Слишком разные

— И что было после того, как он отказался? — с закрытыми глазами спросила Тереза. Девушка сидела на маленьком синем коврике, скрестив ноги в позе лотоса и, совершая размеренные выдохи и вдохи, выслушивала Томаса. Тереза любила заниматься йогой. Томас помнил, как однажды она пыталась научить его самым элементарным позами, вроде „Поклонения Солнцу“ или „Позы дерева“, но все это оказалось довольно безуспешным занятием. Парень успевал только громко выругаться, прежде чем с грохотом осесть на пол. Гриффиндорец и сам не помнил, как получилось, что он оказался в этой маленькой, хорошо освещенной комнатке, с аккуратно расставленными кремами, духами и опрятно заправленной кроватью. Просто он вдруг почувствовал, как будто из него вырвали какую-то очень важную часть, и от образовавшейся внутри него дыры захотелось закричать. И он закричал. А уже через пару секунд в голове раздалось тихое: „Том?“ Крик. Как же больно! „Том? С тобой все в порядке?“ Крик. „Том, я здесь. Пожалуйста…“ А через пять минут он уже стоял, прижимаясь у дверному косяку, рвано вдыхая и выдыхая. Пять минут… Он оттолкнул от себя Ньюта… 4 секунды. Увидел, промелькнувшее смятение в его темных глазах… 3 секунды. Развернулся и пошел в сторону двери… 11 секунд. Почувствовал холодные пальцы, обхватившие его руку… 2 секунды. Развернулся и, резко вырвав руку, ударил любовь всей своей жизни… 9 секунд… Остальное время ему понадобилось, чтобы добежать из кабинета Трансфигурации в башню Гриффиндора. — Я… ударил его? — последнее прозвучало больше как вопрос, а не утверждение. Томас резко опустился на чистый дощатый пол, и из его рта вырвался сдавленный крик. Тереза широко распахнула свои синие, словно сапфиры глаза и с молниеносной скоростью очутилась около Томаса, крепко обнимая его за плечи и прижимая к себе. — Тереза! … Помоги мне! — со сдавленными всхлипами прокричал Томас. — Тш-ш! Том… Тихо-тихо… Все хорошо. «Томасу 9 лет. Он стоит около невероятно огромных дверей, которые ведут в Общий зал. С минуты на минуту они откроются и Томас узнает, на какой факультет он попадет. Это очень важное событие в его жизни, и Томас невероятно напуган. Из маленького кармашка, вшитого внутрь мантии, Томас достает потертую колдографию с изображением своих родителей. Он долго смотрит на улыбающуюся маму, которая весело машет ему в то время, как папа — этот высокий и строгий на вид мужчина — так же беззаботно улыбается, целуя маму в щеку. А между ними… маленький кулек, из которого выглядывает такая же маленькая, как и все, что окружает Томаса, голова. Это он — их сын. Да, все было слишком маленьким в тот день, включая и его самого, кроме этих огромных дверей… — Эй, малявка! Что это у тебя? — раздался чей-то писклявый голосок над самым ухом. Томас спешно спрятал фотографию за спину и обернулся на голос. На него смотрел невысокий паренек с кучерявыми темными волосами, упираясь руками в пухлые бочка. — Ничего. Это личное. — Да ладно тебе скрытничать, покажи мне! С этими словами маленький засранец подался вперед и попытался вырвать фотографию из рук Томаса. — Нет! Отдай! Это мое! „Хрясть!“ Фотография порвалась напополам. Томас в растерянности схватил отделившиеся друг от друга половинки и попытался совместить их. Конечно, у него ничего не вышло… Томас посмотрел на все еще улыбающуюся маму и на папу, целующего один единственный локон вьющихся волос, идущий из пустоты и разрыдался. Томас плохо помнил своего отца, но это не мешало ему любить его всем сердцем. Весь его образ был описан мамой Томаса в мельчайших подробностях. Томас знал наверняка, что такие темные локоны у него от отца, а еще от отца ему досталась манера нахмуривать лоб, когда Томас задумывался о чем-то, что его действительно тревожило. А теперь от отца осталось так мало… Фотография… Томас продолжал плакать, когда чья-то маленькая ладошка опустилась на его плечо и над ухом раздалось: — Что случилось? Томас не мог прекратить плакать и лишь сильнее приложил друг к другу оторванные клочки. — Можно, я возьму? — спросил все тот же голос. Томас в панике замотал головой, и тогда его спросили: — Как тебя зовут? — Томас… — прохрипел он. — Приложи кусочки плотнее, Том. И не рассоединяй. <i>„Агглутиум“. Томас продолжал всхлипывать, сжимая в руках целый и невредимый снимок, когда ее детские ручки прижали его к себе и она прошептала: — Тш-ш! Том… Тихо-тихо… Все хорошо». </i> С тех пор много воды утекло, и Чак не один раз извинился за то, что порвал фотографию. Томас больше не злился на него. И со временем Чак лишь больше доказывал, что ближе друзей у Томаса нет… Разве что Тереза… Сейчас, прижимаясь к ее груди, он с трепетом вспомнил о том, как в день их первой встречи она так же прижимала его к себе. — Тереза… я ударил его! … Что я наделал? Девушка заботливо провела рукой по его волосам, пропуская непослушные локоны между тонкими пальцами. — Все хорошо, Том. — Нет, — парень попытался вырваться, но девушка упрямо прижала его к себе, не желая выпускать из путанных объятий. — Я знаю, что это прозвучит неубедительно, но выслушай меня пожалуйста очень внимательно. Парень тихонько шмыгнул носом. — Ньют встречается с Брендой не просто так. Послушай! Я не знаю, что именно стало причиной их отношений, но поверь мне — точно не любовь. Не спрашивай, откуда я это знаю. Просто поверь мне, ладно? — Тер… — тихонько сказал Томас, поднимая на нее свои красные от слез глаза. — Я так тебя люблю… Девушка улыбнулась, будто рассыпая маленькие бисеринки добра и света по всей комнате, и легонько чмокнула его в губы. Томас подумал о том, что кто-то так же целует Терезу, как он целовал Ньюта. И пока он прижимается к ней, кто-то так же мечтает оказаться на его месте. И он подумал о том, что если кто-нибудь сделает ей плохо, то он собственноручно придушит сучонка, кем бы он не был. — Но это еще не все. Скорее всего, а я уверена в этом на все сто процентов, ты не читал объявление, повешенное на втором этаже? Томас беззаботно покачал головой, чуть нахмурившись, заставляя Терезу рассмеяться. — Так вот, идет набор желающих поучаствовать на Рождественском балу. И я беру тебя на свои пробы в музыкальную группу, — глаза девушки блестели неподдельным интересом, и Томас понял, что ей нетерпелось поделиться этой новостью, но… — Я не пойду, Тер… — Это еще что значит, мать тебя дери, Эдисон?! Мне нужна твоя поддержка, гаденыш ты неблагодарный! Значит так, у тебя есть два часа, чтобы привести себя в порядок и быть готовым к выходу в свет, — быстро от тарабанила девушка, а потом заметно смягчившимся голосом добавила, — Я понимаю, почему ты не хочешь никуда идти, но именно поэтому тебе и стоит пойти. Ты не можешь просто запереться в комнате и сделать вид, что из твоей Вселенной вырезали кусок под названием „Ньют“ и тебе все равно! Поверь, гораздо лучше будет, если ты веселый завалишься в группу по подготовке к Рождеству и включишься во что-нибудь. Если он этого не увидит, ты хотя бы сможешь отвлечься на лишний час. Задним умом Томас понимал, насколько его подруга права. Стоило бы тут же согласиться. Да он и рад уже занести одну ногу за порог и начать, как очумелому готовиться к этой вылазке, но было одно НО… Что если Ньют тоже решит пойти туда? … Именно это так тянуло его и так чертовски останавливало… — Том, пожалуйста. И Томас понял, что не может ей отказать. Черт возьми, он только что разревелся, как самая настоящая девчонка, а она, прижимая его к себе, твердила, что все хорошо — какой свиньей надо быть, чтобы после этого отказать ей в такой мелочной просьбе?! — Конечно, Тер. Я пойду с тобой. Тереза снова радостно улыбнулась и вопреки всему, Томас улыбнулся в ответ. — Ну, и какая у нас песня? — с искренним интересом спросил гриффиндорец. Тереза игриво посмотрела на Томаса, и ее губы расплылись в коварной усмешке. — Узнаешь.

***

— Переживаешь? — прошептал Томас на ухо подруге, беспокойно крутящей микрофон в ладонях. — Нет! — слишком резко крикнула она, но потом добавила, — Только если немного. — Эй, все будет хорошо! — ободряюще сжимая плечо подруги, сказал Томас и улыбнулся. — Просто смотри на меня, ладно? Я буду вон там, — Томас ткнул рукой на небольшой рядок, расставленных стульев. — Я буду смотреть лишь на тебя. Когда понадобится помощь, смотри туда. Девушка улыбнулась, и Томас, сжав ее плечо в последний раз, развернулся и потопал к стульям. Казалось, что все страшное позади (для него самого, конечно! Ведь Терезе предстояло спеть перед этой огромной толпой студентов!), но тут рядом на соседний стул опустились та, кого он бы с радостью превратил в жабу! Та, из-за кого начались все эти чертовы неприятности. Та, кого по непонятным причинам не может бросить Ньют. Рука Томаса непроизвольно сжалась на древке волшебной палочки, но тут прозвучал металлический голос. — Тереза Агнес, пройдите пожалуйста на сцену. Сцена, надо признать, была гигантской! И когда тонкая гриффиндорка вышла на нее, сжимая побелевшими пальцами микрофон, она показалась Томасу такой маленькой и беззащитной. Тереза испуганно подняла свои невероятно синие глаза, в поисках Томаса, и выхватив его из толпы, чуть заметно улыбнулась. Томас поднял вверх два больших пальца. — Эта песня… кхм… она посвящается одному человеку. Человеку, который сидит сейчас в зале. И я хочу сказать тебе, — взгляд гриффиндорки скользнул по Томасу и задержался где-то чуть левее. — Просто послушай. Тереза сделала вдох и закрыла глаза*. Свет включен, но тебя нет дома. Твой разум не принадлежит тебе. Твое сердце волнуется, твое тело дрожит. Еще один поцелуй - то, что тебе требуется. Ты не можешь спать, не можешь есть. Несомненно, ты глубоко втянута. У тебя пересыхает в горле, ты не можешь дышать. Еще один поцелуй - все, что тебе необходимо. Ее тихий вкрадчивый голос, отражаясь от стен, наполнял собой это огромное пустое пространство, вызывая мурашки. Томас и забыл, как красиво Тереза пела… Последний раз она пела при нем после расставания со своим бойфрендом, когда мыла окна. Томас спросил ее, почему она не использует магию, и она ответила, что так остается меньше шансов на лишние мысли. Стоило ее последнему слову отзвучать, ненадолго повиснув в воздухе, как акапелла превратилось в настоящую песню. Вдалеке послышалось приятное звучание арфы, и музыка наполнила собой то, что не смог охватить ее голос. О-о, тебе нравится думать, что ты умеешь устоять перед этим, о, да. Правдивее будет сказать, что тебе этого не хватает. Знаешь, ты будешь вынуждена посмотреть правде в глаза, у тебя любовная зависимость. Ты видишь знаки, но не можешь их прочесть, Ты мчишься на другой скорости. Твое сердце бьется ускоренным маршем. Еще один поцелуй, и ты станешь моей. Все мысли об одном, тебя не спасти. Забвение - все, чего ты жаждешь, Если для тебя осталось немного. Тебя не волнует, если так. О-о, тебе нравится думать, что ты умеешь устоять перед этим, о, да. Правдивее будет сказать, что тебе этого не хватает. Знаешь, ты будешь вынуждена посмотреть правде в глаза, у тебя любовная зависимость. Тебе стоит посмотреть правде в глаза, у тебя любовная зависимость. Свет включен, но тебя нет дома. Твоя воля тебе не принадлежит. Твое сердце волнуется, твои зубы стиснуты. Еще один поцелуй, и ты станешь моей. О-о, тебе нравится думать, что ты умеешь устоять перед этим, о, да. Правдивее будет сказать, что тебе этого не хватает. Знаешь, ты будешь вынуждена посмотреть правде в глаза, у тебя любовная зависимость. Тебе стоит посмотреть правде в глаза, у тебя любовная зависимость. Все, о чем мог думать Томас, пока она пела, это Ньют. Как же это глупо! И как же это смешно, что песня может заставить что-то в тебе переворачиваться снова и снова, заставляя вспоминать о его губах, его руках… О нем самом. О том, как он мог приложить ладонь ко рту, если о чем-то задумывался. О том, как лежат его волосы. О том, что от него так приятно пахнет чем-то знакомым… Вспоминать совершенно не нужные никому подробности. Не нужные никому, кроме него. Томас нервно стучал по подлокотнику стула, думая о том, как же легко сейчас просто сорваться и прибежать к нему. Ничего не объясняя. А зачем? Поцелуи порой красноречивее слов. Томас вскочил со стула, когда отзвучало последнее слово Терезы, с дрожью повисшее в воздухе, и вокруг зазвучали овации, оглушая гриффиндорца, и на секунду выбивая его из своих раздумий. Рядом с ним так же стояли люди и во все свои силы били ладонью о ладонь. Кто-то выкрикивал „браво“ или „на бис“, откуда-то раздавался свист. Тереза радостно улыбалась, глядя на Томаса, и он снова показал ей два больших пальца и с еще большим участием, чем все остальные забил в ладоши. Тереза снова посмотрела куда-то влево, и Томас увидел как на ее щеках заиграл стыдливый румянец. Томас обернулся, ведомый взглядом Терезы и увидел Бренду, как-то странно вжавшуюся в стул. Сейчас она не выглядела так уверенно, как обычно. Скорее, наоборот. Ее взгляд был расфокусирован, а руки плотно сжимали подлокотники, как пару секунд назад у Томаса. „Да неужели, ты влюбилась в него? Что же вас связывает?! …“ — пронеслось в голове у Томаса. Реакция слизеринки очень сильно зацепила его. Хотелось пнуть ближайший к нему стул или, что еще лучше, схватить Бренду за ворот черной футболки и, притянув к себе, сказать: — Не смей думать о нем даже минуты! Не смей! Не смей! Не смей! Бренда, будто прочитав мысли Томаса, резко встряхнула головой и подняла взгляд на сцену. Это было так странно… Так чертовски странно… Что-то было знакомое в том, как Бренда посмотрела на его лучшую подругу. Было что-то близкое в том, как его подруга долго не отводила взгляд. „Не может этого быть!“ — мысленно удивился Томас, набирая в легкие побольше воздуха и еще не понимая, смеяться ему или плакать. „Тереза?“ „Да, Том?“ — медленно отозвалась девушка, не отводя взгляда, от стоящей рядом с ним Бренды. „Тебе не кажется, что нам стоит поговорить?“ „Том…“ „…“ „Помнишь, я сказала тебе о том, что ты мне еще поможешь?“ „…“ „Я кажется влюбилась, Том“.