Слишком разные

За окном беспорядочно кружил снег, а радостный звон бубенцов оповещал о кануне Рождества! Эх… Какое замечательное время Рождество, не правда ли? Веселый смех наполняет Хогвартс с утра и до самой ночи, огромная пушистая елка стоит посередь Большого зала, уже украшенная всевозможными игрушками и яркими огоньками, а вокруг то и дело снуют эльфы-домовики с разноцветными открыткам и лакричными палочками, разнося рождественскую почту. И во всей этой предпраздничной суете, где-то между улыбающимися лицами слизеринки и гриффиндорки, торчит недовольное лицо Томаса, который «плевать хотел на это сраное Рождество, ясно?» — Том, ты должен помочь нам с Брендой выбрать платья на Рождественский бал, — проворковала Тереза, хватая Томаса под руку. — Почему бы вам не сделать это самим? — попытался возразить Томас, но Бренда тут же отзеркалила движение гриффиндорки, и Томас оказался зажатым между девушками, при том держа их под руки. — Потому что, — вставила Бренда (она в последнее время часто влезала в разговоры), — кое-кому нужно поменьше думать о блондинках! — Тереза, пусть она не лезет ко мне! — Ладно тебе, Брень! Будь с ним помягче, — перекинув голову вперед, попросила Тереза, и ее вязаная шапочка чуть съехала на лоб. Бренда весело рассмеялась и звонко поцеловала Томаса в щеку, оставляя на смуглой коже красный отпечаток. — Не серчай на меня, Чайник. — ЭТО ЕЩЕ ЧТО ЗА НАХЕР?! — резко остановившись, прокричала Тереза, пытаясь заглушить вой метели. — Ты же сама сказала мне, чтобы я была помягче с этим убогим. — Так все! Мне это надоело! — взорвался Томас, высвобождаясь из ручных пут. — Я иду назад. К черту ваши платья, ясно? — Том! … — Все! Гриффиндорец резко развернулся и пошагал обратно в сторону замка. — Чайник! А на Бал ты идешь? — сложив руки рупором около рта, прокричала ему вслед Бренда. Томас решил не оборачиваться. К черту этих девчонок! «Том, Ньют точно придет…» — сделала жалкую попытку Тереза. «Отстань, Тер! Это…» —, но он так и не смог закончить. Ветер со снегом хлестали гриффинорца по щекам, пока он пробирался к Хогвартсу. «У меня даже костюма нет», — грустно подумал Томас.

***

— ПРАЗДНИЧНАЯ ПОЧТА!!! — препротивным голосом проорал маленький домовик, оттолкнув блондина в сторону. — ЕСТЬ ТУТ ИСААК НЬЮТОН? ИСААК НЬЮТОН?! — Я здесь, — недовольно отозвался Ньют, потирая ушибленное бедро и добавил, — Просто Ньют. — А ЗДЕСЬ НАПИСАНО ИСААК! — все так же громко прокричал домовик, и рождественский колпак глупо звякнул в такт его подрагивающей голове, когда он склонился над этикеткой. — Да давай ты его уже сюда! — начиная раздражаться, протянул Ньют руку к свертку сверкающей бумаги, но домовик резво отскочил в сторону и начал лающе смеяться. — ПОДОЖДИ, ИСААК! К ТВОЕМУ ПОДАРКУ ПРИЛАГАЕТСЯ РОЖДЕСТВЕНСКАЯ ПЕСНЯ, — домовик громко откашлялся, — ЛЮБОВНАЯ БАЛЛАДА! — Нет, нет!!! — попробовал возразить Ньют, — Не надо баллад, пожалуйста! Но было уже поздно. Домовик развернул невесть откуда взявшийся пергаментный свиток и, по-свойски обхватив Ньюта за руку, точно старого друга за кружечкой эля, запел самую ужасную песню, какую только можно, совершенно не сбавляя своей оглушительной громкости: ЗАНУДА МИЛАЯ МОЯ! Я ЗНАЮ, ЛЮБИШЬ ТЫ МЕНЯ! И ИМЯ НЕЖНОЕ «ИСААК» Я ГРОМКО ПОВТОРЯЮ! КАК БЕЗ ТЕБЯ Я ТОЛЬКО ЖИЛ?! СВОИ КРОССОВКИ КАК НОСИЛ?! И ВОЛОСЫ СВОИ Я КАК УКЛАДЫВАЛ, НЕ ЗНАЮ! ПУСКАЙ, ТЫ - ГЕЙ, ТАК ВЕСЕЛЕЙ И ПУСТЬ УЖ ИЗ ВСЕЛЕННОЙ ВСЕЙ ПОСМЕЛ ТЫ ВЫБРАТЬ НЕ МЕНЯ — Я ДАЖЕ НЕ В ОБИДЕ! ТЫ СЛОВНО В ГОЛОДЕ ЕДА, И ШИЗАНУТЕЕ ТЕБЯ ПРИЗНАЮСЬ ЧЕСТНО, НИКОГДА Я НИКОГО НЕ ВИДЕЛ! МНЕ БЕЗ ТЕБЯ ВСЕГДА ТОСКА! КАК БУДТО НЕ НАЙТИ НОСКА, И В КОМНАТЕ МОЕЙ ПУСТОЙ И ХОЛОДНО, И ТИХО! О, НЬЮТ! ПРЕКРАСНЫЙ ИЗ ЛЮДЕЙ! НА СВЕТЕ НЕТ ТЕБЯ МИЛЕЙ! И СЕКСУАЛЬНЕЕ ТЕБЯ ОДИН ЛИШЬ ТОЛЬКО МИНХО! И ЧТО, ЧТО С ТОМАСОМ НИКАК? ОН ПРОСТО ШИЗНУТЫЙ ДУРАК! ТВОЙ ПАПА ДУМАЕТ: ОН — КЛАНК, И СНЕЙП НЕ ОДОБРЯЕТ! ЗАТО ТЕБЯ ПОЗДРАВИТЬ РАД ВЛЮБЛЕННЫЙ СКРОМНЫЙ АЗИАТ! ФУТБОЛКУ ОН ТВОЮ НАДЕЛ И ПО ТЕБЕ СКУЧАЕТ! Домовик окончил пение, противно растягивая это чертово «скучает» на самый высокий лад, а после, шмыгнув носом, выпустил руку Ньюта и протянул ему сверток зеленой бумаги. — ДЕРЖИ, ИСААК! Ньют, проклиная все на свете, выдернул подарок из рук домовика и нервно разорвал зеленоватую обертку. Внутри была маленькая брошюрка и небольших размеров коробочка, перетянутая атласной лентой. Ньют взял бумажку, на которой был изображен подросток, шагающий по серой улице с нависшей над головой радугой, боязненно озирающийся по сторонам. Надпись на брошюре гласила: КАК ПРИЗНАТЬСЯ СВОИМ РОДИТЕЛЯМ, ЧТО ТЫ ГЕЙ? «ВЫЙТИ ИЗ ШКАФА» НА РАЗ-ДВА-ТРИ! Блондин закатил глаза и, засунув брошюру обратно в упаковку, достал маленькую коробочку и с любопытством покрутил ее в руках. Она была настолько легкой, что Ньют подумал, что это очередной прикол в стиле Минхо, ведь азиат вполне мог выкинуть что-то вроде: «Эй, а почему бы не опозорить лучшего друга, подарив ему Рожественскую балладу посреди коридора? Гениально! А еще можно ему пустую коробку подарить!» Поэтому, приоткрыв маленькую крышечку, он был удивлен, увидев там маленький аккуратный медиатор, с выгравированной изумрудной змейкой и клочок бумаги, с надписью: «Я правда старался!» — Идиот! — улыбнувшись, сказал Ньют, убирая медиатор обратно в коробочку, и пошагал готовиться к Рождественскому балу. За это даже балладу простить можно… Почти.

***

— Да успокойся ты уже! Придет твой любимый! Никуда он не денется, уж поверь мне! Как он сможет пропустить наше выступление? — сказал Минхо, положив руку на плечо друга. Ньют слегка вздрогнул, выпуская из пальцев легкую материю невидимости, служившую заграждением между сценой и закулисьем и грустно ответил: — Думаю, сможет. — Ну если ты НАСТОЛЬКО в себе сомневаешься, то подумай о том, что у него подружка сегодня петь здесь будет! Ньют тяжело выдохнул и покачал головой. — Все так… запутанно. И я… — вдох — запутался. — Гениально! Мой тебе совет, — Минхо похлопал друга по плечу и усмехнулся, — никогда не пиши книг. С твоим сегодняшним красноречием их будет читать один только Томас! — Да пошел ты! — улыбнулся Ньют. Минхо подмигнул другу. — Песня твоя готова? — Да, — немного волнуясь, ответил Ньют, перекинув гитарный гриф из одной руки в другую. — Слушай, мне кажется, я не смогу. — Так! Слышать ничего не хочу! — сказал Минхо, зажимая уши руками. — Но… — Нет! — Я… — Все! — Да Ми… - НИЧЕГО НЕ СЛЫШУ! ИДИ НА ХЕР! ЛЯ-ЛЯ-ЛЯ-ЛЯ-ЛЯ! — Какой же ты идиот! — рассмеялся Ньют, толкая Минхо в бок. Азиат улыбнулся в ответ и, твердо посмотрев в глаза блондина, сказал: — Да придет он. Не может не прийти. Ньют еще раз отогнул край тонкой ткани, разделявшей веселящуюся толпу с выступающими, и, нигде не увидев знакомой темной макушки, выпустил материю из непослушных пальцев.

***

Быть или не быть — разве это вопрос? Идти или не идти — вот это РЕАЛЬНЫЙ вопрос! Томас мерил беспокойными шагами комнату, нервно поглядывая на часы. «Тереза сразу пойдет на Бал. Там она и переоденется к выступлению». Шаг, шаг, шаг. «Я вроде обещал, что приду. Или не обещал?» Шаг, шаг, шаг. «Что же я за друг такой! Чак уже полчаса назад ушел». Шаг, шаг, шаг. «Что же мне делать?» Шаг. Шаг. Шаг. «Думай, Чайник!» Шаг. Шаг. ШАГ! «Как же тут душно! Как же…» Шаг. Дверь. Шаг. Ступеньки. Шаг. Шаг. Шаг. «Бежать! Мне нужно…» Шаг. Шаг. Все быстрее и быстрее. «Почему я ничего не слышу?» Паника. Шаг. Быстрее. Главные двери. «Скорее! Наружу!» Томас выбежал на улицу и пустился бежать по свежевыпавшему снегу. Он все бежал вперед, пока отдаленные звуки музыки окончательно не поглотились тишиной. Томас согнулся пополам и сделал рваный глоток воздуха. Восстановив дыхание, он распрямился и посмотрел вокруг себя. Темное озеро уже покрылось ледяной корочкой, а стоящее рядом дерево прогибалось под тяжестью выпавшего снега. Томас сделал пару неуверенных шагов вперед и остановился. В голове что-то вспыхнуло ярким огоньком. Ньют. «Его глаза закрыты, а губы изогнуты в полуулыбке, точно он осознает, как прекрасен именно сейчас. В его позе нет стеснения и зажатости, которая была тогда в самом Томасе». Тогда гриффиндорец совсем не понимал его. Но сейчас, вспоминая о такой далекой прогулке у озера, Томас вдруг понял. Все звезды, даже самые маленькие и незаметные, вдруг сложились в одно созвездие позволяя наконец-то рассмотреть себя. Он не из тех, кто сначала прыгает в озеро, а потом думает о последствиях. Ньют продумывает все до мельчайших деталей. Ни один его шаг, взмах рукой или слово не может быть чем-то необдуманным. Он не Томас. Он всегда думает о последствиях. И вот, посреди зимнего, подернутого первой льдинкой озера, Томас почувствовал себя идиотом. Он почувствовал себя так ужасно, что захотелось ударить самого себя о дерево, а потом весь шум в ушах вдруг прошел, оставляя за собой ясность и непоколебимую уверенность. Так просто! Мерлин, как же все просто! «Мне надо вернуться».

***

— А сейчас, для разбавления вашего вечера и просто для душевного спокойствия, перед вами выступят несколько студентов! Так встретьте же их такими громкими аплодисментами, чтобы даже маглы услышали! — объявил радостный женский голос, за которым тут же последовали продолжительные и громогласные овации. — Ты готова? — тихонько шепнула Бренда, уставившись перед собой. — Наверно, — так же тихо отозвалась Тереза, сжимая руку стоящей рядом девушки. — Я в тебе ни на секундочку не сомневаюсь, — мягко отозвалась слизеринка. — Ты поешь, как чертов ангел! Тереза издала нервный смешок. — Только на платье мое не наступи. Убью. — Договорились. Три. Два. Один. Занавес.

***

Он бежал изо всех сил, часто вдыхая и выдыхая через рот морозный воздух. «Только бы успеть! Лишь бы не опоздать!» Когда Томас с одного сильного толчка распахнул тяжелые дубовые двери, где-то вдалеке раздалось: -…встретьте же их такими громкими аплодисментами, чтобы даже маглы услышали! Успел! Должен! Томас с новыми силами рванул в Главный Зал, когда оттуда послышалась веселая музыкальная трель, сопровождаемая барабанным перестуком. Быстрее! Он вбежал в зал, когда Бренда направила кончик волшебной палочки на свое горло и, сказав «Сонорус», начала петь*: Я приколола записку на угол кровати Со словами, что нельзя повторять вчерашних ошибок, В случае с тобой я только их и совершаю, Я вижу только хорошее, у меня избирательная память! Ах, как я себя чувствую рядом с ней, она Мной завладела, Я никогда не встречала такого особенного человека. О, и снова все сначала, Теперь ты — часть меня, ты — моя половинка! И куда бы ты ни пошла, я пойду следом, следом, следом… Бренда кокетливо покачивала бедрами в такт раздающейся по всему залу музыке и искоса поглядывала на Терезу, с усилием сжимавшую краешек голубоватого платья. Тереза выглядела очаровательно, но взгляд Томаса был прикован не к ней. И даже не к Бренде, которая с помощью своего голоса и пленительных строк пыталась заигрывать с Терезой на сцене. Среди всего, что было вокруг, среди лишней для глаз шелухи, Томас сразу увидел его. Ньют стоял чуть левее от пританцовывающей Бренды, наигрывая заводящую мелодию на гитаре. Взгляд его был опущен на гриф гитары, а пальцы с невероятной быстротой и точностью перепрыгивали с лада на лад. Все, что мог делать Томас — это смотреть на печального блондина, играющего веселую мелодию, и до краешка его сознания долетали отдаленные слова, заставляя сердце стучать немного громче. Не помню, что должна тебя забыть! Я все время забываю, что должна тебя отпустить, Но когда ты смотришь на меня, я помню лишь Наши поцелуи под лунным светом, Я не помню, что должна тебя забыть! Бренда, обойдя Терезу со спины, игриво коснулась ее бедра своим обнаженным бедром и обольстительно улыбнулась. Гриффиндорка проводила ее взглядом, а потом, широко распахнув, лучащиеся счастьем синие глаза, начала петь: Я снова возвращаюсь, Спрыгиваю с поезда прямо к ней в постель, Повторяя вчерашние ошибки, Пытаюсь убедить себя: «Не забывай, Ты видишь лишь хорошее, У тебя избирательная память!» То, как я чувствую себя с ней, То, какие чувства она мне дарит, Кажется, я никогда не вела себя так глупо, О, и снова все сначала, Она — часть меня, она — моя половинка, И куда бы она ни пошла, я иду следом, следом, следом… Тереза улыбнулась, глядя на Бренду и сделала уверенный шаг в ее сторону. Не помню, что должна тебя забыть! Я все время забываю, что должна тебя отпустить, Но когда ты смотришь на меня, я помню лишь Наши поцелуи под лунным светом, Я не помню, что должна тебя забыть! Томас видел, как Тереза берет Бренду за руку и поет только для нее. Для нее одной. Но почему же у него… Нет! У них не может быть все так просто?! И он с новой грустью отвел взгляд от счастливой пары. Тут он заметил Минхо, мерно выстукивающего ритм на барабанах. А потом снова посмотрел на Ньюта. Его пальцы все с той же математической точность бегали от лада до лада, но взгляд его был расфокусирован. Но когда ты смотришь на меня, я помню лишь Наши поцелуи под лунным светом Ньют помнил. Перед его глазами, быстро сменяя одна другую, проносились картинки. В них не было никакой упорядоченности. Пальцы. Губы. Ключицы. Поцелуи. Его широко распахнутые темные глаза. Непослушные темные пряди. Капли воды, сбегающие вниз по напряженному животу. Следы, оставляемые на смуглой коже. Стоп! Хватит, Ньют! И снова… Блондин встряхнул головой, будто избавляясь от назойливых воспоминаний, чуть сбивая звучание аккорда, но за шквалом аплодисментов, этого никто не заметил. Почти никто. Томас видел, что что-то не так, но не решался подойти ближе. «Сейчас он уйдет со сцены. Что мне делать?» — его уверенность дотлевала, как недокуренная сигарета. Но случилось нечто странное. Томас никак не ожидал, что увидит, как Минхо поднесет один высокий, словно барный, стул и поставит его посередине, а потом, кивнув Ньюту, спустится со сцены, оставляя блондина в одиночестве. Свет вокруг вдруг стал затихать, оставаясь лишь на том крохотном островке, где стоял стул и микрофонная стойка. Кто-то присвистнул, когда Ньют, покачивая бедрами, направился к стойке и водрузил туда микрофон. Так обычно. Он неспеша сел на стул и закинул ногу на ногу. Но его неторопливость скорее завораживала, а не раздражала. Томас сам не заметил, как сделал несколько шагов вперед, пытаясь приблизиться к блондину. Ньют пару раз стукнул пальцами по микрофону, проверяя его готовность. — Раз-раз… Я… эм… Сейчас я хочу исполнить одну песню… Я… черт, я немного волнуюсь! — рассмеялся Ньют в микрофон, заставляя девчонок, стоящих огромной толпой около сцены, умиленно улыбнуться. — Это… это на самом деле очень важно для меня. Я бы хотел ее посвятить одному человеку. Особенному человеку, — его взгляд в надежде заметался по множеству лиц, а потом мгновенно потух, — Которого, видимо, даже нет в этом зале! — слова прозвучали с неприкрытым разочарованием. — Черт! … Тогда… Это не важно! Тогда… я просто сыграю ее, ладно? Несколько человек в зале взволнованно закивали, не смея произнести ничего вслух. Все будто вдруг поняли, что перед ними сейчас раскрывается нечто личное. Они стали свидетелями чей-то оголенной души. Никто не хотел мешать ему. Томас сделал еще пару шагов вперед. Откуда-то из глубины, из этой чарующей темноты раздался мягкий звук четырех фортепианных нот. Ньют ласково пробежался пальцами по струнам, словно пробуя звучание на слух, а потом запел**: Если я произнесу это очень медленно, если постараюсь изо всех сил Донести самую суть, дорогой, что моё сердце принадлежит тебе — Тогда вот, я скажу тебе всё, что ты и так знаешь. Его взгляд стал отреченным, пальцы уверенно перебирали струны. Томас смотрел только на него и шел вперед. Шаг. Шаг. Шаг. Если ты любишь меня всем своим сердцем, Если ты любишь меня, Я сделаю тебя звездой своей вселенной. Тебе даже не придётся ходить на работу — Ты будешь каждый день Освещать своим светом мою жизнь. Если я произнесу это очень медленно, если я возьму тебя за руку. Если ты приглядишься, мой любимый, Ты, возможно, поймёшь… Тогда вот, я скажу тебе всё, что ты и так знаешь. Если ты любишь меня всем своим сердцем, Если ты любишь меня, Я сделаю тебя звездой своей вселенной. Тебе даже не придётся ходить на работу — Ты будешь каждый день Освещать своим светом мою жизнь. Тогда вот, я скажу тебе всё, что ты и так знаешь. Томас не помнил, как именно он оказался у сцены, но он стоял там, в темноте и смотрел только на Ньюта, ласково перебирающего струны. И все вдруг стало совершенно неважным! Все! Ничто уже не могло убить в нем этого странного ощущения. Что-то ожило в нем: возродилось, словно феникс из пепла. И он понял, что готов попробовать снова. Он понял, что должен сказать ему. Он не имеет права скрывать это. Даже на секунду. Последнее слово Ньюта все еще висело в тишине, когда Томас вскочил на сцену и в спешке рухнул на колени рядом с микрофонной стойкой. Блондин вздрогнул от внезапного громкого звука и широко распахнул глаза, но Томас не дал ему ничего сказать. -ЯЛЮБЛЮТЕБЯ! — сбивчиво полупрошептал-полувыкрикнул он, накрывая губы блондина своими. Руки Томаса дрожали, когда Ньют наконец-то притянул его к себе. Это был требовательный поцелуй. Такой поцелуй, которым Томас говорил: «Ты - мой, а я — твой». Такой поцелуй, в котором Ньют вторил Томасу, выдыхая последнее: «Твой…» Оторвавшись от пленительных губ, Томас все вдыхал и вдыхал этот знакомый запах, пытаясь впитать его каждой клеточкой. И не было никого кроме, когда Томас смотрел в эти темные, распахнутые словно у ребенка глаза. Он будто вглядывался в частицу Вселенной, собираясь повторить то, что было уже сказано, но не так — в спешке, когда в гробовой тишине раздалось ледяное: — Эдисон. В мой кабинет. Живо.