Танго возвращения

Ты заставил меня вновь испытывать чувства, Заставил кружить танцуя вокруг осколков твоего сердца. Ты заставил меня вновь испытывать чувства, После последнего раза, не думала, что я смогу любить.       Под медленную музыку мы кружились в танце, который и танцем-то назвать сложно. Наш смех сливается с музыкой, руша тонкую грань между влюблённостью и любовью. Когда начинается тёплый летний дождь, Пит целует меня в щёку, наблюдая, как я ежусь от капли, упавшей на голую спину. Я бы не побежала в загородный дом, прячась от дождя, и лишая себя этой красоты, этого созерцания изумрудной зелени и луга, на котором цветёт разнотравье, а главное его голубых, смеющихся глаз с золотистыми искорками. Капли падают на наши лица, смывая с них городскую пыль. Это так странно забывать обо всём, пряча лицо в его ладонях. Это так странно жить, не думая о проблемах. Просто жить, с каждой секундой становясь иной, немного чище и лучше, чем прежде. — Простудишься, – даже сейчас он заботиться обо мне. – Кто будет смотреть на тебя, Китнисс, не расстающуюся с носовым платком? — Вы, Пит Мелларк, – уверенно и слишком самонадеянно дрожащим голосом сказала я. — Я? Неужели. Вы точно в этом уверены, мадмуазель? – его руки прикоснулись к моим плечам, обнимая, пряча ото всех. Это так приятно, слишком приятно. И это неправда. Всего лишь мой сон. — Да… – прошептала я и перевернулась на правый бок, скрываясь от солнечных лучей, так настырно рушащих эту сказку. — И что же тебе снилось, а? – мужские руки не дают мне погрузиться обратно в прекрасную дремоту. – Вставай, сколько можно валяться в постели?! Уф… опять этот господин Мелларк требует к себе внимание, как настырный балованный котёнок. Его руки смыкаются на моей талии, а губы прикасаются к виску в тёплом поцелуе. — Вставай! Уже утро, Солнышко. Нет, с меня хватит. Разворачиваюсь в его объятьях, не открывая глаз, и целую его в губы. Мой настырный, упрямый, своенравный… Впрочем, здесь главное слово «мой», а остальное неважно. — Мм.. а сколько время? – приоткрыв глаза, спросила я. — Полседьмого, – в ответ на эту наглость в его лицо летит подушка, а после и я вылезаю из тёплого кокона одеяла и бреду в сторону, как мне кажется, кухни. — Чем сможешь оправдать своё поведение, Пит? – услышав смех из комнаты, я вспомнила сон. Ну, надо же, хоть когда-нибудь мои сны сбываются. — Завтраком? – Пит идёт за мной, останавливаясь за спиной. – Обедом? Ужином? — Для этого есть рестораны, – опять смех, сморщенное в обиженной мине лицо, и снова смех. – Чем ещё? — Поцелуй? – его губы целуют мой выбившийся локон. — Или этого мало? — Мне всегда этого мало, – вот и призналась. Дура! Недоверчивый вздох, новый поцелуй в плечо, рука Пита начинает комкать в кулаке мою шёлковую рубашку. Новый поцелуй в ключицу, а я откидываю голову на его плечо, тихо вздыхая и наблюдая за отражением двоих в сверкающей плоскости оконного стекла. Если приглядеться, то кроме сада во внутреннем дворике дома Пита, можно увидеть двоих – мужчину и женщину. У неё тёмные с бликами утреннего солнца волосы, а у него копна волос цвета спелой пшеницы, которые всегда пребывают в вечном беспорядке. Вчера он меня не спрашивал, хочу ли я приехать к нему домой. Пит позвонил через два часа после их непозволительной шалости в душе моей раздевалки. Удостоверившись, что я дома, просто приехал и забрал меня к себе. По-собственнически, конечно, но я не против. Его дом когда-то был нашим, а я принадлежала (принадлежу?) ему. Когда-то не нужно было играть в кошки-мышки, а можно было просто прийти домой и счастье ждало тебя здесь. Оно, это счастье, такое тёплое-тёплое и улыбающиеся, любящие и всё прощающие. Такого не бывает, но, возможно, я слишком скептически к нему относилась? Я чувствую, как он тихо шепчет мне что-то на ухо, а его руки медленно ласкают мои, проводя вверх-вниз, от ладони к локтю, обводя его большим пальцем, и дальше двигаясь к плечу. Мурашки, медленно покрывающие спину, спускающиеся к моим стопам. Тихий стон, слетающий с губ, и его слишком нежный, вкрадчивый шёпот, ласкающий моё ухо, туманящий разум своей серебристой, как капли дождя на листве дуба, пеленой. Пит спускает рубашку с моих плеч, и она тихим шелестом падает к нашим ногам. Ладони упираются в стекло, а он шепчет «Хочу, чтобы ты это видела. Смотри». И я смотрю, не отрываясь, на наше отражение, на то, как он смотрит на меня, на его руки, на его губы, в его глаза. Дыхание прерывается, когда он входит в меня слишком медленно, слишком чувственно, не так, как раньше. Подоконник впивается в живот, но его левая рука создаёт препятствие между мной и деревом, объятым в прозрачный лак. Даже сейчас он заметил это, медленно улыбнувшись, в ответ на мой тихий прерывистый стон. Я не видела эту улыбку, а чувствовала её кожей на шее. Медленно распадаясь в его руках, слыша его дыхание, видя переплетение двух противоположностей в отражении стекла, и ощущая слепой болезненный укол в самоё сердце именно в тот миг, когда с его губ слетает моё имя.