Приоритеты

Темно. Противная грязно-серая темень со всех сторон, и за ней ничего не видно - только серый пол совсем немножко. Можно свесить руку и повозить по нему пальцем. Зачем? Ну а что еще делать... "Ай!" Страшная боль, одновременно жгучая, тянущая и острая. Как от ожога или укуса осы, только в сто раз хуже. От плеча вроде идет, но дотягивается аж до груди - там тоже болит и жжется так, что дышать трудно. А поглубже, в легких, засел гадкий склизкий комок. Агнесса кашляет и кашляет, но он не выходит - только в груди становится все больнее. Она изгибается, ворочается, и от каждого движения в плечо будто врезается раскаленное железо. Даже голову поворачивать трудно: она тяжелая, как свинцом налитая. Горячим свинцом, жгущимся. Хочется кричать, но получается только захрипеть - и хрип обдирает горло. Агнесса сглатывает, чувствуя во рту вкус крови. - Пить... Сиплый свист какой-то, а не голос. Надо громче, а то нянечка не услышит. Но если говорить громче, Агнесса разбудит других детей, и ее накажут. Девочка сжалась и притихла: наказание - это страшно и больно, а она не хочет, чтобы стало еще больнее. А мама, если разозлится, так ремнем надает... Сквозь вязкую муть в голове пробилась мысль: ее же мама забрала, давно уже! Агнесса не в приюте. Дома нет других детей, а Нирия - не вредная приютская нянечка, она не рассердится, если у нее попросить воды во время тихого часа. Но если Агнесса дома, почему кровать такая жесткая? Почему здесь так холодно? И где Нирия? Куда она делась? Девочка тихонько захныкала от страха и обиды: ей плохо, очень плохо, и рядом никого! Она совсем одна. Где Нирия? Где мама? Почему они не обращают на нее внимания? Она же зовет... Голова взорвалась болью, перед глазами поплыли разноцветные круги. Агнесса зажмурилась, тяжело дыша и борясь с тошнотой. "Мамочка... Нирия... мамочка... ну пожалуйста, ну зайдите! Вы мне нужны, очень нужны!" Неожиданно девочка почувствовала, как чья-то ладонь коснулась ее лба. Прикосновение было таким ласковым и знакомым, что Агнесса едва не разрыдалась снова - на сей раз от захлестнувших ее с головой радости и облегчения. Нирия! Она пришла, она здесь, с ней! - Тише, маленькая. Не надо плакать. Ничего не бойся, слышишь? Все будет хорошо... Голос Нирии дрожал и срывался: она говорила сквозь слезы, часто всхлипывая. С трудом открыв глаза, Агнесса заметила, что воспитательница стоит на коленях, отвернувшись от нее. Ее ссутуленные плечи то и дело вздрагивали, светлые волосы, выбившиеся из растрепавшейся прически, полностью закрывали лицо. - Нирия? - прошептала девочка едва слышно и тут же содрогнулась от ужаса: только сейчас она заметила, что над Нирией кто-то стоял, направив бластер прямо ей в затылок. - Не трогайте ее! Агнесса пытается кричать, но с губ срывается только тихонький писк. Пытается вскочить, но лишь впустую дергает ногами и руками, как поваленный на спину жук. Ей тяжело, у нее кружится голова, раненое плечо болит так, что мутнеет в глазах... и ничего, совсем ничего не получается сделать! Ее никто не слушает. Раздается выстрел, и Нирия падает лицом вниз, со страшным, омерзительным хрустом ударившись об пол. Ее волосы, всегда пахшие полевыми цветами, теперь воняют сожженным мясом. Запах идет из огромной дыры в затылке - буровато-черной, с приставшими к краям обугленными кусочками кожи и сгоревшими волосами. Агнессу едва не вырвало. Внезапно стало очень плохо - еще хуже, чем было: казалось, от жара сейчас закипят глаза, а сухая и жесткая, как песок в пустыне, кожа вот-вот вспыхнет. Боль в руке была такая, будто ее медленно отрезали от плеча тупой зазубренной пилой. - Мама... - прохрипела девочка, едва ворочая языком. - Мамочка... - Она не придет. Тебя убьют, а ей будет наплевать. Красивый мужской голос, который говорит ужасные вещи. Перед глазами всплывает образ: седой старик со злым взглядом. Он врет. Он злой, жестокий, и все врет. Мама ее не бросит. Мама никогда... - Какое жалкое зрелище. Красивый, чуть хрипловатый женский голос, слегка растягивающий слова. Самый родной. Самый любимый. - Мамочка! Агнесса пытается протянуть руку, но не может даже пошевелить пальцем. Слишком плохо, слишком тяжело. - Я сглупила, забрав тебя из приюта. Жалкое существо. Ты не нужна мне. Умирай, девочка. Умирай, мое маленькое недоразумение, мой позор. Мне будет лучше без тебя. Нет! Она не может так говорить! Не может!!! Агнесса из последних сил тянется туда, где слышала мамин голос. Потная ладошка хватается за жесткую ткань, и тут же по всему телу прокатывается такая волна боли, что терпеть ее становится совершенно невозможно. Агнессу словно раздирают на части и одновременно прожаривают на костре. Внезапно все вокруг взрывается диким ревом и грохотом. Девочка даже кричать не может, только закрывает голову руками и жалобно пищит. "Мамочка, забери меня домой. Забери, пожалуйста. Мне плохо. Мне очень-очень плохо... ну пожалуйста..." Что-то твердое ударило ее в живот, и Агнесса, сипло закашлявшись, распахнула глаза. Ошалело поводила головой по сторонам, тщетно пытаясь разглядеть хоть что-то, кроме смазанных сизовато-белесых пятен. Вокруг стоял все тот же страшный шум: она смутно понимала, что проснулась, но грохот и крики явно не из сна пришли. Девочка нащупала ладонью предмет, ударивший ее, - и запоздало отшатнулась с хриплым вскриком, почувствовав под пальцами чьи-то жесткие волосы. Муть перед глазами чуть-чуть рассеялась, и Агнесса смогла разглядеть лицо этого человека: это был тот самый повстанец, который гладил ее по голове и дал ей куртку. Девочку замутило. Она попыталась отползти в сторону, но сил не было даже на то, чтобы отпихнуть от себя мертвое тело. С трудом приподнявшись, Агнесса огляделась вокруг. У нее тут же закружилась голова, но она успела заметить, что в комнате было полным-полно штурмовиков в белоснежной броне. Никто уже не стрелял: двое людей в бронежилетах поверх серой униформы заковывали в наручники "главного" - гадкого типа с бородкой. Он попытался дернуться, и офицер так сильно ударил его ногой, что мужчина скрутился в три погибели. Агнессе никогда не нравилось, чтобы кого-то били. Но "главного" ей было совсем-совсем не жалко. Кто-то подхватил ее на руки - очень бережно, но девочка все равно вскрикнула от боли, хоть и очень старалась терпеть. У нее перехватило дыхание, перед глазами вновь все поплыло. Голоса доносились до нее, будто сквозь толстый слой ваты. - В каком состоянии девочка? - Не могу знать, сэр. Но рука выглядит плохо, похоже на гангрену. - В госпиталь. Немедленно. Этот голос рявкнул что-то еще: что-то про "если помрет", "сами будете", "директор", "Кессель" и "живьем кремирует". Агнесса не прислушивалась - просто бессильно обмякла в удерживающих ее руках, прижавшись щекой к прохладному и твердому наплечнику. Девочку безумно клонило в сон. И хоть чувствовала она себя по-прежнему ужасно, на ее губах мелькнула слабая, умиротворенная улыбка. Ее не бросили. Ее заберут домой и отдадут маме. И все теперь будет хорошо... Издалека послышался истошный, захлебывающийся крик. "Главный", он же Кейл Борнет, выплевывал проклятия вместе с кровью и обломками зубов. Агнесса безмятежно улыбалась, проваливаясь в горячечный сон. Все закончилось. Она возвращается домой.