеры: ― Как ты думаешь, сейчас поесть или до общаги потерпеть?       Под едой подразумевался разве что не бронебойный пряник, который в придачу к каше дали сегодня на завтрак. Откусить от него не было возможно при всём желании, но тем прекраснее он был: такой пряник долго не кончался. ― В общаге лучше поешь, ― не поднимая головы, посоветовала она. ― Но хочется сейчас, ― Валеру Таня не видела, но знала, как жалобно она скривилась и какая глубокая задумчивость отразилась на её лице. ― Слышишь, как живот урчит? ― Тогда съешь сейчас. ― А что я тогда буду в общаге кушать? ― О боже, Валера, ― Таня даже выпрямилась, ― мне кажется, что в девятнадцать лет ты можешь сама решить, когда будешь есть свой пряник. ― Ладно, съем сейчас, ― Валера решительно мотнула головой и полезла в карманы, достав оттуда круглый замызганный пряник. В эту секунду Краевой всё же окинул взглядом аудиторию, и Валера мгновенно спрятала своё сокровище, а затем и вовсе исчезла под партой, откуда в ту же секунду донёсся громкий хруст. Таня закатила глаза и закрыла лицо руками, пряча смех. ― Ланская, ты опять ешь? ― трагическим тоном спросил Краевой, уставившись на место, где должна была сидеть Валера. Послышалось шуршание, треск ― это Валера ударилась о крышку парты ― и наконец Ланская вынырнула на свет. ― Никак нет, ― тоненько ответила она, потирая ушибленный лоб и невинно смотря на Краевого.       Весь взвод, уже не сдерживаясь, прыснул, и даже майор не смог скрыть улыбку, но тут же посерьёзнел. ― Вы что, не понимаете, насколько РХБЗ важный предмет? Вы только и делаете, что списываете и едите! Что вы будете делать, когда вокруг вас будут разрываться настоящие газовые снаряды? ― он окинул класс сердитым взглядом. ― Скажете своему взводу: «Ой-ой-ой, подождите, я сейчас только шпаргалку достану»? Я знаю, что ты всё скатала у Соловьёвой, так что иди сюда, на первую парту. ― Товарищ майор... ― Иди-иди. Вот тебе тест. Как у Якубовича, знаешь? Угадаешь букву ― получишь цифру. Иди, говорю, ― настойчиво повторил он. ― Будешь сначала себе мозги выносить, потом мне.       Валера, состроив несчастное лицо, отправилась на первую парту, кидая жалобные взгляды в сторону Тани. Потом она, видимо, всё-таки вспомнила про свои чудо-шпаргалки, которые не шуршат, успокоилась и принялась спокойно списывать дальше. Около Тани наконец наступила блаженная тишина, прерываемая лишь редким шёпотом девчонок. Прекрасное время для сна. ― Соловьёва, ты оглохла, что ли?! ― услышала она шипение сзади и обернулась. Машка протягивала ей бумажку. Если это опять чей-то вариант, она решать не будет. Не будет, и всё. Но, закатив глаза, бумажку она всё-таки решила прочитать. Кто-нибудь что-нибудь компрометирующее узнал про старлея? Сил уже нет!       Косой подпрыгивающий почерк был явно Машкиным, но снизу стояли приписки и других девчонок: Он задолбал! Да забейте, он просто неадекватный. Теория с американским шпионом ещё не отпала?       И внизу крупными печатными буквами: Нужно узнать о нём хоть что-то!!!!!!       Они с Валерой так и не рассказали девчонкам ни о папке Калужного, найденной в отделе кадров, ни о несостыковках в его личном деле, ни о письме, которое они на следующий день написали во Владивостокский госпиталь. Просто решили, что пока это ни к чему.       О вчерашнем инциденте в кабинете Кометовой, их психолога, Таня старалась вообще не говорить. Даже Валере.       И не думать.       Потому что да, конечно, никто не сомневался, что Калужный ― полный неадекват, что он больной на голову, да и что он вообще редкостный мудак, которому только у психолога и место. И она ни капли не удивилась, когда он нагрубил ей. Всё это было вполне в его духе. И нет ничего неожиданного и странного в том, что он оказался в кабинете психолога. Дело было совсем не в этом.       В том, что она увидела в его взгляде.       Таня готова была поклясться, что ей не показалось. Когда она ввалилась в кабинет со своим ведром, когда он посмотрел на неё, она вдруг увидела такой дикий, загнанный страх в его быстром взгляде, что испугалась. Он нагрубил ей, сказал, что играть на пианино она не умеет, хотя ни разу не слышал, но она видела, как нервно, до побеления пальцев сжимает он ручку, как бегает его взгляд ― слишком резко, слишком быстро, будто болезненно, будто чего-то избегая.       Рассказать об этом девочкам? Может быть, что-то и прояснилось бы…       Почему это казалось ей предательством? О человеке судят по поступкам. Поступки Калужного говорили только об одном: он тот ещё урод и садист. ― Записываем задание, ― сказал Краевой, но все, погружённые в списывание, не подняли голов. ― Голуби мои сизокрылые! Я сыплю вам зёрна знаний на доску, изволите клевать?       Пару человек засмеялось, Машка даже полезла записывать. С некоторых пор у неё появился листок с оглавлением «цитаты майора Краевого». В коридоре раздался звонок. ― Ну что, есть идеи по вычислению в Калужном американского шпиона? Или какого-нибудь другого шпиона? ― подскочила к ней Широкова.       Есть? ― Нет. Пока нет.

***

      Рита была напротив, вновь заткнув одно ухо наушником. Правда, на этот раз она всё же иногда поглядывала на Таню. Вика и Димка возились с какой-то книжкой. Мама сидела рядом. ― Идите, мам. Добираться долго.       Несколько секунд мама молчала. ― Ты уверена, что нужно ехать так быстро? Почему бы нам не пожить ещё недельку? ― Пора, мамочка. Мне так будет спокойней.       И снова тишина. ― Здесь опасно?       Таня хотела ответить, что это правда так и что потому она-то и отправляет их так скоро. Потом поняла: мама спрашивает, боясь не за себя ― только за неё. ― Что ты, совсем нет. Здесь вообще ничего не происходит, ведь это совсем тыл, ― соврала она. ― Правда? ― Ну конечно.       Мама, милая мама. Ты говоришь совсем как раньше, так почему нельзя просто обнять тебя и поплакать? Когда кончилось детство? Кажется, его не было, совсем не было. А теперь она остается здесь, и это страшно. Почему нужно быть сильной и сдержанной, почему нужно думать за всех? ― Страшно тебе здесь? ― Нет, мама. Что ты.       Как это глупо ― врать в глаза самому родному человеку на этой Земле. ― И не смейте даже присылать мне еду или одежду. Нас здесь и кормят, и одевают хорошо. Мне совсем это не нужно, ― сказала Таня почти спокойно. ― Хорошо, дорогая, ― мама тоже говорила спокойно, но Таня видела, как дрожат её губы. ― Ты смотри же, если предложат поехать в какое-нибудь спокойное место, ты не отказывайся.       Ей очень хочется сказать, что это трусость и что она никогда не пойдёт на такое. Но матери... Разве есть дело матери, труслива её дочь или смела? Вглядываясь в мамины глаза, Таня понимает: нет. Была бы только жива и здорова. ― Конечно, не буду. Очень даже может быть, что так и случится, ― она замолкает, глядя на маму. И понимает ― всё она уже знает: и что кормят их ужасно, и что не топят часто неделями, и что ни в какое безопасное место Таня никогда не поедет. ― Ну, пора, вы опоздаете так. Очень жалко, что не могу вас проводить, но ты понимаешь ведь, нас так легко не отпускают посреди дня, ― сказала она. Мама принялась застёгивать куртку, а Таня подошла к Рите и, улыбнувшись, вынула наушник из её уха. Музыка не играла. ― Ты ведь всё ей наврала? ― пожала плечами Рита, глядя в пол. Таня промолчала. ― А что, если ты тут погибнешь? ― Рита подняла голову. В глазах стояли слёзы. ― Ну что ты, ― Таня мгновенно обняла её. ― Что ты. Здесь правда безопасно. Не волнуйся за меня. Только не забывай, о чём мы говорили. Хорошо?       Рита, всхлипнув и не разрывая объятий, кивнула. Тане вдруг сделалось страшно. Показалось, что они никогда больше не увидятся. ― Ну, всё, ― она вытерла слёзы с лица Риты. ― Всё, всё. Не плачь. ― Не волнуйся за них, я справлюсь, ― кивнула Рита, а потом её губы снова задрожали, ― только ты не умирай, пожалуйста.       Не умирай, пожалуйста. Будто всё уже решено. ― Нет, конечно нет, ну что за глупости. Посмотри, сколько людей возвращается с войны! Я тоже обязательно вернусь, ― она выдавила из себя улыбку, пряча ужас, а потом повернулась к Вике и Димке, стоящим рядом. ― Ну что, хулиганы? ― Я тоже хочу воевать, ― Димка смотрел исподлобья. ― Милый мой, хороший, ― Таня чувствовала, что ещё немного, и она всё-таки заплачет. ― Какой же ты уже взрослый. ― Все взрослые воюют, ― упрямо мотнул головой он. Таня обняла и его. ― И ты будешь. А пока заботься о маме и сёстрах, хорошо? ― Ты воюешь за меня. Это неправильно. Я мальчик, а ты девочка.       Дима кусал губы. Глаза были сухие. Таня поправила его тёмно-русую чёлку и взяла лицо брата в ладони. ― Я знаю, Дим. Пока я поручаю тебе всю нашу семью. Ты ведь сможешь защитить их? ― Дима кивнул. ― Молодец. Скоро я приеду к вам и спрошу, как ты защищаешь сестёр и маму. Я уверена, что ты всё сможешь. ― Почему ты не едешь с нами? ― тихо спросила Вика, стоя рядом с братом. Таня улыбнулась и присела на стул перед ними. Как же сложно сказать. ― Смотрите: вы должны помогать маме, верно? Если маму кто-то обидит, вы ведь будете защищать её? ― оба кивнули, и Таня продолжила: ― Наша страна ― это тоже как мама. Её обидели, очень сильно обидели. Разве я могу не заступиться за неё? Разве хорошие детки так поступают? ― она улыбнулась сквозь слёзы. ― Скоро вы вырастете и тоже станете защищать её, я уверена. А пока я поручаю вам нашу маму, ― Таня кивнула на двери, в которых застыла мама. Она плакала. ― Всё, всё, вам пора. Пишите мне чаще. Слышишь, Дима? Чтобы каждую неделю по письму получала, обо всём пиши, и за себя, и за сестёр. До свидания, до свиданья, мои милые, ― Таня по очереди обняла каждого. ― Не смей умирать, ― прошептала Рита, глядя на неё широко открытыми глазами.       Мама не обняла её. Таня знала: если они обнимутся, то уже не уедут. ― До свидания, родная. ― До свидания, мама.       Нужно просто дойти до общежития. Там можно будет плакать. Только бы дойти. ― Лисёнок! Как дела? Я с пар только что, ― к ней подбежал запыхавшийся Марк. ― Ты откуда?       Всё так несложно, набор простых правил: остановиться, посмотреть на Марка, слегка улыбнуться и положить руку на его плечо. ― Всё отлично.       Марк не верит: видимо, в набор правил стоит добавить ещё несколько. ― Очень устала после пар. Краевой совсем замучил. ― Семья уехала, да?       Это прозвучало словно гром среди ясного неба: остро, неожиданно и так больно. Таня несколько раз кивнула, чувствуя, что сдерживаться больше не может, и прижалась к бушлату Марка. Он положил одну руку ей на голову, а другую ― на спину. Слёзы холодили лицо на ветру, и она уткнулась лбом ему в грудь. ― Зачем врать-то? Не реви ты, ― тихо сказал он, гладя её по спине. ― Это больно, но проходит. И глупо, слышишь? Очень глупо. Они уезжают в безопасное место, с ними теперь ничего не случится.       Таня слушала. Кивала. Чувствовала, как огромный ком в горле, не дающий не то что говорить ― дышать, тает. Марк защищал её от моросящего дождя, ледяного ветра, собственной боли и отчаяния ― от всего. ― Все кончится, Лисёнок. Это все кончится. Мы победим, я и ты. Все. Ради них.       Ради них. Ради всех. Господи, ну как же можно оставаться здесь и заниматься обычными делами, когда пятый курс вот-вот уедет? Как они могут просто сидеть?! ― Ваш Калужный тебя не трогает? ― осведомился Марк тихо. ― Если этот урод что-то… хотя бы что-то… Пообещай, что ты мне скажешь. ― Он ничего не делает и не сделает мне, Марк.       После обеда она окончательно успокоилась. Поводы для грусти были, конечно, но не больше, чем обычно. И вообще, почему она так расстроилась? В конце концов, она не видалась с семьёй целый год, пока они жили в Москве; теперь будет всё то же самое, но жить они будут в куда более безопасной Уфе.       Калужного не было, до самоподготовки оставалось ещё около получаса. Таня не знала, что лучше сделать: лечь всё же спать или дочитать «Жизнь взаймы»? Валера убежала к Мише, и посоветоваться было не с кем: Машка зубрила инженерку, расхаживая по комнате, Надя куда-то ушла. Нужно было спать, потому что бодрствовать по двадцать часов в сутки ― ненормально.       С подоконника на неё смотрела пёстрая обложка «Жизнь взаймы». Лилиан Дюнкерк и Клерфэ снова победили здравый смысл, и Таня, взяв книжку, чтобы не мешать Машке, вышла в коридор. ― О, Таня! ― около пустой тумбочки дежурного стоял Денис.       С Денисом они сошлись как-то сразу и очень легко. Валера говорила, что так бывает, когда люди очень похожи. Таня не могла назвать их отношения настоящей дружбой, но с ним было так хорошо и просто, что задумываться ей не хотелось. ― Привет, ― искренне улыбнулась она. ― Какими судьбами? ― Да вот ключи пришёл забрать. Как там ваш старлей? Всё училище только и гудит о том, какой он зверь, ― рассмеялся Денис. ― Ага, ещё тот, ― подтвердила Таня, впрочем, не особо желая распространяться на эту тему. ― У тебя всё хорошо? ― Денис вдруг пристально уставился на неё.       У неё что, на лице написано «всё плохо, и я морально раздавлена»?! ― Всё просто отлично. Спасибо. Устала на парах, Краевой совсем замучил.       С Денисом это прокатило: он широко улыбнулся и принялся рассказывать какую-то смешную небылицу об их капитане. Таня смеялась. Денис не копался в ней, пытаясь выудить правду, даже если и понял, что Таня соврала: он просто смешил её. Просто поднимал ей настроение. Она была благодарна.       Потом была история о его отце, который полжизни проработал дипломатом, а потом вдруг решил, что его призвание ― это флористика. ― А твой как, случайно не увлекается цветами? ― Боюсь, нет, ― Таня улыбнулась. ― А чем? Ты рассказала бы хоть немного. Так мало говоришь о себе.       Тане страшно не хотелось распространяться о ФСБ, объяснять все тонкости работы отца, и ей на помощь неожиданно пришла маленькая худенькая Лена Нестерова. ― Вот, я нашла вам ключи, ― смущённо пробормотала она и протянула Денису связку. ― Можно на «ты», я ведь говорил, ― рассмеялся он и взял ключи. ― Спасибо. Ну, я пойду, а то капитан точно шею открутит. Может быть, как-нибудь встретимся и сходим куда-нибудь? ― Отличная идея. ― Здорово! ― Денис наклонил голову и широченно улыбнулся. ― Кстати, твоя фотография на доске почёта. В учебке. Ты видела? ― Пока нет, но заранее предвижу масштаб бедствия. Страшно подумать, как я там получилась. ― Да брось! Я всегда знал, что ты умница, но, оказывается, ещё и учишься на отлично. Может, как-нибудь поможешь мне с тактикой? ― Конечно, Денис. Обязательно, ― она улыбнулась, и он ушёл. ― Лен, я почитаю здесь, ты не против?       Нестерова только качнула головой и снова погрузилась в своё обычное состояние ― тихую задумчивость.       А Таня с головой ушла в книгу: события закручиваются, поражают её своей остротой и искренностью, и она грустит заранее, потому что болеющая Лилиан наверняка умрёт в конце книги, но тут… на гонках разбивается Клэрфэ, и Таня поражённо замирает. Он умирает так быстро и неожиданно, что она даже не может сильно расстроиться или заплакать. Потому что в это не верится. Всё кажется, что сейчас случится чудо, он оживёт, но чуда не происходит: Клэрфэ мёртв.       Таня уронила книжку на колени. Нет никаких прощальных речей, никаких последних «я люблю тебя». Смерть забрала человека быстро и неожиданно, не дав шанса попрощаться с любимой.       Может быть, так и случается на самом деле? Может быть, всё не так, как показывают в фильмах, и когда в твоего друга или любимого попадает пуля, он не будет ещё пять минут держать тебя за руку, шепча последние слова? Может быть, он просто закроет глаза и умрёт, не сказав тебе ни слова, не взглянув на тебя?       Нет, нет. Это было слишком страшно.       Самоподготовка тянулась бесконечно медленно, но и она наконец закончилась. Перед ужином оставалось свободное время, прекрасное, манящее свободное время, и она решила всё же поспать, но тут в кубрик ввалилась толпа девчонок и расселась на стульях. ― Я хотела поспать, ― жалобно протянула Таня. ― У нас очень важное собрание, ― отрезала Машка. ― Его нельзя провести в другом месте? ― Нет, ты что! ― Маша сделала торжественные глаза, а Таня, переглянувшись с Валерой, обречённо вздохнула. ― Я предлагаю серьёзно обсудить нашего старлея!       Со всех сторон послышались недовольные реплики, но Маша, перекрикивая все, утверждала: ― Он шпион, это точно! Вон Завьялова с третьего говорит…       Таня выскользнула за дверь и направилась к комнате досуга. Если ей и удастся сегодня побыть в тишине, то только здесь. К счастью, закрыта она не была, и Таня, проскользнув внутрь, устало опустилась на стул перед роялем.       Читать не хотелось. Спать теперь ― тоже. Она неуверенно приподняла тяжёлую крышку, положила пальцы на клавиши. Нажала ля.       Это была её любимая нота, должно быть, из-за названия. La, лактеа виа ― млечный путь с латинского.       Ля, ми…       Лактеа виа, миракулум ― млечный путь, чудо. Ей так нужно всё это сейчас.       Она обычно не задумывалась, но это было правда чудесно: класть пальцы на деревянные клавиши, нажимать на них в определённом порядке и создавать музыку. Она нажала ля и начала играть ― это Шопен, «Вальс до-диез минор», его Таня играла на выпускном в музыкальной школе и помнила наизусть. Замерла душа: так тихо и прекрасно полились из-под пальцев ноты. Может быть, дело в том, что она почти три месяца не играла. Пиано, крещендо, вышла на форте и почувствовала, как болят отвыкшие пальцы, а затем вновь пиано, тихое, едва слышимое. Ей почему-то захотелось плакать.       Но ноты заканчиваются, и музыка — с ними. Таня тихо положила руки на колени. Она не заплакала, не умерла. Она всё выдержала.       И вдруг не услышала ― почувствовала, что за её спиной кто-то есть. Обернулась.       Калужный стоял, прислонившись к стене, и мерил её взглядом. Запоздало скривился. Естественно. Что ещё ждать от этого… Таня непроизвольно повторила его движение губами. Едва их взгляды встретились, по её коже пробежал неприятный холодок. Та же дешёвая неприязнь. Он фыркнул и несколько раз ударил в ладоши. ― Одно утешает ― насчёт фальши я не ошибся. Ты не задумывалась, Соловьёва, что твой рояль бренчит на всё общежитие?       Её почти затрясло. Слишком разителен был контраст. Таня непроизвольно подвинулась ближе к спинке стула. ― О, не бойся, я тебя и пальцем не трону.       Таня мысленно выругалась, встала, (так было спокойней) расправила плечи и посмотрела на него в упор. Глаза его были ледяными, словно декабрьский ветер. Насмешливыми. И она снова чувствовала то, что ненавидела чувствовать ― его превосходство. ― Не можешь налюбоваться? ― протянул он уже сказанное раньше, вновь кривя губы. ― Что вам нужно? ― выпалила она прежде, чем подумала. ― О, как дружелюбно! ― Я тороплюсь, ― кажется, это был их самый длинный диалог с момента знакомства. ― Я всего лишь пришёл узнать, что у вас с огневой. Сидорчук снова жаловался, ― он приподнял брови, задумался, а потом вдруг снова скривился: ― В общем-то мне все равно, но, будь добра, достань мне ваш журнал. Я жду, ― поторопил он.       Она ответит. Она ответит. Всему есть предел. Набрала воздух в лёгкие... ― Не заговаривайся, Соловьёва, ― сказал он почти спокойно, только руки в карманах чуть напряглись, и линия челюсти стала видна лучше. Калужный предостерегающе поднял ладонь, и Тане показалось, что температура в комнате упала на несколько градусов.       Они стояли друг напротив друга, ощетинившись. Господи, если есть на свете люди более отвратительные, чем Антон Калужный, не удивительно, что мир погряз в войне.       В коридоре послышался топот, и Таня двинулась к выходу, на ходу рассчитывая траекторию, по которой было бы лучше всего обойти старлея и попасть к девчонкам. ― Стой на месте, ― приказал он. ― Мой взвод идёт на ужин, ― огрызнулась она, но остановилась. Теперь они стояли в двух метрах друг от друга. ― Пусть катится, куда влезет. Я твой непосредственный командир, и я приказываю тебе стоять.       Она чувствовала зуд в ладонях ― так сильно ей хотелось послать этого зазнавшегося придурка. Шаги затихли, и вместе с ними, кажется, растаяла её последняя опора. Теперь они здесь одни. ― Журнал, Соловьёва, ― гаденько ухмыльнулся он, вынимая руки из карманов. ― И купишь мне сигарет?       Таня не материлась, но сейчас про себя она обозвала его всеми возможными матерными словами, благо в армии недостатка в них никогда не было. Шаг к двери ― теперь она у стены слева от Калужного, который абсолютно незаинтересованно пялился в окно. Будто её здесь и нет. ― Да, кстати: я не забыл, как ты побежала к Радугину, стоило лишь твоим родственничкам появиться на пороге... Как там у них дела? ― протянул он, принимая расслабленную и равнодушную позу. Позёр.       У неё внутри всё перевернулось. Зачем. Зачем. Зачем он делает это? Как он может говорить с таким презрением об её семье? ― Не смейте так говорить о них, ― прошипела она, предостерегающе наклоняя голову и скрещивая руки на груди. Чувствуя, что внутри закипает ярость. ― О, правда? Проблемы? Как точно я попал. Правда, ты упустила одну вещь, ― он сочувственно взглянул на неё. ― Мне не нужно указывать, о чём надо и не надо говорить.       Она оказалась перед ним мгновенно. Сжала белеющие пальцы в кулаки, слыша только шум крови в ушах. Больше ничего. Ни единой мысли. Дышать стало тяжело: воздух был липкий и горячий. ― Замолчите! ― её голос сорвался на крик и ударился о стену непроницаемого презрения. ― У меня есть семья, и у меня всё нормально, в отличие от вас, и мы любим друг друга, а если ваши папа с мамой не научили… ― Закрой рот, ― рявкнул он, шагая к ней. Сантиметров двадцать, не больше. ― О, правда? ― зло, почти истерично воскликнула она, неосознанно повторяя его слова. ― Точно попала?! Что, проблемы?! Неудивительно…       Он саданул кулаком по стене за ней с такой силой, что она вздрогнула и резко попыталась дёрнуться в сторону, но рука Калужного была на месте, и она упёрлась в нее плечом. Справа стена. Сзади стена. Слева рука. Прямо ― он.       Он буравил её глазами. Взгляд, от которого нет воздуха. ― Что ты себе позволяешь?! Думаешь, ты здесь самая умная? ― прорычал он, наклоняясь ближе, и у неё потемнело в глазах. Щёки горели, горело тепло его руки сквозь одежду.       Унизительно и противно. Перед глазами поплыл какой-то красный туман. ― Не вам это решать, ― неслышно, одними губами прошептала она, смотря исподлобья.       Он резко отстранился, и свежий воздух, не смешанный с его запахом, вдруг потоком хлынул в её лёгкие. Таня закашлялась, пытаясь не сползти по стене вниз, и стала растирать место, где плеча касалось его запястье. Чтобы стереть вовсе. Если нужно ― вместе с кожей. ― Здесь нельзя вести себя так! ― рявкнул он, отступая на несколько шагов и брезгливо уставившись на свою ладонь. ― Я знаю, что здесь можно и нельзя, а вы просто больной! ― сипло прошептала она, отходя к роялю. Чувствуя подступающие слёзы. Ну уж нет. Никогда. Никогда. ― Иди, пожалуйся своему Радугину, ― выплюнул он. ― И пойду! ― Иди! Не забудь добавить, что я, свихнувшись, был готов впечатать тебя в стену! И напомни ему, что стоит поискать здоровых людей после того, как в этот грёбаный мир пришла война...       Она посмотрела на него. Он почему-то моментально замолчал.       Как будто сказал что-то, что не хотел. ― Вы больной, ― уже без прежних слёз сказала она. Почти спокойно, только вдыхая часто-часто.― И у вас проблемы с агрессией. ― Не тебе меня лечить, ― как-то судорожно ответил он и вышел, хлопнув дверью так, что она едва не слетела с петель.       Не тебе меня ломать.       Таня всё-таки сползла по стене, пряча лицо в ладонях. Плакать больше не хотелось. Хотелось кричать.       На ужин она всё же пришла с опозданием, потому что живот сводило от голода. ― Всё в порядке? ― изумлённо спросила Валера, наблюдая, с какой скоростью Таня уплетала гречку. ― В полном, ― коротко кивнула та.       У неё горело плечо, и только сейчас она поняла: не от боли. Он просто прижал её к стене. Просто не давал двинуться; а ощущение было, что бил.       Неуравновешенный садист, возомнивший о себе бог знает что. Кто тебе вообще сказал, что его нужно опасаться? Это человек, такой же, как и все, если не хуже. И бояться здесь нечего. ― Как дела? ― рядом с ней на скамейке оказался Марк. Он тут же подмигнул половине её взвода, шутливо поцеловал руку Машке, потрепал Валеру по волосам, вызвав недовольный взгляд Миши с соседнего стола, и наконец взглянул на неё. ― Твоя кислая мина видна за полстоловой, ― тихо сказал он, улыбаясь направо и налево. ― Что происходит, Таня?       Таней он называл её очень редко. Дело было плохо. ― Всё нормально. ― Хватит врать. ― Всё нормально, Марк! ― Это он? ― Марк уставился на неё. ― Это Калужный, да? ― Ты спятил? ― Таня едва не подавилась гречкой, привлекая к себе внимание соседних столов, и продолжила тише: ― Мы с ним даже не пересекаемся. Даже не говорим. ― Поэтому ты сейчас пялишься на офицерский стол? ― Я не пялюсь! ― она резко отвернулась, поворачивая пылающее лицо к Марку. ― Послушай, Марк, мне правда плевать на него. Он отвратительный, орёт на всех нас, делает гадости, но лично мне он ничего ещё не сделал. И не сделает. А если сделает, ты будешь первым, кому я это расскажу. ― Смотри, ― он сурово сдвинул брови, щёлкнув её по носу. ― Я слежу за тобой. Ну всё, побежал. До свидания, девицы-красавицы, ― он ещё раз взъерошил Валерины волосы. Миша за соседним столом даже привстал. ― Спокойно, Кравцов, всё в порядке, ― засмеялся Марк и побежал догонять свой взвод.       Сжимая пальцами виски, Таня понимает: что-то идёт не так. Очень не так.       Вечером Надя Сомова, замкомвзвода, посадила всех смотреть новости: телевизор Калужный починил, не иначе.       Бессменная Екатерина Андреева, постаревшая за два года на двадцать лет, говорила об уничтожении блок-постов и охранных пунктов противника, о ряде успешных наступательных операций в восточном направлении второй армии Карпухина, а потом показывали документальные кадры, снятые сегодня, и слова рассыпались в прах.       Всё трещит и горит. Бегущие люди падают.       Первой не выдержала Машка ― она схватила пульт и выключила телевизор. Следующие несколько минут все просидели в тишине. ― Как мы можем смеяться, есть, списывать, да и вообще жить здесь так спокойно? ― вдруг тихо сказала Надя. ― Как можем, девочки, если там ― такое? ― Мы должны делать что-то. Мы должны, ― покачала головой Даша Арчевская. ― Костя там. Костя сражается, скоро наши парни с пятого уедут сражаться, а мы... Что мы делаем здесь?       Таня никогда не думала, что будет так остро чувствовать свой долг перед Россией. МГУ, культурология, книги, искусство ― это было так близко, так понятно. Десантное училище казалось чем-то далёким и абсолютно чужим. Когда она успела понять, что никакие книги и картины не заменят Родины, когда всё вокруг становится ― так? ― А что нам остаётся?! ― Бондарчук ощетинилась и встала. ― Что вы предлагаете?! Что мы сможем, много убьём? Да сами подохнем на второй же день. Мне под пули лезть не очень надо. ― Мы должны что-то придумать, девочки, ― устало сказала Валера, проигнорировав Настю. ― Я не смогу сидеть здесь, когда уедет Миша. ― Давайте ляжем сегодня пораньше, ― Надя кивнула. ― И подумаем над всем этим.       В итоге они всё-таки досмотрели новости до конца. Война. Война. Война, концерты, посвящённые войне, митинги, огромные толпы желающих у военкоматов, парад военной техники в Москве. Других слов там нет, и Таня вдруг поняла: быть и не может. Книги, фильмы, картины ― это будет, когда всё закончится. Только тогда.       Машка была в душе, Надя решала какие-то свои дела. Валера должна была встретиться с Мишей, но когда она, заплаканная, залетела в кубрик, Таня поняла, что что-то пошло не так. Валера тут же села на кровать и закуталась в одеяло. Таня выключила свет и села рядом, слушая её тихие всхлипы. ― Поссорились? ― осторожно спросила она. ― Да какой там! ― досадливо всхлипнула Валера, кладя голову на Танино плечо и сжимая её руки в своих. ― Теперь на это нет времени.       Значит, всё.       Значит, слова не нужны. ― Когда? ― Десятого. Через две недели, ― прошелестела Валера и зарыдала в голос.       Они долго сидели, обнявшись. ― Это ещё не приговор. Многие приезжают оттуда. Вон, глянь на нашего старлея ― цветёт и радуется жизни, ― утешала её Таня. Валера засмеялась сквозь всхлипы. В комнате повисла тишина. ― Я всё знаю, лисёнок, я знаю, что это нужно, ― тихо прошептала Валера. ― Я знаю, что это Мишин долг, и не пытаюсь удержать его. Боже, он так и светится, ты бы видела, ― она снова заплакала. ― Говорит, что о большем нельзя и мечтать. Говорит, что они там всех разобьют, что скоро вернутся, и я знаю, что он прав, так и нужно. Всё, чего я хочу, ― поехать с ним. Быть рядом.       Таня пошла налить ей воды, а когда вернулась, Валера сидела на кровати, держа в руках какой-то оторванный провод с выключателем и смотря на него безразлично. ― Ну и что это? ― скептически окинув её взглядом, спросила Таня. ― Не знаю, нашла под кроватью, ― мотнула головой Валера и задумалась. ― Но это всё равно… ― Ну что ты? ― Таня снова обняла её за плечи. ― Что, если нашей жизнью управляет не бог? ― Валера вдруг серьёзно взглянула на неё. ― Нет, правда. Он... вряд ли бы он смог вытерпеть всё это.       Таня вздохнула. ― Что, если всё решают какие-то мелочи? ― тихо спросила Валера. Таня подняла брови. ― Ты про провод? ― Может... Смотри, ― она указала на выключатель, прикреплённый к проводу. Обычный: «Вкл», «Выкл». ― Валерочка, это просто провод, и кто-то косорукий, я даже подозреваю, кто, начинается «Машка», заканчивается на «Широкова», просто оторвал его от какой-то лампы. ― Да, ― как-то обречённо вздохнула она и снова всхлипнула. ― А если нажать на кнопку? Видишь, сейчас «выкл». ― Ну нажми, если хочешь. ― Что, если я нажму, и всё поменяется? И Мише не нужно уже будет никуда ехать? ― безнадёжно спросила она. Валере нужно было успокоиться. И поспать. ― Нажимай и ложись.       Она уже занесла палец над кнопкой, но вдруг замерла. ― А если я включу что-то страшное? Что-то необратимое? Что, если..       Таня просто щёлкнула этим сломанным выключателем. ― «Вкл» теперь, видишь? Всё в порядке. Всё хорошо. Давай спать.       Она подскочила на кровати и несколько секунд не могла понять, что происходит. На часах ― два пятнадцать. Что, опять Калужный решил ночной подъём устроить?! Где-то кто-то кричал, был слышен топот ног и гул голосов. Через задвинутые шторы в кубрик пробивался неровный мигающий сине-красный свет, и до неё доносился какой-то визг и громкие голоса. Девчонки на кроватях зашевелились, Валера недовольно укрылась одеялом.       Ничего не понимая, Таня распахнула окно. ― Внимание, воздушная тревога! Это не учения! Немедленно укройтесь в ближайших убежищах! Внимание, воздушная тревога! Это не учения!