Слишком разные

— Я рад, что ты пришел. — Что-то голос у тебя не такой уж и радостный, Томми, — сказал Ньют, настороженно глядя на гриффиндорца из-под полуопущенных ресниц. — Нормальный у меня голос. Последние пол часа Томас только и делал, что готовился к предстоящей встрече. Он обдумал весь разговор, начиная с приветствия и заканчивая твердыми и в меру обидными обвинениями, которые он совершенно ОБОСНОВАННО собирался предъявить Ньюту, но… Но стоило ему увидеть, как блондин неспеша направляется к нему, пересекая темный коридор, Томас начисто забыл всю приготовленную речь. — Так, ладно. Не будем же мы здесь стоять и ждать, когда припрется Филч и засадит нас за чистку и полировку старых наград, — бросил Томас разворачиваясь к голой стене. Гриффиндорец закрыл глаза и постарался придать своим мыслям уверенности. «Мне нужно место, где бы нас никто не нашел». Тут же посреди стены начала вырисовываться дверь со стальной ручкой, размером почти в половину самой стены и, как только она полностью сформировалась, Томас уверенно толкнул ее на себя. Ньют последовал прямо за ним, вовлекаемый в темноту. Комната выглядела не очень большой, но опрятно обставленной. Она даже чем-то напоминала… «Гостиную Гриффиндора!» — с удивлением усмехнулся Ньют, наблюдая за переливающимися в свете маленького камина, алыми предметами мебели. Хотя алое убранство комнаты удивительно гармонично разбавлялось темно зеленым ковром, располагающимся перед камином и одним из двух высоких кресел, отливающим серебром с примесью изумрудного отблеска. Томас прошел к одному из этих кресел и уселся туда. Возникла неловкая пауза. — Черт, я готовился! — раздраженно сказал Томас, впиваясь взглядом в Ньюта. — Я целую речь составил! В его голосе звучал какой-то немой упрек: очень сильно ощутимая обида. Ньют непонимающе выгнул бровь. — Да, Томми? Я тебя слушаю. «Ты меня слушаешь?! Ты?! Да это я должен тебя выслушать?! Что это за херня, Ньют?! Что происходит?!» — Что ж… — уже более спокойно ответил брюнет. — Я хотел сказать большое спасибо, что ты всегда честен со мной. Спасибо, что рассказываешь мне о своей жизни. И я тут подумал, мы так мало общались в последнее время, так что может расскажешь, как у тебя дела? Как мама? Здорова ли? Как Северус поживает? Небось, достает тебя? Ну не так сильно как меня, конечно, но все же! Какого хера ты встречаешься с Брендой?! — последнюю фразу Томас буквально выкрикнул в лицо ничего непонимающему Ньюту и обессиленно ударил по подлокотнику. — Томми? … — раздался неуверенный голос прямо над ухом гриффиндорца. — Я хотел тебе сказать. Правда хотел, но… — …но не сказал, — Томас уже спокойно и уверенно посмотрел на Ньюта. — Ты мне ничего не сказал. Зато показал, спасибо большое! Спасибо за эту классную 3D открытку посреди коридора! Я был тронут! — Томми! Ты дашь мне хоть слово сказать? — нервно сказал слизеринец, возвышаясь над Томасом, но чувствуя себя при этом невероятно маленьким. — Конечно, Ньют! Хоть слово, хоть тысячу галеонов чертовых слов! — прорычал гриффиндорец, вскакивая с кресла. — Томми, так надо было сделать! — «Чтобы защитить тебя. Чтобы защитить нас». — Для кого надо, Ньют? Мне кажется, что ты просто водил меня за нос все это время, притворяясь моим… другом, — последнее слово Томас сказал с какой-то необъяснимой тоской. — Видимо, твое место все же в Слизерине. — Как я рад, что ты наконец-то заметил! Я поздравляю тебя, Томми! Мое место всегда было там! — Вот уж не думал, что ты окажешься такой змеей, — с унылой злостью тихо сказал Томас. Ньют так много хотел сказать ему. Хотел кричать на тупоголового гриффиндорца, хотел со всей силы ударить его, хотел потребовать от него правды о том, зачем его покрывал Снейп, хотел вцепиться в него своими пальцами и просить прощения… Но Ньют не мог этого сделать. — Я думаю, что этот разговор закончен, — и Ньют, развернувшись, зашагал к выходу из комнаты. Но тут чья-то рука резко схватила его чуть ниже локтя, заставляя остановиться, и решительно развернула к себе. Томас с болью вцепился в руку Ньюта и впился в него поцелуем. Этот поцелуй не был нежным или робким, каким хотел его сделать Томас. Каким рассчитывал его сделать Томас. Он был страстным и требовательным, настойчивым и решительным. Томас отстранился, переводя сбившееся дыхание, и взглянул на Ньюта. Он ожидал, что блондин ударит его, закричит, но Ньют резко схватил Томаса за ворот помятой рубашки и вцепился в него настойчивым поцелуем. Глаза Томаса расширились от удивления, но он лишь крепче прижался своим телом к такому податливому телу слизеринца. Губы Томаса с жаром напирали на блондина, заставляя его рот приоткрыться. Томас провел языком по нижней губе Ньюта и с силой прикусил ее. Ньют застонал от неожиданной боли, и Томас, будто извиняясь, нежно слизал чуть выступившую капельку крови. Это просто сводило их с ума! Дыхания катастрофически не хватало, но никто не стремился разорвать этот поцелуй. Первым не вынес Ньют. Он с рваным вдохом оторвался от губ Томаса, ставших чуть пухлее, чем обычно, от поцелуев и посмотрел прямо на гриффиндорца. — Это невыносимо! — прохрипел Томас, вовлекая Ньюта в новый поцелуй. На этот раз губы Ньюта тут же приоткрылись, пропуская язык Томаса внутрь. Шла какая-то невероятная битва, сражение за то, чтобы выиграть или наоборот проиграть. Томас притянул к себе Ньюта и с новой силой сжал его мантию, нащупывая завязки. Гриффиндорец с остервенением начал срывать такую ненужную одежду с блондина. Мантия плавно слетела на пол, оставляя Ньюта в рубашке, слизеринском галстуке и школьных брюках. Томас начал развязывать галстук Ньюта, вызывая тем самым резкий выдох блондина. Ньют чувствовал, что на Томасе слишком много одежды. Слишком много! Он одним резким движением снял с него мантию, взлохматив темные пряди волос и тут же лишился своего слизеринского галстука. Плевать! Томас расстегнул верхние пуговицы на рубашке Ньюта и стал осыпать поцелуями его шею, спускаясь чуть ниже. Томас запечатлел долгий поцелуй между его ключицами, старательно пробегая пальцами по открывающимся участкам кожи. Проворные пальцы гриффиндорца ловко справлялись с обилием неудобных пуговиц. Секунда, две и рубашка Ньюта упала куда-то в общую кучу одежды, оголяя его прекрасное тело. После чего, брюнет снова нашел своими губами шею Ньюта и, поднявшись чуть выше, мягко прикусил мочку его уха, вызывая у Ньюта желание откинуть голову назад. Томас с новой страстью впился поцелуем в губы слизеринца. — Ты мой, а я твой, — сбивчиво проговорил Томас, разрывая такой сладкий поцелуй. И Ньют тихо застонал, когда он стал прокладывать дорожку сбивчивых мокрых поцелуев от выпирающих ключиц до пупка. Томас стал целовать его впалый живот, проводя пальцами по бледной коже, с силой впиваясь в нее, оставляя отметины. — Я твой, — выдохнул Ньют. Глаза Томаса безумно горели, а пальцы лихорадочно расстегивали ремень на брюках слизеринца. Раздался щелчок и Томас потянул «собачку» на брюках Ньюта вниз. — Нет! — выкрикнул Ньют, отстраняясь от гриффиндорца. Томас замер, растерянно глядя на Ньюта затуманенными глазами. — Почему? — Прости, Томми, — сбивчиво проговорил Ньют, застегивая брюки и сгребая одежду в кучу. — Прости… Ньют попятился к двери и, открыв ее одним нервным толчком, проскользнул наружу. Раздался хлопок, оповестивший гриффиндорца, что Ньют ушел. Томас развернулся и наткнулся взглядом на свое отражение в высоком зеркале, с аккуратной резьбой по серебряному металлу. С тонкой отражающей поверхности на него смотрел какой-то парень со взъерошенными волосами и большими темными глазами. Его губы были полуоткрыты и в свете камина выглядели неестественно красными. Через секунду все его тело охватила нервная дрожь, а с губ сорвался жуткий, истошный крик. Парень со всей силы ударил прямо в лицо неприятному видению, заставляя его размножиться на мелкие осколки. Пара зазубренных стеклышек выпала из рамы, оставляя за собой зияющую пустоту и разрезая смуглую кожу в области запястья. Но Томас лишь громче кричал, продолжая вколачиваться в размытое отражение, до боли сжимая израненные пальцы. Его голос понизился на октаву, когда он тяжело опрокинул чертово зеркало. С силой выдохнув, он со всей силы сбросил на пол какую-то огромную вазу, разбивая ее на такие же осколки. Гриффиндорец оглянулся вокруг и со злостью перевернул кресло. Алое, а не зеленое. Когда его руки потянулись ко второму, он обессиленно рухнул на пол, зарываясь в волосы красными, от крови руками. Его крик смешивался с рваными всхлипами, а алые капли стекали на темно-зеленый ковер. Это был их первый поцелуй и Томас все испортил.