Чёрный лёд, белые лилии

Придёшь ли ты? Ведь я собираюсь покинуть этот город. У меня в глазах ― водопад, всё, что я слышу, ― это зов сирены. Woodkid – Never Let You Down

― Господи, что это? ― тихо прошептала Надя, незаметно возникшая за её спиной.       Таня почти не слышала ― только чувствовала, как беспомощно и оглушительно отключаются мозги, отказываясь понимать, что сейчас вообще происходит, что за абсурд творится с ними, что за бессмыслица. На слабо освещённом плацу не было ни души, но окна казарм напротив вдруг начали загораться и гаснуть одно за другим. Сумасшедшая пляска. Рваный затихающий пульс училища. ― Маша, Машка, Валера! ― она кинулась расталкивать сонных девчонок, всё ещё валявшихся в кроватях.       От непрерывного воя сирены и повторения одних и тех же слов начинала болеть голова. Сердце колотилось как бешеное. Ненормальщина, шутка, очередные учения? ― Если это опять Калужный, я его покусаю, ― пробормотала неразборчиво Машка, садясь на постели, и вдруг прислушалась, побледнела и изменилась в лице. ― Девочки, что это? Это ведь учения?       «Внимание, воздушная тревога! Это не учения! Немедленно укройтесь в ближайших убежищах! Внимание, воздушная тревога!» ― громко и будто отовсюду говорил диктор. Завывала сирена. Все молчали.       Таня закрыла глаза, ощущая прикосновение ледяного ноябрьского ветра к голой шее и рукам, и медленно выдохнула, пытаясь унять дикое сердцебиение. Она не чувствовала страха, может, потому, что ещё не поняла ничего толком, ― только волнение, постоянное волнение, как перед экзаменом, и полную концентрацию всех сил. Сосредоточенность. Всё это не должно было стать неожиданностью для них. И не станет. Потому что война ― везде. ― Сомова, что происходит?! ― на пороге кубрика возникла испуганная Арчевская, за ней высовывались головы Нестеровой и Бондарчук.       Таня коротко взглянула на Надю. Господи, как же это, наверное, страшно ― отвечать за всех. ― Даша, быстро разбудить всех, ― скомандовала Сомова, даже не моргнув. ― Ничего не брать, кроме вещмешков. Нестерова, ничего из штаба? ― Нет, никто не звонил и не приходил, ― прошептала Лена, находившаяся явно на грани обморока. ― Тогда будем выбираться сами, ― едва слышно шепнула Надя больше Тане, чем остальным, и быстрыми шагами вышла в коридор. ― Взвод, подъём! Одеваться быстро, брать только вещмешки, проверить противогазы!       Началось какое-то безумие. Таня стащила с себя пижаму, в несколько секунд застегнула китель и брюки и помогла Валере: у неё слишком тряслись пальцы. Накинув на плечи бушлат и не застёгивая его, она вытащила из-под кровати тяжеленный вещмешок. Кружка, ложка, носки, плащ-палатка, карандаши… Противогаза не было. Она почувствовала, как глаза застилают какие-то беспомощные, глупые слёзы: хотелось просто сесть на пол, обхватить голову руками, зажать уши и заплакать.       Нет. Всё, прекрати, хватит. «Сирен нет, я не слышу, я не слышу», ― твердила она себе, медленно выдыхая и снова открывая вещмешок. Противогаз оказался на самом дне.       Таня быстро взглянула на часы: два восемнадцать. Выскочить в коридор. Посчитать. Если авианалёт не только не предотвращён, но даже и не засечён сразу, значит, самолёты могли вылететь только из Финляндии, откуда-то с севера. Среднестатистический бомбардировщик имеет скорость около тысячи пятисот километров в час, расстояние до Питера ― километров двести или чуть больше, если взлетали не от границы… А если от неё? Как же быстро.       Как же страшно. ― А если мы умрём здесь? ― вдруг истерично всхлипнула Осипова, бросая вещмешок на пол. ― Мы не успеем, мы… ― Осипова, ещё один звук, и ты останешься здесь. Навсегда, ― вдруг прорычала Сомова совершенно незнакомым голосом, на ходу застёгивая бушлат и считая головы. Таня обернулась: все четырнадцать девчонок замерли, как одна. ― Никакой паники, ― медленно, членораздельно заговорила Надя. ― Напрягайте свои извилины и вспоминайте всё, что мы делали со старлеем несколько ночей подряд. Никакой паники, ― повторила она. ― Все сосредоточились, встали в колонну по двое. Следим за той, кто стоит с вами. Так мы не разбредёмся. И чтобы ни звука.       Ещё раз проверив молчавший телефон на тумбочке дежурного, быстро двинулись к лестнице, ухватившись друг за друга. Таня оглянулась на ярко освещённый коридор, на такие родные и привычные вещи: огромный стеллаж с одной-единственной книгой Устава, тумбочка, рядом ― шкафчик, в который часто пряталась еда.       Что сейчас делает Калужный? Таня закрыла глаза и чуть мотнула головой. Думать об этом было смешно, но перед глазами непроизвольно вставал его колючий, ледяной образ. Он уже в бомбоубежище, конечно. Или ещё спит, что, в общем, маловероятно при таком шуме? Может, протискивается по улицам, локтями распихивая толпу… ― Здравия желаю, товарищ старший лейтенант! ― сказала Надя откуда-то спереди, и Таня не сразу поняла, что и почему. На пороге их этажа стоял Калужный, полностью одетый. Несколько секунд он смотрел на них изучающе ― потому что назвать быстрый, абсолютно сосредоточенный взгляд удивлённым у неё не хватило бы смелости, ― а потом вдруг взглянул на Таню.       Она готова была поклясться, что взглянул. На одну десятую секунды. И не на Валеру, стоящую слева, бледную и сжимающую губы. Таня почувствовала его взгляд кожей.       И словно увидела всё со стороны: она, вытянутая в струнку, беспомощная, отчаянно собранная, прижимающая одной рукой вещмешок, а другой нервно дотрагивающаяся до кончика уха — будто это помогло бы не слышать воя сирен.       Он, полностью, безоговорочно сосредоточенный и серьёзный, застёгнутый на все пуговицы и сжимающий руки в карманах.       Таня часто замечала это. Он сжимал кулаки так, чтобы даже сквозь толстую ткань бушлата были видны острые костяшки. ― Мы взяли только вещмешки… ― начала Надя, но Калужный мгновенно перебил её: ― Хорошо. Я не слепой, Сомова. Взвод, в колонну по двое за мной шагом марш, ― сказал он и уже собирался отвернуться, как сзади послышался тихий всхлип Осиповой. Калужный медленно, так медленно, будто в запасе у него оставалась минимум вечность, обернулся и, сверля глазами взвод, проговорил: ― Услышу хоть один звук, напоминающий всхлип, и вам несдобровать. ― Что он здесь делает? Разве он не должен ночевать дома? ― тихо спросила Валера, наклонившись к Таниному уху. Та только пожала плечами. Слово «должен» к Калужному было неприменимо.       Тяжёлая входная дверь распахнулась, и сирена заорала в полную силу. Прикосновения холодного воздуха к лицу ― будто кто-то мёртвый тронул Таню ледяными пальцами. На плацу уже стояли люди, чёрные силуэты бегали, хлопали железные двери казарм. Тёмная фигура отделилась от общей толпы и бегом направилась к ним. Калужный узнал её раньше, чем Таня. ― Товарищ подполковник, ― он резко приложил руку к козырьку. ― Парней второго курса сейчас выведет лейтенант Назаров.       За пять минут Радугин постарел на пять лет. ― Калужный? Что вы здесь… ― нахмурился он, но потом мотнул головой. ― Ладно, быстрее забирайте второй курс, не ждите остальных, немедленно спускайтесь в метро. Времени нет, ― он обернулся на чей-то крик и уже собрался идти, но вдруг окинул их взглядом. ― Вы мне головой за девчонок отвечаете, Калужный. ― Так точно, ― ответил он, даже не съязвив ― только скривив губы.       Радугин исчез, растворившись в чёрной толпе.       «Внимание, воздушная тревога! Это не учения! Немедленно укройтесь в ближайших убежищах! Внимание, воздушная тревога!»       Пусть это будет шутка. Сбой. Неполадка. Так бывает.       Из дверей казарм беспорядочно высыпали парни, бежали куда-то, кто-то кричал, а сирены всё выли и выли. Осипова перестала плакать, только бледнела всё больше, и только Надя, бросавшая на неё строгие взгляды, удерживала её от обморока. Калужный стоял, напряжённо всматриваясь в темноту, будто ища что-то. Тане хотелось кричать. Бомбардировщики могут быть здесь с минуты на минуту. ― Ох, простите! ― Таня мгновенно обернулась и увидела, как высокий мужчина едва не сбил с ног Валеру, толкнув её. Валера подняла на блондина свои огромные испуганные глаза. На секунду он замер, и Валера быстро отвернулась. Валера в жизни ни на кого не посмотрит, пока есть Миша. Не у неё есть ― просто есть. ― Наши парни пришли, ― шепнула стоящая сзади Машка.       Калужный быстро пожал руку толкнувшему Валеру мужчине и сказал что-то вполголоса, а потом повернулся к ним: ― Рота, слушать мою команду! Лейтенант Назаров ― замыкающий.       Стараясь не смотреть в сторону казарм, откуда только-только выбегали курсанты, Таня уставилась на небо. Через несколько минут звёзд там может не быть ― только самолёты. Что, если они не успеют? Что, если не успеет Марк? Денис? ― Что, если… Миша… ― Валера подняла на неё полные ужаса глаза. ― Я его не вижу… ― Все успеют, Валер, все успеют, ― горячо прошептала Таня. ― Все успеют, все останутся живы. И мы с тобой.       И они побежали. Стоило только сделать несколько шагов за ворота училища, как их обступил страшный, кричащий мир: даже сирен здесь почти не было слышно. Гудки, звон стёкол, скрежет бьющихся машин и люди, столько людей! Они бежали по улице в разные стороны, кто куда, натыкались друг на друга, падали и кричали, где-то истошно орал ребёнок; из общего шума Таня иногда выхватывала то скрип трамвая на стыке рельсов, то крик вороны в чернеющем небе. Люди напирали со всех сторон; Таня только стиснула Валерин локоть, боясь отпустить его. ― Держать строй, не расползаться! ― крикнул откуда-то спереди Калужный. Вдруг с основной улицы они свернули в какие-то дворы, и Таня не помнила, чтобы когда-нибудь добиралась так до метро, но Калужный был впереди, и Калужный вёл.       Они услышали какой-то гул прежде, чем увидели круглое здание с буквой «М» и названием «Площадь восстания». Подобраться к нему было практически невозможно; метро было окружено со всех сторон огромной, бьющейся в конвульсиях толпой. ― Ну вот, мы уже близко, видишь, ― прошептала Таня на ухо Валере, чувствуя, как всё внутри леденеет от страха.       Внутрь они никогда не попадут. ― Самолёты, самолёты! ― истошно заорал кто-то, указывая в небо. Но они стояли на тротуаре за деревьями и, даже вытягивая головы, не могли ничего увидеть. Наверное, к лучшему.       Таня вдруг увидела лицо Калужного: он обернулся и быстро взглянул на них. Она не знала, что проскользнуло в его взгляде, но в следующую секунду он, стараясь перекрикивать толпу, заорал: ― Сомкнуть ряды! Взяли друг друга за бушлаты, за вещмешки, за волосы! Назар, толкай парней сзади! ― а потом прибавил тихо, так, что услышали только они, девчонки: ― Расталкивайте. Не время любезничать. Если не пройдём, это конец.       Она снова посмотрела на его бледное лицо с плотно сомкнутыми губами. Он не боялся. Только злился, очень злился почему-то. ― Пошли! ― снова рявкнул он, схватив под локоть Сомову, у которой пары не было, и яростно, с какой-то животной агрессией оттолкнул первого человека, стоявшего впереди.       Одной рукой Таня сжимала Валерину ладонь так сильно, что, наверное, завтра останутся синяки, но ключевое слово было не «синяки», а «завтра». Другой она держалась за бушлат Бондарчук, стоящей впереди. Их толкали, их пихали, несколько раз она получила в живот и даже по голове. Со всех сторон на них давили, и казалось, что ещё несколько минут ― и раздавят совсем. Ветер не дул, Таня вообще не чувствовала воздуха, дышать было нечем: единственное, что удерживало её здесь, за что она цеплялась ― это редкие яростные реплики Калужного где-то впереди. Он кричал, почти рычал, расталкивая людей, матерился, иногда она слышала даже удары ― и это было тонкой цепочкой, соединяющей её с реальностью.       Когда она увидела перед собой рамы входных дверей без стекла ― не поверила. ― Быстрее, быстрее! ― кричали люди в полицейской форме, плечами сдерживая огромный поток людей и пропуская часть внутрь. Им осталось совсем чуть-чуть.       Таня закрыла и открыла глаза и вдруг увидела: слева от дверей прямо за полицейским, прижимаясь к стене, сидел, свернувшись в комок, малюсенький, грязный, чудом живой в такой давке кот.       Таня почувствовала, что по щеке течёт обжигающе горячая слеза. Как она может просто зайти внутрь, спасая свою шкуру, и забыть об этом кусочке жизни, о существе, от которого через полминуты, когда все окончательно разберут гул самолётов, не останется даже кровавого месива? Чем она лучше тех, кто бомбит их?       Ничем.       Кот пропал из глаз, и вдруг она услышала истошный его взвизг.       Не надо, не надо смотреть... Посмотрела, вытянула шею, попробовала притормозить: люди были на месте кота, люди шли, шли по нему, люди... Тошнота подкатила к горлу, зажмуриться...       Вдруг кто-то отцепил её руку от Настиного бушлата, больно ударили в грудь, прямо в солнечное сплетение. Она задохнулась, почти сложилась пополам, в глазах было темно. Валера?! Куда делась Валера?! Не было ни Валеры, ни Бондарчук... Нога соскользнула с какой-то ступеньки, чуть не упала, ухватилась за чьи-то штаны, её ударили по рукам... ― Соловьёва, твою мать!!! ― услышала она голос где-то впереди. Калужный видит. Калужный кричит. ― Вставай! Вставай, чтоб тебя! Не смей упасть!       Она не упадёт в оборок, она не поскользнётся, не умрёт здесь. Голос резкий. Голос отрезвляет.       Здесь она не умрёт.       Стиснула зубы. Намертво вцепилась кому-то в плечо. Резко встала, получив по голове чьим-то локтем. Пошатнулась и рванулась, просто рванулась вперёд наудачу, потому что уже не видела своих девчонок, не слышала Калужного и только чувствовала постоянную боль от ушибов, постоянные удары…       Её выловили за воротник из этого страшного водоворота, и вдруг сирены почти замолкли. Сначала она подумала, что, наверное, умерла, но потом, чувствуя возню вокруг, приоткрыла один глаз.       Два ледяных чёрных омута смотрели на неё с таким бешенством, что она готова была закрыть их снова… ― Мать твою, ты последние мозги порастеряла?! ― рявкнул он почти ей в лицо, всё ещё держа за воротник бушлата. ― Я сказал держаться, а не глазеть по сторонам!       Несколько секунд Калужный буравил её глазами, а потом вдруг отпустил, и она едва не упала. Приложила руку к груди: даже сквозь толстенную ткань бушлата Таня почувствовала своё сердцебиение. Господи. Жива. Жива, здесь, с ними. ― Таня, Таня! ― протискиваясь сквозь девчонок, к ней пролезла до смерти напуганная Валера, кидаясь на шею. ― Танечка...       Кровь в ушах шумела оглушающе. Она подняла глаза наверх и только сейчас осознала, что они внутри и что до неработающих эскалаторов остаётся несколько метров. ― Быстро, все взяли друг друга за руки, за ноги и за что хотите! ― снова крикнул Калужный так громко, что услышали даже парни. ― Спускаемся по эскалатору, смотреть под ноги, держаться вместе!       Вдруг она услышала шум и крики, обернулась: люди, оставшиеся за дверьми, бежали и толкались. Потому что сбоку, издавая какие-то страшные пищащие звуки, вдруг начала задвигаться толстенная железная дверь. ― Миша! ― вдруг зарыдала Валера, оседая вниз: Таня едва успела поднять её, помня, что оказаться на полу в толпе ― верная смерть. Это она уже поняла. ― Хватит рыдать, пятый курс должен был пойти на Маяковскую, ― оборвал Валеру Калужный, протискиваясь с ними к эскалаторам. ― Назар, быстро веди всех сюда! ― А четвёртый? ― спросила Таня, чувствуя леденящий страх. Калужный быстро взглянул на неё, сжав губы. ― Нет, ― хотела спросить она. Получилось страшное, на выдохе, утверждение.       И увидела парней в форме там, по другую сторону дверей. Они тоже продирались сквозь толпу, распихивая её, и Таня почувствовала быстрее, чем увидела: вот он, четвёртый.       Дверь закрывалась медленно, но верно. Обратно её не сдвинешь. ― Внимание, бомбоубежище закрывается, ― спокойно, приветливо говорил женский голос, перекрывая рёв сирены, ― просим всех отойти от дверей и сохранять спокойствие. Внимание, бомбоубежище закрывается. Просим всех отойти от дверей и сохранять спокойствие.       Таня замерла. Поток сам нёс её.       Петров, Корпатов, Шевченко, капитан Каледин ― вон их бледные, напуганные лица. Среди них она вдруг увидела и его. ― О господи, Марк.       Крови как будто вообще нет в теле.       Дверь была уже почти закрыта, и только тогда Каледин попал внутрь и быстро, отчаянно потащил парней за собой: за бушлаты, за руки, одного за другим он проталкивал через эту черту.       Она уже ничего не видела: её тянули вниз по эскалатору, почти подняв над ступеньками. ― Бомбоубежище закрыто, ― снова вещал женский голос. ― Сохраняйте спокойствие и не создавайте давку. Бомбоубежище закрыто. Сохраняйте спокойствие и не создавайте давку. Бомбоубежище…       Таня отчаянно искала его глазами и не находила. ― Вон он, твой Красильников, хватит дёргаться, ― зло шикнул сзади Калужный. Машка отпустила её.       Таня в одну секунду увидела появившееся на самом верху эскалатора осунувшееся, твёрдое лицо. Марк поднял руку, махнув ей. Таня едва нашла силы, чтобы поднять свою в ответ.       Калужный поднёс руку к горлу, делая вид, что его тошнит. Таня не находила слов.       Она выдохнула с облегчением, когда вместо бесконечных ступенек эскалатора почувствовала под ногами ровные плиты станции. Огляделась: просторная обычно Площадь Восстания была забита людьми, рассевшимися по полу и даже на путях. Между ними шмыгали полицейские.       Как же там Вера? Как Денис, Сашенька? Где сейчас дядя Дима? Успел ли Радугин? Господи, какое счастье, что мама с детьми уехала вчера…       Они вышли, снова пропихиваясь и обходя, на середину зала, где Калужный и новый парень, лейтенант Назаров, кажется, начали считать людей. ― У меня полный комплект, ― открыто, но немного нервно улыбнулся Назаров. ― У тебя что? ― Тоже, ― мрачно отозвался Калужный, будто сожалея. Идиот. На большее Таню не хватило. ― Всем проверить наличие вещмешков и садиться.       Около Таниного бушлата что-то зашевелилось, и она с удивлением извлекла на свет из-под чьей-то сумки маленького, месяцев трёх от роду, грязного уличного котёнка. Откуда взялся? Гноящиеся испуганные глаза в упор уставились на неё. Котёнок не переставая орал.       Вспомнился истошный кошачий визг, на который она обернулась. Вспомнилось хлюпанье ног о то, что осталось на месте кота.       Она так ничего и не сделала. ― Девочки, смотрите, ― широченно улыбаясь, позвала Машка. Наплевав на усталость, боль, грозящую с минуты на минуту опасность, девчонки мгновенно стеклись к Тане.       Никто не удивился, когда в глубине бушлата Машки нашёлся пакетик с молоком из столовой. Кто-то пожертвовал широкую кружку. Котёнок не ел и орать не переставал: испугался. Чей он? Кто-то потерял, наверное. ― Внимание, ― все подняли головы: полицейский говорил в рупор: ― По данным сверху, самолёты приближаются, до нанесения авиаудара осталось меньше минуты. Просим всех сохранять спокойствие и не поддаваться панике. Наше бомбоубежище достаточно надёжно, чтобы выдержать авиаудар силой…       Он продолжил перечислять заслуги Площади Восстания. Таня положила руку на грязную серую шёрстку. ― Только попробуй притащить эту дрянь в училище, Соловьёва, ― Калужный, говоривший с Назаровым, опустился на пол рядом. Что, неужели не брезгует?! ― Руки поотрываю. За то, что ты устроила там, на входе, тебе не жить.       Таня промолчала, меря глазами усталый бледный профиль с прямым носом и плотно сжатыми губами. Одна из них была разбита. Засохшая кровь виднелась на подбородке и шее. ― В такие моменты нельзя никого жалеть, ― тихо сказал он как будто про себя. ― Нельзя ни на кого смотреть. Ты умрёшь, если будешь.       Таня помолчала.       Она не умерла. Кот превратился в кровавую кашу.       Отлично, не так ли. ― Люди… которые остались там. Что с ними будет? ― спросила она больше у себя, чем у Валеры, сидящей рядом. Никак уж не у Калужного. ― Зачем думать об этом? ― фыркнул он, глянув на неё, будто на умалишённую. ― Помереть охота? ― зло прошипела Бондарчук, сидящая сбоку. ― Мне как-то не очень. Успели и радуйся.       Последние люди спустились с эскалатора, и на станции повисла практически абсолютная тишина. Таня почувствовала вдруг: время сжималось, стремительно скручивалось в клубок, потому что тысячи человек думали сейчас только об одном ― как бы замедлить эти секунды. ― Мама, нам здесь долго сидеть? ― послышался детский голос. ― Тихо. Сколько надо, столько и будем, ― шикнула женщина на ребёнка, и станция снова погрузилась в тишину. Только дышала толпа, как один смертельно раненый человек. ― Не думай о том, чего уже не можешь изменить, Соловьёва, ― вдруг сказал Калужный тихо и почти серьёзно, прикрыв глаза. ― Ни о котах, ни о людях. Иначе свихнёшься.       Она услышала глухой удар где-то далеко, по полу будто проползла лёгкая вибрация, и Таня поняла: началось. Одной рукой сжав Валерину руку, а другой ― щупленькое тельце котёнка, она положила голову Валере на плечо и закрыла глаза. Это не так страшно.       Разрывы ближе и ближе, и она чувствует, как дрожит воздух; дети плачут, кто-то кричит, и станция, прежде погружённая в страшную тишину, погружается в ещё более страшный хаос. Слышится звон металла и какой-то страшный скрежет, стены, кажется, ходят ходуном, и Таня не открывает глаз, потому что чувствует, как сверху сыпется пыль, только сжимает Валерину руку сильнее, что-то говорит ей, но та, конечно, не слышит, слишком всё дрожит и ревет. Она ощущает всем своим телом, как тяжелые снаряды ударяются прямо над ними, потому что стены действительно сотрясаются, а уши закладывает. Ещё чуть-чуть — и она, наверное, уже никогда не откроет глаза.       И всё-таки открывает, потому что кто-то тянет её за рукав: это совсем маленькая девочка, вся осыпанная пылью и штукатуркой; глаза у неё безумные и совершенно пустые. Таня разнимает руки и обхватывает ими её, крепко прижимая к себе, и снова что-то говорит, и сама не знает, что.       Но разрывы, эти страшные, громкие хлопки, от которых дрожит здесь всё, стали тише и дальше. Девчонки одна за другой подняли головы, переглядываясь, будто не веря: они живы. Бледные, усталые, измученные лица. Таня, открыв глаза, посмотрела на часы, висящие над путями: два пятьдесят две.       Сорок семь минут назад жизнь разделилась на «до» и «после».       Калужный сидел точно в такой же позе, что и до взрывов: только губы, превратившись в одну полоску, были сжаты сильнее, и кулаки, лежащие на согнутых коленях, стали совсем белыми.       Девочке было лет пять, не больше. Чумазая и несчастная, она живо напомнила Тане Сашеньку, только волосы у той были гораздо темнее. ― Как тебя зовут? ― тихо спросила Таня, всё ещё содрогаясь от далёких разрывов. ― Полина… ― едва слышно ответила девочка. ― Я здесь потеряла маму. ― Я Таня. Ничего, мы её найдём. Сейчас подойдём к дядям милиционерам, и найдётся твоя мама. Только пока посиди здесь со мной, хорошо? ― спросила Таня, и маленькая Полина кивнула. ― Валерочка, ты как?       Валера только кивнула головой, поводя плечами: мол, всё ещё в шоке оттого, что жива. Машка, Надя, Рита Лармина, маленькая Лена Нестерова, Арчевская, Корабельникова, Ярных… По мере того, как на станции люди начали разговаривать, они снова сползлись к котёнку и к Полине. С ней играли, болтали, шутили и не давали скучать и плакать. ― А котёнка будут звать как? ― поинтересовалась Машка.       Таня задумалась. ― Это девочка или мальчик-то? ― Да девочка, на мордочку посмотрите! ― Нашла куда смотреть, Арчевская, мальчик это! ― Да девочка! ― Это мальчик, ― сказал подошедший Назаров, улыбнувшись и поднимая котёнка за шкирку. ― Будет Майор, ― выпалила Таня первое, что пришло в голову. ― Как остроумно, ― снова скривился Калужный. ― Только попробуйте, повторяю, притащить его в училище. Мне ещё блохи там не нужны, вас хватает.       Назаров подмигнул им, стоя за спиной Калужного, и подошёл ближе. Девчонки потихоньку расползлись обратно, и они остались втроём: Валера, Назаров и Таня. ― Лейтенант Назаров, но, так как вас я никаким боком не касаюсь, можно Максим и на «ты», ― широко улыбнулся он. Таня не строила никаких иллюзий на свой счёт: улыбался он Валере. Та подняла на Таню такие жалобные и испуганные глаза, что Таня не могла не помочь. ― Очень приятно, ― любезно ответила она. ― Курсант Соловьёва… То есть Таня. Это Лера. Лера, ― обратилась она к сжавшейся Валере, ― не волнуйся так, с Мишей наверняка всё хорошо. Миша ― это её жених. Видите, очень переживает. ― Я… Да, вижу, ― принуждённо улыбнулся Назаров. ― Ладно, я пойду к вашим парням. ― Спасибо, ― Валера положила голову на Танино плечо. ― Не знаю, как отвязалась бы от него. Хороший же парень, кстати. ― Ты к чему это? ― Присмотрись! ― Валера стукнула её по лбу. ― Так и хочешь старой девой помереть? Марк ей не нравится… ― Марк ― мой друг! ― возмутилась Таня. ― А этот парень новый, Денис? Тоже? ― Да! Он же мальчик ещё совсем!       Валера обречённо вздохнула, закатив глаза. ― Ты неисправима.       Потекли бесконечные минуты, сливавшиеся в часы. Бомбёжек не было, но и из метро никого не выпускали: сообщения о безопасности снаружи ещё не поступало. Таню клонило в сон, сказывалось хроническое недосыпание, но Полина удобно устроилась на её руках и сопела, а будить ребёнка ей не хотелось. ― Я сейчас с ума сойду, ― пробормотала Машка, которая никак не могла удобно устроиться на своём вещмешке. ― Чтобы сойти с ума, надо его иметь, Широкова, ― Калужный презрительно глянул на неё, поджав губы.       Он ни разу не закрыл глаз. Таня не понимала, как он может не хотеть спать.       Тем временем полицейские начали разносить воду, и на станции появился врач, сопровождаемый двумя санитарами. Это был немолодой, но свежий и бодрый человек лет пятидесяти. Высокий, подтянутый, гладко обритый, он неторопливо ходил между людьми, спрашивая что-то и иногда останавливаясь, чтобы оказать какую-то помощь. На какое-то время Таня всё же закрыла глаза и открыла их от его голоса, к низкому, ласковому тембру которого уже привыкла. ― Маленькая фройляйн не боится? ― говорил врач с акцентом, и лицо его почему-то показалось Тане знакомым. Добрые тёмные глаза смотрели прямо на неё. ― Нет, она заснула. С ней всё хорошо, я думаю, ― улыбнулась Таня, откидывая светлые завитки волос с Полининого лица. ― Я про вас, фройляйн, ― снова добро улыбнулся он. Таня смутилась. ― Я... нет. Всё хорошо, спасибо. У нас всех только ушибы и синяки, не больше. Но если вам не сложно, посмотрите, пожалуйста, вон ту девочку, ― она указала на Осипову, которая, устав после бесконечных рыданий, всё же уснула; но и во сне её щёки горели красным. ― Я думаю, у неё может быть температура. ― Я посмотрю фройляйн, когда она проснётся. А пока позвольте мне присесть с вами, Herzchen*. Я очень устал, ― и он опустился на плиты рядом. ― Ваше лицо кажется мне знакомым, ― улыбнулась Таня, чтобы хоть как-то отвлечься от невозможного и манящего сна. ― О, ― доктор важно поднял палец вверх, усмехнувшись. ― Здесь, в России, обо мне иногда говорят в новостях, но, впрочем, я того не заслуживаю. Иоахимм Лехнер. Я… Chefarzt…** Как же у вас это будет, никак не припомню.… Я заведую главным военным госпиталем здесь. И на досуге лечу людей. ― Я слышала и видела вас в новостях, правда, ― кивнула Таня. ― Очень приятно познакомиться с вами. ― Для меня честь познакомиться с такой храброй фройляйн, ― он шутливо поклонился.       Таня помолчала. Слов совсем не было, только усталость. Калужный сидел в той же позе, но глаза закрыл. Его жёсткое лицо не разгладилось, складки легли ещё глубже.       Бедный.       Богатый, то есть. Девочки говорили, у него чёрный лексус. Богатый, урод, садист больной на всю голову мудак ― но сейчас его жаль. Таня не знала, почему. ― Полуночная звезда падает, падает, падает, счастливая звезда падает, стоит лишь протянуть руку, ― тихонько запела Таня, гладя Полину по волосам. Эту старинную французскую песенку в детстве она часто пела Рите. ― Там, где-то за радугой, за радугой, за радугой, там, за прекрасной радугой, ты отыщешь свою судьбу… ― Фройляйн, фройляйн, ― покачал головой Лехнер, оглядывая грязных, усталых, спящих девчонок. ― Что же делает с вами война.

***

      Они шли обратно в серых, промозглых утренних сумерках. Шли и не узнавали свой город. Шли и плакали. Таня держалась, прижимая Майора к груди, но всё её напускное мужество рухнуло в одну секунду, едва она завидела разрушенное до основания здание ― дом Радугина. Дом, где двенадцать часов назад ещё была мама.       Серая толпа на улице пинала ногами чьё-то тело, возя его по асфальту. ― Не смотри, не смотри, ― Валера отвернула Таню прежде, чем ей стало плохо.

***

      Ничего, кроме медчасти, в училище не разбомбили. На её месте красовалась огромная страшная воронка и обломки стен.       Спать им разрешили почти до девяти утра ― рекордный срок, но тем не менее проснулась она с головной болью, ощущая себя совершенно разбитой. Перед завтраком они сели смотреть новости: снова и снова показывались страшные кадры, наполненные свистом бомб, огнём и дымом, говорили о новой технологии американской взрывчатки, говорили, что русские инженеры, конечно, скоро переплюнут её. Говорили, что самолёты действительно вылетели с базы Исо Илькояври недалеко от границы и что МИД России предстоит серьёзный разговор с официально сохраняющей нейтралитет Финляндией. Конечно, власти сделают всё необходимое для того, чтобы подобные случаи не повторились, но пока ничего нельзя гарантировать, так что всем гражданам нужно не терять бдительность. Рассказывали о лабораториях Джеймса Флэтчера, официального и главного поставщика оружия США, члена Конгресса и одного из советников министра обороны. В Петербурге погибло около шести тысяч человек.       Таня ненавидела Флэтчера.       В конце сказали что-то о возможном сотрудничестве с Францией, но она почти не слушала.       На завтраке она увиделась с Марком и Денисом: оба были усталыми и бледными, но оба шутили и, кажется, даже нашли общий язык между собой. Миша оказался, слава Богу, цел и невредим.       Абсолютно все курсанты, офицеры и сотрудники ПВВДКУ остались живы и здоровы, ― об этом объявил Звоныгин на внеочередном построении всего училища на плацу. Он отметил их собранность, похвалил даже, что было редкостью. ― Особо отмечаю старшего лейтенанта Калужного и лейтенанта Назарова, ― сказал Звоныгин. ― Второй курс оказался наиболее подготовленным к таким чрезвычайным ситуациям. Всем курсантам объявляется благодарность.       После обеда Таня встретила на улице Радугина, который, потрепав её по плечу, заявил с оптимизмом: ― Ну как ты после вчерашнего? Сильно испугались? ― Нормально, товарищ подполковник. Ничего. ― Это всё... Это всё пройдёт, Таня, рано или поздно. Когда-нибудь война кончится, и мы все выйдем на пенсию, ― задумчиво проговорил Радугин, а потом будто стряхнул с себя эту серьёзность и довольно оптимистично продолжил: ― Я знаю, Соловьёва, что ты, как примерный курсант, мечтаешь поработать на благо училища. Иди-ка помой полы в штаб. Я тоже как раз сейчас туда иду ― совещание.       И вместо личного времени, которое можно было бы потратить хоть на какое-то осмысление и обсуждение всего произошедшего, Таня, взяв ведро и тряпку, отправилась мыть кабинет Звоныгина.       Состоял он из двух комнат. Вторая представляла собой что-то вроде подсобки и была завалена всяким барахлом. Убрав ведро и тряпку именно туда, Таня принялась вытирать пыль на полках.       Она написала смс-ку Вере, спросила у неё про Сашин детский дом. Вера, слава богу, ответила, что всё хорошо: и она, и Сашенька целы. Захотела встретиться дня через два. Таня обещать не могла, но сказала, что постарается. От дяди Димы лично приехал Ригер, его помощник, и заявил, что всё нормально и сам дядя Дима приедет к ней на днях поговорить.       Очнулась Таня, уже глядя на пол круглыми от ужаса глазами. Она разбила вазу Звоныгина. Как она, блин, могла это сделать?! Что ж ей на хрупкие вещи-то так везёт?! Зачем их вообще ставить нужно? О господи, это же не просто косяк, как на кафедре тактики, это самый настоящий косячный косяк, залёт, причём очень, очень серьёзный!       В коридоре послышались шаги, и она, стараясь не думать о том, что делает, мгновенно собрала четыре крупных осколка, схватила их и заскочила в подсобку. Сейчас Звоныгин зайдёт, возьмёт что-нибудь и уйдёт. А даже если и не уйдёт, Таня постоит немного, а потом выйдет и скажет, что просто убиралась. А осколки выбросит потом.       Послышался звук открывающейся двери, и Таня прижалась к стенке. ― У нас очень большие проблемы, господа офицеры, ― заговорил Звоныгин серьёзно, и она схватилась за голову: угораздило же попасть так! ― Садитесь. ― Погибли практически все секретные документы, ― противный голос был похож на заместителя Звоныгина, полковника Семёнова. ― Дело даже не в этом. Если бы они бомбили наудачу, то, конечно, разбомбили бы штаб как основной потенциальный носитель любых документов. Но штаб цел, ― Звоныгин невесело усмехнулся, понизив голос.       Таня прислушалась, стараясь дышать тише. ― Кто-то узнал, что секретный архив перевезли в медчасть. Узнал и передал эту информацию. ― У нас крыса, ― протянул Семёнов. ― Но кто это может быть? Офицерский состав тщательно проверялся, я сам следил за этим, ― возразил Карпухин, заместитель Звоныгина по ВДП. ― Если только новые офицеры… ― Лейтенант Калужный? ― усмехнулся Звоныгин снова. ― С ним мутная история. ― А Назаров? ― Этот чистый, как лист бумаги. Всё досье налицо. А у Калужного в личном деле о-го-го какие пятна, ― пробормотал Семёнов. ― Но мне поручился за него полковник Самсонов. Мы воевали вместе, и я верю ему, как себе, ― возразил Звоныгин. ― Будем следить за ним внимательнее. Что вы думаете насчёт курсантов? ― Это практически исключено. ― Я согласен. ― Ну что же, ― протянул Звоныгин задумчиво. ― Не распространяйтесь на эту тему. На Калужного смотрите.       Гладя Майора, который удобно расположился в огромной коробке, стоящей пока в кладовке, Таня думала, думала, думала… Что, если россказни Машки ― не бред? Что, если теория с американским шпионом не так абсурдна, как казалась вначале? ― Соловьёва, прячь кота, беги в кубрик, старлей поднимается, ― в кладовку влетела Бондарчук.       С некоторых пор у них завелась такая традиция: едва Калужный переступал порог общежития, дневальный первого этажа быстро звонил на пятый, и второй курс хоть как-то успевал привести себя в порядок.       Когда дверь её кубрика распахнулась, с треском ударившись о стену, Таня даже не удивилась: конечно, кого же ему мучить, как не её? ― Мне жаль отрывать тебя от твоих важнейших дел, Соловьёва, но, будь добра, прошествуй в мой кабинет, ― язвительно выплюнул он, будто именно она была виновата во всех смертных грехах. Тане страшно не хотелось оборачиваться, потому что она знала, что увидит. Снова столкнётся с взглядом Калужного, ледяным и презрительным, как порывы ветра за закрытым окном. И это не самое неприятное: ужасней всего то, что он снова не выслушает ни одного её слова. Скажет проваливать, или топать быстрее, или что-то ещё, и она снова почувствует на себе это ― его превосходство. Как грязь.       Поэтому она молча, с мрачным видом приговорённой к смерти, стараясь даже не глядеть на эту высокомерно широкую спину, пошла за ним на шестой, стоически игнорируя жалобные взгляды девчонок.       Но в кабинете сидел дядя Дима, и у Тани отлегло от сердца, потому что Калужный, прошипев что-то, удалился восвояси. ― Послушай меня, Ригер, почисть всё ещё раз, ― говорил дядя Дима в трубку мобильного, не замечая Таню. ― Парни стёрли всё, что нашли, и передали спецам, но ты же знаешь, что с таким, как Харренс, это не гарантия. Ну, всё, будь здоров, ― попрощался он, увидев её, и широко улыбнулся. ― Танюша, ― он раскрыл объятия, и Таня с удовольствием обняла его, большого, тёплого и доброго. ― Ты без формы сегодня что-то, ― улыбнулась она. ― Ох, как я рада, что ты цел. Как там тётя Катя, тоже в порядке? ― В порядке, в порядке, ― усмехнулся он и пристально посмотрел на неё. ― Как дела? Да ты похудела сильно.       Таня ощутила острую нежность к этому всегда добродушному, но собранному и серьёзному человеку, положившему свою жизнь во благо ФСБ.       Вообще-то дядя Дима фактически был её отцом. Об этом Таня узнала год назад, когда он нашёл её и прямо так, с порога, заявил: «Я твой отец». Они много и часто не понимали друг друга; сначала Таня и вовсе не хотела разговаривать с ним. Но дядя Дима сказал, что да, они расстались с мамой, да, он знал о её беременности, но они больше не могли быть вместе, не могли терпеть друга друга. Брак был ранний и безумно глупый. Разошлись они по обоюдному желанию, и дядя Дима хотел помогать, давать деньги, общаться с ребёнком, то есть с ней, но мама вдруг бесследно пропала. Переехала, и он не знал, куда.       Он работал в ФСБ, отдавая этой структуре всю свою жизнь, и лишь недавно смог найти маму, а через неё ― и Таню. Узнал о Рите, Вике и Димке. Но познакомился только с ней. Она написала об этом маме, спросила, что она думает. Мама ответила коротко и просто: «Это правда. Поступай, как считаешь нужным».       Детей у дяди Димы и тёти Кати, его жены, не было, но оба любили Таню. И она их. Таня чувствовала, как бы дяде Диме хотелось, чтобы она хоть раз назвала его папой, но этого она не могла. ― Всё как всегда, ― Таня заставила себя улыбнуться. ― На работе проблемы? ― Там всё время проблемы, ― отшутился он, но складка, лежащая между бровями, не разгладилась. ― Я на секунду к тебе, на самом деле. У нас такая история приключилась… Рассказывать долго и нудно. В общем, Таня, ― он сделал движение, будто хотел взять её руки в свои, но тут же отстранился и снова сел на диван, ― будь в ближайшие дни осторожна. Твои подружки, друзья, знакомые, особенно недавние и особенно не из училища, могут спрашивать тебя о семье. Обо мне, о маме. Не распространяйся особо, хорошо? ― нахмурился он. ― Ничего себе конспирация, ― усмехнулась Таня. ― Хорошо. Рот на замке, ключик выброшен и всё такое. ― Вот и отлично. И не звони мне пока, подожди, пока я свяжусь с тобой сам через Ригера, ― дядя Дима на секунду задумался. ― Если будет очень нужно, попроси старлея. ― Кого?! ― Таня выкатила глаза. ― Калужного вашего. ― Ты его знаешь? ― Знаю его отца. ― А. Ну ладно. Конечно. Да, определённо, ― подняла брови Таня. ― Это же в порядке вещей. ― Ну, беги, если занята. Я навещу на днях, свяжусь с тобой, ― он постарался улыбнуться, но вышло плохо; дядя Дима встал и направился к двери, но вдруг обернулся. ― Таня, не называй ни имён, ни фамилий. Не говори о матери, брате и сёстрах, о моей должности. Запоминай людей, которые спрашивают.

***

― Вы не дадите мне автограф, пани Верженска? ― застенчивая молодая медсестра убрала шприц и улыбнулась ей, протягивая какую-то бумажку. ― Ну конечно, дорогая, ― улыбнулась Вера: как всё-таки приятно чувствовать хотя бы отголоски прошлой славы. ― Как ваше имя? ― Эдита. ― Вы давно из Польши? ― Да, приехала год назад, а как началась война, выехать обратно не смогла, ― смутилась Эдита.       На бумажке Вера аккуратным почерком вывела: «Пани Эдите от Веры Верженска». ― Не обижайтесь на мои глупые шутки, ― хрипло рассмеялась Вера. ― Болезнь ― не оправдание, но я с её начала стала склонна шутить цинично и довольно колко. На сегодня вы забрали всю необходимую кровь? ― Да, пани Верженска, ― мучительно краснея, ответила девушка. Вере было всё равно. ― Прекрасно. Тогда я удаляюсь. Надеюсь не увидеть вас ни через неделю, ни через две. Ах, пани Эдита, я лишь о том, что надеюсь выздороветь. Хоть шансов на это пока маловато. ― Да, конечно, я поняла. Поправляйтесь, ― снова смутилась медсестра, и Вера, подхватив сумочку, вышла из кабинета, а затем и из онкологического центра.       В дверях её чуть не сбил с ног высокий и худощавый мужчина лет двадцати пяти, светловолосый и ещё красивый. ― Вам следует быть поосторожнее, ― предостерегающе шикнула на него Вера, вырывая свою ладонь в кожаной перчатке из его руки. ― Я помог вам не упасть, и вам следовало бы поблагодарить меня, ― усмехнулся он. Вера пристально уставилась на этого нахала. ― Вы толкнули меня. Кроме того, имейте снисхождение: мало того, что с вами говорит Верженска… ― Я не знаю такой фамилии, ― фыркнул он. ― Не перебивайте! ― она даже чуть топнула каблуком. ― Я балерина. И будьте добры уступить дорогу несчастной больной цистаденокарциомой последней стадии. ― Рак поджелудочной? ― снова фыркнул он. ― Э, да вам повезло. Бронхогенная кациома, ― указал мужчина на свою грудь изящным жестом и шутливо поклонился. ― За стадией уже не слежу.       На секунду Вера опешила, а потом вдруг выпалила неожиданно для себя: ― Может, как-нибудь встретимся с вами? ― Давайте, ― он поднял брови. ― Как вас там зовут, я не запомнил? ― Вера Верженска. ― Якуб Кнедлик. ― Чех? Понаехали. Питер, культурная столица, а одни иностранцы, ― усмехнулась Вера. ― Вы, пани Верженска, что-то тоже не блещете русским происхождением. Здесь завтра в два часа, ― сказал он и ушёл.       Вера фыркнула ― для порядка ― и улыбнулась.       Почувствовала, как кружится голова, постояла немного на месте, приводя дыхание в порядок, и направилась к метро, где она должна была встретиться с Таней.       Русская девочка почему-то ужасно нравилась ей, и Вера неосознанно тянулась к этому ребёнку со странной фамилией Соловьёва. Таня навещала в детдоме Сашу и никогда ни в чём не обвиняла Веру, в отличие от других, только смотрела иногда устало и укоризненно. И никогда не говорила с ней о раке (наиглупейшая тема, вообще-то).       Как у этой хрупкой девчушки хватило сил в свои года учиться в таком страшном заведении, именуемом каким-то училищем, Вера не понимала. Она однажды посмотрела на него издали: всё обнесено забором и проволокой. Но Таня любила его, и Вера старалась не отзываться об её училище презрительно.       С бомбёжки, под которую Вера не попала (ездила в Псков к подругам, страшно глупым и вечно жалеющим её), прошло три дня, и сегодня Таня обещала прийти. С ней можно будет поговорить о Саше, об этом странном Якубе, при мысли о котором Вера невольно улыбнулась, да и обо всём на свете. Послушать её смешные истории про девочек, какого-то ужасного старлея (кто это, Вера не понимала — наверняка ещё одно непереводимое русское слово), посмеяться и ненадолго забыть о своём одиночестве.       Таня быстро шагала от метро, высокая и стройная в своей зелёной шинели. Она слегка похудела и побледнела со времени их последней встречи, но так ей, пожалуй, было только лучше. Вера подняла руку и помахала ей издали. ― Танюша, как я рада тебя видеть. Хорошо, что ты цела и невредима, ― искренне сказала она. ― И я так рада, что ты в порядке. И Саша тоже. Хочу к ней зайти на днях, проведать, так что если есть, что передать, приноси, ― оживлённо защебетала она. ― Верочка, ты прекрасно выглядишь! ― Да брось, ― отмахнулась Вера. ― Этому пальто уже два года, ненавижу его, но в Италию не съездишь, к сожалению. Зайдёшь со мной в посольство? Ненавижу эту возню с документами, но нужно всё-таки сделать их. Представляешь, ― улыбнулась она, ― получила письмо из Мариинского. Они зовут меня на премьеру в следующий четверг. ― Правда? ― воскликнула Таня. ― Да. Правда, Кармен, за которую я так боролась, будет танцевать выскочка Кустова, ― фыркнула Вера, ― но я обязательно поеду. Ну, расскажи, что у тебя нового? ― Да что, ― вдруг помрачнела Таня. ― Калужный уже в печёнках у всех сидит, я только чудом в увольнение пошла, а почти все сидят в общаге. Если бы ты знала, сколько он нервов мне портит изо дня в день, и я не понимаю, почему он так раздражает меня! Это самое ужасное! Представляешь, он мне как заявил: «Извиняйся». Нет, такая наглость! Он такой… такой идиот, если бы ты знала! Я из-за него всё время мучаюсь и вынуждена…       Тане семнадцать ― Таня ещё наивна. ― Посмотри вокруг, ― вдруг вскипела Вера, указывая на разрушенные здания. ― Это смерть, а ты жива. И ты не больна. И у тебя есть одна жизнь, Таня! Как ты хочешь провести её? Сожалея о чём-то?! Извиняясь? Страдая из-за ненужных людей? Будь смелой, ― Вера взяла Танину руку в свою. ― Верь в себя. Делай то, что тебе нравится. Ты живёшь только раз.       Таня молчала, а потом подняла на неё испуганные глаза: ― Ты… у тебя всё в порядке? Не обострилась болезнь?       Вера разочарованно выдохнула, и Таня быстро продолжила: ― Нет-нет, ты права, я знаю, но всё это звучало, будто… не знаю, какая-то последняя напутственная речь. ― Когда я умру, не говори обо мне Саше, ― вдруг мотнула головой она. ― Почему? ― Таня внимательно посмотрела на Веру. ― Не хочу. Не надо, нет, нет. Я не хочу, чтобы она знала такой свою мать. Не говори вообще. Ты обещаешь мне? Пообещай мне, Таня, ― загорячилась она, чувствуя, что начинает задыхаться. ― Обещаю, только успокойся, ― испуганно воскликнула Таня. ― Помнишь, ты говорила мне, что когда-то давно хотела стать писателем? ― спросила Вера, и Таня кивнула. ― Скажи мне, что ты не забросишь это. Иногда я чувствую, что умру уже совсем скоро. ― Вера... ― Нет, дослушай! ― упрямо сказала она. ― Я умру сегодня или через год, но не ты, ― Вера взяла Танину ладонь в свою. ― Просто сделай свою жизнь историей, которую стоит рассказать. ― Это, кажется, из какого-то фильма, ― подняла Таня брови. ― Я знаю, ― ответила Вера и засмеялась.       В маленьком польском посольстве было тесно: в выходной день, видимо, все поляки дружно решили оформить свои документы. ― Боже мой, сколько народу, откуда столько людей?.. ― ворчала Вера, занимая очередь в кабинет первичного приёма. ― Так мы ничего не дождёмся. Поднимемся на четвёртый, там, кажется, тоже можно. ― Как скажешь, ― согласилась Таня и направилась к лестнице. Вера замерла на пороге, чувствуя, что осилить два пролёта сегодня не сможет. ― А вообще, знаешь, давай на лифте. Я что-то устала, ― вдруг улыбнулась Таня.       Милая, добрая, нежная девочка Таня. Такая юная, но не по годам понимающая. Они зашли в лифт, Вера нажала нужную кнопку, двери закрылись, и лифт тронулся. Где-то на третьем этаже свет вдруг моргнул пару раз, и лифт встал. ― Чудесно, ― засмеялась Таня, садясь прямо на пол кабины. ― Сегодня определённо наш день. Сколько времени? Я боюсь, блин, опоздать, Калужный прибьёт. Так и сказал: «Попробуй мне опоздать». ― Половина восьмого. Тебе когда нужно вернуться? ― До девяти. Надеюсь, починить успеют.       Вера нажала кнопку вызова диспетчера и высказала ему всё, что думает об этом ужасном посольстве, где можно простоять в очередях полжизни, а также о качествах лифта. Испуганная женщина на том конце провода обещала быстро всё починить.       Таня смеялась, закрыв лицо ладонями.       Вера прислушалась: снаружи раздался какой-то протяжный, режущий по ушам, крайне неприятный звук. Она не сразу поняла. Испугалась только, когда увидела Танино бледное, как мел, лицо и испуганные огромные глаза. ― Это оно? ― тихо спросила она, и Таня только бессильно кивнула. ― Так вот как звучат сирены…       Стараясь не вслушиваться в крики там, за дверьми лифта, Вера подошла к панели с кнопками и неторопливо, спокойно нажала кнопку вызова диспетчера. На том конце молчали. Она нажала ещё раз, ещё и ещё, но диспетчер упорно не желал отвечать. Тогда Вера нажала на первый этаж, на второй, третий, пятый, потом на все вместе; наконец, она ударила кулачком по панели. ― Прости меня, ― тихо сказала она Тане, опускаясь на пол рядом. Та сидела, смотря в пол, и чертила что-то пальцем на подоле шинели. ― За что? ― пожала плечами. ― Я потащила тебя в этот чёртов лифт. Жалко, да? ― Вера подняла голову, пытаясь справиться с дыханием. ― Ужасно, ― ответила Таня, скривив губы, чтобы не плакать; потом встала и подошла к панели, принявшись беспорядочно нажимать кнопки.       Сирены кричали. Кричал голос диктора. Таня пела что-то тихонько, Вера разобрала только слово «радуга» ― и всё же плакала, нажимая пальчиком кнопки.       Вера не умела плакать. ― У тебя красивое родимое пятно, ― вдруг сказала она, впервые заметив над Таниной бровью беленькое пятнышко в форме цветка. ― Как думаешь, что оно значит? ― Это лилия, ― ответила Таня дрожащим голосом, улыбнувшись. ― Символ этих уродов. Смешно, да? Мне всегда хотелось верить, что это… что-то особенное. Вроде особенной метки. Как будто она значит, что я не такая, как другие. Избранная и всё такое, как в Гарри Поттере, знаешь, ― усмехнулась она. ― Так и есть.       Они помолчали ещё. Криков уже не было слышно. Стало пусто, тихо и… ― Так страшно… ― Ну уж нет, мы слишком молоды, чтобы умирать. Сашуля, Якуб, Мариинский театр, все надежды, ― Вера вскочила, снова принявшись нажимать кнопки одну за другой и стучать кулаками в двери. Не помогало. ― Чёрт бы тебя подрал, ― воскликнула она, ударив по панели ещё раз.       Лифт дёрнулся и, содрогаясь, поехал наверх. ― О Господи, ― Таня вскочила на ноги.       Двери открылись, и они выбежали на абсолютно пустой этаж. Таня быстро взглянула на настенные часы, побледнела. Они показывали без пятнадцати восемь. Уши закладывало от нарастающего гула. ― Выход там, быстрее, надо спуститься! ― крикнула Вера, почти бегом направляясь в сторону лестницы. ― Таня, ну где ты?!       Она обернулась: Таня стояла в другом конце коридора, бледная и напуганная. ― Метро уже закрыли. ― Нет, идём, идём быстрей…       Шум стал нестерпимым, и она не могла перекричать этот страшный рёв самолётов.       Таня вдруг услышала свист, тихий и шипящий, будто что-то прорезает воздух. А потом всё вокруг обратилось в треск, огонь и скрежет. ― Вера, Вера! ― закричала она, не слыша своего голоса, только чувствуя вибрацию пола. Падая на него и закрывая голову руками, Таня всё-таки успела взглянуть вперёд: там, где был лифт, лестница и Вера Верженска, здание просто заканчивалось. Всё горело. Сквозь огромный провал вдалеке она видела верхние этажи своего общежития.       Новый свист, и она уже зажала уши, закрыла голову, готовясь к тому, что это ― точно конец, но нет, что-то упало, затрещало, но не взорвалось; а потом что-то заскрежетало, Таня почувствовала, как волосы опаляет горячая волна, пол проваливается под ней, что-то сыпется на голову…       Простите, старший лейтенант Калужный, сегодня она опоздает. Вряд ли вообще придёт.