Of Sand and Snow

Едва Лианне удалось ускользнуть от братьев и от своей нежеланной няньки, она тотчас этим воспользовалась. Ушла так далеко от ристалища и людского гомона, как только могла, не садясь при том в седло – иначе, чего доброго, помчалась бы прямиком в Винтерфелл. Под сенью старого дуба она опустилась наземь, стиснув в руках венок. Нежные лепестки ласкали ее пальцы. Ей хотелось разорвать его в клочья. Королева любви и красоты. От одной этой мысли ее тянуло на смех. Что она смыслила в любви? Что знала о красоте? Красотою Лианне виделся добрый клинок, удобно ложащийся в ладонь, или туго натянутый лук. А любовь... О, она любила своих братьев, в том не было сомнений. Но что знала она о той любви, какую делили меж собой ее отец и мать? О любви, что и поныне не позволяла лорду Рикарду взять другую жену? Нет. Нет, не была она никакой королевой любви и красоты. Так подобало звать иных девушек. Тех, что носят шелк и кружева, вышивают у окна и мечтают о том, как бы выйти замуж за знатного лорда, родить ему детей да править его замком. Лианна брезгливо сморщила нос. Это не про нее. Пальцы ее медленно перебирали голубые лепестки, и она уже почти решилась швырнуть венок прочь, когда тишину вспорол чей-то негромкий кашель. Это был Хоуленд. – Я... я не... Слова не шли с языка, и она зарычала от досады. Сперва Оберин. Теперь это. Слишком многое навалилось разом. Хоуленд тихо опустился рядом, глядя, как она терзает тонкие стебли. – Ты его погубишь, – мягко заметил он. Лианна вспыхнула и швырнула венок наземь. – Плевать! – выпалила она и уставилась на зимние розы так яростно, будто могла одним взглядом заставить их увянуть. Или заставить принца Рейгара никогда не возлагать этот венок ей на колени. – Я не просила об этом. И не хочу этого! – Хорошо-хорошо, – поспешно проговорил Хоуленд, бережно поднимая венок с земли. – Просто... должно быть, принц решил, что ты этого достойна. Я к тому, что... ну... если уж сам кронпринц счел тебя королевой любви и красоты, тогда... может статься... Ай! Лианна! Хватит! Она отвесила ему несколько шлепков, метя по затылку, Хоуленд дернулся в сторону, пытаясь уклониться. Лианна подалась следом слишком резко и тут же растянулась в траве. – Глупость, – пробормотала она. Взъерошив саднящий затылок, он перевел взгляд с венка на нее. – Твой отец насилу удерживает Брандона, – сказал он после недолгого молчания. – Он рвется вызвать принца на поединок. Думает, все это – уловка, чтобы опорочить тебя еще пуще. Лианна презрительно фыркнула. – Сомневаюсь, что у кронпринца на уме было дурное. – Лорд Рикард сказал Брандону то же самое. Она не сдержала короткого смешка, втайне торжествуя: хоть кто-то наконец понял, что не всякая беда случается по ее вине. – А что сказал Нед? Хоуленд пожал плечами. – Ничего. Он молчун, лорд Эддард. Всегда таким был. Угадать мысли Неда всегда было непросто – недаром его прозвали Тихим Волком. И все же она никак не могла представить, чтобы Нед, подобно Брандону, втайне мечтал намять принцу бока. Не был он так горяч. Нед сперва дождется отцовского слова и лишь потом станет что-либо говорить или делать. Взгляд ее вновь упал на венок. – Как думаешь, зачем он мне его отдал? Хоуленд моргнул, явно застигнутый вопросом врасплох, и задумчиво повел пальцем по лепестку. – Думаю, он просто хотел, чтобы ты улыбнулась. – Он пожал плечами. – Думаю… ну… его жена ведь желает стать тебе сестрой, вот он и постарался быть добрым. Ради нее. Лианна тихо застонала и уткнулась лицом в ладони. – Все, чего он добился – это разворошил и без того гудящее осиное гнездо. – Что правда, то правда, – фыркнул Хоуленд. – Пожалуй, шуму от этого вышло побольше, чем от твоей выходки с Рыцарем Смеющегося Дерева. Кстати, до сих пор спорят, кто же это был. Так, к слову. Еще миг они смотрели друг на друга, а потом оба расхохотались. Лианна привалилась к плечу Хоуленда, улыбаясь и вспоминая, с какой опаской он помогал ей в тот день, страшась, что ее схватят или, хуже того, ранят или убьют. Но не могла же она оставить тех оруженосцев безнаказанными за их жестокость к нему. Она не знала его, и все же кинулась на его защиту. Он был из Сероводья, с Севера, а значит – ее человеком. Защищать своих людей – долг Старков. – Все будет хорошо, Лианна. – Он легонько толкнул ее плечом. – Вот увидишь. – Меня выдают за нелюбимого, принц назвал меня королевой любви и красоты, всякий думает обо мне самое скверное, а ты твердишь, что все будет хорошо? Хоуленд пожал плечами и водрузил венок ей на голову, заодно убирая с ее лица непослушные пряди. – Боги потешаются над тобой. Но сдается мне, они что-то да замышляют. Однажды ты все поймешь. Лианна не сдержала улыбки, касаясь венца. – Ты и вправду думаешь, что все будет хорошо? – Конечно. Она счастливо улыбнулась ему и склонила голову на плечо Хоуленда. Рука его обвила ее, притягивая ближе.

***

– Седьмое пекло, о чем он только думал? Элия едва успела перехватить запястья Оберина, прежде чем он запустил кувшином с вином в стену. – Ты не дитя, – прошипела она, отбирая кувшин. – Незачем швыряться вещами всякий раз, как разозлишься! – Тогда, может, мне пойти да загнать твоему мужу копье в зад? – Оберин, – предостерегающе начала она, но его уже было не унять. – Он оскорбил тебя! Оскорбил, когда короновал эту девчонку! – Ненависть клокотала в нем и рвалась наружу. Элия отвесила брату звонкую пощечину. Он уставился на нее, пораженный. Прежде она никогда не била его. Темные глаза ее пылали яростью, и ярость эта была устремлена прямо на него. – Ты прекратишь так говорить о Рейгаре, – грозно прошипела она, выпрямляясь во весь рост. В этот миг Элия как никогда напомнила ему мать, что являла свою силу всякому, кто мнил себя выше нее лишь потому, что она женщина. – Он мой муж. Знаю, ты никогда не одобрял этот брак, но изволь помнить: он мой муж. – Последнее слово она отчеканила с нажимом. – И стоит тебе еще раз сказать о нем дурное – на твоей шкуре прибавится новый шрам. Ясно ли я изъясняюсь, Оберин? – Но он… – Сделал это лишь потому, что я его попросила! Оберин ошарашенно заморгал. – Что? Ты… Элия… ты… Она тяжело перевела дух и пригладила волосы. – Она просто… – Элия осеклась, печально качнула головой. – Последние дни она ходила такая потерянная, что я… я думала, это ее развеселит. Я и вообразить не могла, что лишь подолью масла в огонь. Оберин выдохнул, взял кувшин, наполнил две чаши и одну протянул сестре. Затем бессильно опустился на край постели. – Не понимаю я тебя, Элия. Ты печешься о ней? Тебе вздумалось, чтобы она просто… улыбнулась? Он было тихо рассмеялся, но смолчал, поймав хмурый взгляд Элии. – Я пекусь о ней потому, что этот ребенок, как ты ее зовешь, скоро станет мне сестрой. И, в отличие от тебя, я не прочь поладить с нею по-доброму. Оберин осушил чашу до дна. – Только избавь ее от баек о материнстве да о том, как растить детей. Элия уже было поднесла чашу к губам, но рука ее замерла. – Оберин, – медленно начала она, но он торопливо мотнул головой. – Я женюсь на ней, – сказал он, не замечая, как в глазах сестры вспыхнули злые искры. – Но честно тебе скажу, Элия, не жди от меня детей с нею. Девицам я предпочитаю женщин. Женщин, что знают толк в наслаждениях. Не нужна мне девчонка, что станет лить слезы и проситься на руки, чтобы ее приголубили и… Оберин едва успел увернуться от чаши, которую Элия запустила в него с яростью. Алое вино плеснуло по камзолу, и он зашипел, ошеломленный. – Элия! – Надеюсь, она и впрямь так дика, как о ней говорят, – отчеканила она, и в тот же миг дверь распахнулась. Рейгар возник на пороге с тревогой на лице, но при виде Оберина – мокрого от вина и взбешенного – черты принца разгладились, точно ничего необычного он не увидел вовсе. – Надеюсь, тебе с ней не сладить. Надеюсь, она поставит тебя на твое треклятое место, ибо вряд ли сыщется еще хоть одна женщина, которой это под силу. Юбки вихрем взметнулись, и Элия вылетела из комнаты, оттолкнув мужа. Рейгар проводил ее взглядом, затем посмотрел на Оберина и, увидев, что брат его жены пребывает в столь же скверном расположении духа, что и она сама, лишь устало вздохнул. Качая головой, он двинулся следом за Элией, вполголоса бормоча себе под нос что-то о пылком нраве дорнийцев.