Of Sand and Snow

Оберин просидел вечность. Багряное море вина в его кубке штормило, подобно мыслям в голове: его взгляд упрямо уперся в стену впереди. Он думал о Лианне, об их браке, о том, что начавшаяся война может запросто нарушить их и без того хрупкий мир. Она уже потеряла отца и старшего брата, и Оберин знал, до него доходили слухи, что Безумный король не насытился двумя Старками, ему надо было проглотить всю стаю. Случись что с Эддардом и Бендженом, его жена бы сломалась. Нет, она была сильной. Сильнее, чем он полагал, но под железной сталью тела билось мягкое, нежное и любящее сердце: оно не сможет пережить гибель семьи. Оберин знал, что надо делать. Вздохнув, он влил в себя остатки вина и встал. Затуманенный разум начал рисовать картины настолько разные, но всегда с одним исходом: поломанная, побитая душа Лианны твердеет и холодеет, оставляя только оболочку, бренность, полную ненависти и яда, опасней любой дорнийской змеи. Такого он не хотел. Оберин не любил Лианну, но он не был бессердечным. Он по-настоящему заботился о ней, пусть и никогда не признавался себе в этом; его дочери полюбили ее как мать, даже Доран с Элией приняли ее в семью. Оберин знал, что Доран готовил Лианне место в его Совете, которое при их покойной матушке занимал дядя Ливен, прежде чем надел белый плащ – ей оставалось лишь повзрослеть. Все это могло разрушиться гнусным словом безумца. Он снова вспомнил о живых сыновьях Рикарда. Пока живых. Посеребренный кубок тотчас же полетел в стену, и Оберину оставалось смотреть, как осыпаются куски стекла; если погибнут Эддард и Бенджен, ему придется собирать осколки разбитой жизни Лианны. Дрожа всем телом неизвестно от чего, он рывком вытащил чистую рубаху и натянул через голову. Его движения были быстрые, порывистые; Оберин уверенной поступью шагал к солярию Дорана. Он остановился: дверь была чуть притворена, а за ней слышался заливистый смех племянницы. Змей прикрыл глаза, считая до десяти, пытаясь думать о том, что его успокаивает: чувства стоит взять под контроль, для Арианны он всегда останется любящим и очаровывающим дядей. Доран сидел за своим столом, а маленькая принцесса уютно устроилась у него на коленях и тянула ручки к черному обсидиановому дракону. На подушках расположились Мелларио с Квентином, который увлеченно гулил. Лишь стоило Дорану взглянуть на брата, его губы сжались в тонкую нить, взгляд потерял мягкость. Он коротко выдохнул и обратился к Арианне: – Почему бы вам с матушкой не отвести Квентина к бассейну, м? – Доран быстро коснулся губами ее смуглого лба. – Нам с твоим дядей нужно поговорить. Арианна согласно кивнула и проворно слезла с коленей отца, спеша к матери. В глубоких глазах Мелларио застыли несвойственные ей серьезность и хмурость. Она еще несколько мгновений задержалась в дверях, прежде чем покинуть солярий. Оберин, не желая, чтобы разговор был подслушан, поспешно закрыл двери. – Я… – начал он, но Доран остановил его жестом. – Ты здесь потому, что волнуешься о лорде Эддарде и лорде Бенджене. О том, что с ними может сделать Эйерис. Оберин раздраженно хмыкнул и опустился в кресло напротив брата. – Ты проницателен. Совсем как мать. – Мне не нужно быть проницательным, чтобы понять, что ты беспокоишься за Лианну. И ты не единственный, кто заботится о ней, братец. – И все же, несмотря на нашу заботу, мы ничего не можем сделать. Доран, шумно выдохнув, откинулся на спинку кресла и устремил на собеседника прямой уверенный взгляд. – Сейчас любые наши действия будут расценены как измена или желание начать войну, а может и то, и другое. Это поставит под угрозу жизни Элии и ее детей. – Он грозно посмотрел на брата. – Скажи мне, я должен защитить сестру, что от нашей плоти и крови? Оберин взорвался гневом: – Лианна имеет право называться семьей, как и… – Я не говорю, что это не так, – ровно сказал Доран; сейчас он был для Оберина не столько старшим братом, сколько принцем Дорна. – Не стоит переиначивать мои слова. Я забочусь о волчонке, я беспокоюсь за нее, но я принц Дорна, и я не могу думать только о ней. Если начнется война, Элия и ее дети будут заложниками в Королевской Гавани, наши люди пострадают, многих ждет смерть. Я должен обдумать каждый шаг, прежде чем сделать его. – О, брат, из твоих речей следует, что мы ничего не можем сделать. – Оберин, – только и смог сказать Доран. Он не мог остановить поток гневливых слов, только Элия знала, как успокоить брата. – Как я могу принять то, что моя жена страдает и будет продолжать страдать, но все, что мы можем сделать – это, побери Иной, смотреть! – Он вскочил на ноги, с силой сжимая кулаки. – Должно же быть что-то… – Сядь, Оберин. – Мы не можем бездействовать, пока Безумный король… – Я сказал, сядь, Оберин! Ему пришлось сесть. Доран уже давно не выходил из себя; он нервно провел рукой по лицу, успокаиваясь. – Я скажу это лишь единожды, поэтому внимай, братец. – Он старался уравновесить чувства, но Оберин видел, как в темных глазах Дорана плещется огонь, угрожая вылиться за пределы радужки. – Если ты сделаешь хоть что-то, каким ли то ни было образом касающееся дома Таргариенов или короля Эйериса, то я лично позабочусь о том, чтобы тебя заперли в Башне Копья до самой его смерти. Ты понял, Оберин? Молчание брата не устроило Дорана, и тот с силой стукнул кулаком по подлокотнику своего кресла. – Я спросил, ты меня понял, Оберин? Тот зло скрипнул зубами и сжал кулаки так, что костяшки пальцев побледнели. Они так и сидели, вперив друг в друга гневные взгляды, что казалось, будто вечность прошла быстрее, прежде чем Оберин медленно кивнул: – Я понял, – прошипел он, и цветастым вихрем покинул солярий, нарочно хлопнув дверью с такой силой, что проходящая мимо служанка даже охнула от неожиданности. Когда он дошел до внутреннего двора, его настроение все еще оставалось паршивым, но приятный звон стали вытянул его из собственных мыслей. Лианна атаковала – ее меч и копье Обары сошлись вверху, ярко блестя на солнце. Все было совсем как обычно, как будто день назад ворон не принес им то письмо. Оберин подпер плечом одну из мраморных колонн. Лианна сильная. И ее сила продолжала расти – обнимала, окутывала с ног до головы, не позволяя всей той боли и горю овладеть ей. Он улыбался, глядя на спарринг: смеясь, Обара двигалась быстро и грациозно, совсем как змейка, Лианна же преследовала свою добычу, как настоящая волчица. И в это самое мгновение впору было бы забыть обо всем: смерти, боли, надвигающейся войне и тьме, грозившей сокрушить все королевство. Лианна развернулась, блокируя удар Обары, и Оберин поймал ее взгляд. Это продолжалось одно мгновение, не больше, но в это самое мгновение Оберин почувствовал куда большее единение с женой, чем тогда, в постели. Он буквально не мог отвести взгляд – Лианна, танцуя, увернулась от копья Обары и схватила его за древко, показывая девочке, что удары вслепую опасны и неточны. Оберин почувствовал, как кто-то легонько теребит его тунику. Он посмотрел себе под ноги и увидел Тиену, которая смотрела на него плошками своих голубых глаз. – Здравствуй, дорогая, – тихо проговорил Оберин и пропустил между пальцев ее мягкие волосы. Он знал, чего хочет Тиена, когда тянет к нему ладошки, и поднял ее на руки, роняя смешок. Она обхватила его за шею и посмотрела в глаза, слишком пристально для ребенка. – Что такое, милая? Тиена прикусила губу: – Папа, ты можешь сделать так, чтобы мама не грустила? Оберин всегда знал, что его младшая дочь очень проницательна. Он как-то грустно улыбнулся и коснулся виска Тиены сухими губами. – Не знаю, могу ли я что-то сделать, дорогая, – тихо сказал он. – Некоторой печали нужно время, чтобы уйти. Тиена совсем не по-детски нахмурилась – ей точно не понравился ответ. Она посмотрела на Лианну, а затем снова повернулась к отцу. – Но ты попробуешь? Улыбка потеплела на губах Оберина, он сильнее стиснул дочь в объятьях. – Конечно. Я попробую. Тиена расцвела, захохотала и звонко чмокнула его в щеку, прежде чем он снова поставил ее на землю – она тут же помчалась к Обаре. Они с Лианной уже закончили спарринг, и теперь Нимерия внимательно рассматривала один из ее сломанных кинжалов. Лианна трепетно, по-матерински погладила ее по плечу. Неожиданно Лиа подняла голову и снова столкнулась с взглядом Оберина, но ненадолго – почти тут же стушевалась и отвернулась. Часть его, та же самая часть, которая настояла на том, чтобы его дочери воспитывались здесь, с ним, настаивала, требовала, чтобы он поговорил с Лианной немедля. Оберин не хотел, чтобы они только делили постель. Он хотел, чтобы она знала, что может прийти к нему, рассказать о своих опасениях, сомнениях и страхах, открыться ему. Он желал быть с ней и в горе, и в радости, как и положено мужу и жене. Но он не двигался. Не протянул руку, не послушал разум и сердце. Оберин медленно развернулся и ушел.