Воинам павшим слава

– Пилот готов? – в наушниках раздался заглушаемый треском помех голос. Йорген Беренс сглотнул и ответил: – Готов. – Пуск двигателя. Через десять… девять… Парень медленно выдохнул. Он не хотел старта, не хотел новых испытаний, но было уже поздно – искаженный помехами голос начал отсчет. Еще один день он проведет на полигоне, пытаясь сделать неповоротливую машину продолжением себя. Движения должны быть точны и стремительны. Заставить мех двигаться недостаточно – он должен драться. А это тяжело. Почти непосильно. Слишком высокое напряжение, нервы на пределе. Тело работает на износ так, что мышцы сначала тихо ноют, а потом свиваются в тугие жгуты, пульсирующие болью. Перед глазами встает противная муть, пот заливает лицо; едкий, раздражающий, он щиплет, а утереться нельзя. Руки на рычагах, правая надежно зафиксирована ремнями и закрыта стальным кожухом. Йорген повернул голову – как кандалы. Да, так и есть, он пленник меха. Случись что, он погибнет внутри, сгорит заживо. Или сварится: облако пара ворвется в кабину, защитная переборка не выдержит температуры. Воздух станет горячим и – перестанет быть воздухом. Обжигающая смесь попадет в легкие, выжжет носоглотку и трахею, потечет вниз вместе с закипающей кровью. Кожа расплавится, поплывет, как парафин со свечки – такая же горячая, бесформенная. Тогда, возможно, рука выскользнет из-под кожуха; если содрать плоть на манер перчатки, можно освободиться от металлической хватки, разорвать эту проклятую связь с машиной. Глаза помутнеют, станут «рыбьими», а может вовсе лопнут. Йорген не знал. В одном не сомневался – будет больно. А потом он умрет. «Они будут метить в котел, парень, постарайся не подставляться», – сказал механик перед одним из тренировочных выходов, Йорген не помнил перед каким именно. Они все смешались, превратились в один затяжной марш-бросок – без цели, без смысла. Бой ради боя. Бессмысленный, как и идущая на континенте война. – Один. Есть запал. Выход на рабочее давление через восемь минут. Котел ожил. Йорген увидел, как стрелка манометра вздрогнула и слегка качнулась вправо – к зеленой зоне шкалы, обозначавшей рабочую мощность двигателя. «Восемь минут до боя», – подумал он и попытался представить, как будет там, в настоящем бою, где придется стоять насмерть. «Ты или тебя», – сказал однажды Валентин – пилот «Гекаты». Пожал плечами и закурил. У него все просто, у Валентина. Даже в сложных и неоднозначных вещах. Он согласился заменить руку протезом после первого предложения. Йорген только слышал об этом, когда он пришел в подразделение, и лейтенант Вольф, и сержант Майер уже прошли через операцию. Майер только вернулась после реабилитации, но ходила, закатав рукав комбинезона, чтобы показать механические суставы и сочленения «новой» руки. Лина бредила войной. Йорген не знал почему – предполагал, что случилось что-то плохое, и ей просто некуда будет вернуться, когда все закончится. Она, в отличие от Беренса, вступила в МАШ добровольно. Он был убежден – для этого должна быть веская причина. Что-то непоправимое. Печальное или страшное, а может, и то и другое сразу. С того дня, как они встретились, Лина стремилась быть лучшей во всем. Она, несомненно, пыталась быть такой и до встречи с Йоргеном, но тогда он этого не знал. Не видел возведенного в абсолют рвения, когда сержант Майер раз за разом садилась в мех – худая, бледная, с темными кругами под глазами. Она шаталась от усталости, но все равно шла на тренировку. Он знал, что ей тяжело, видел, другие тоже видели, но не пытались выразить сочувствия – Майер слишком остро реагировала на это. Лишь однажды Йорген попытался помочь ей: она никак не могла управиться с застежкой шлема, ремешок все выскальзывал из механических пальцев. – Я могу застегнуть, если тебе неудобно, – сказал он, с содроганием представив, какой чужой и ненастоящей должна казаться Лине рука на паровой тяге. Он протянул ладонь – огромный синяк покрывал собой кисть, жуткое многоцветное пятно расползлось в стороны – ежедневный контакт с кожухом был болезненным и не давал зажить кровоподтеку уже много дней. – Убери грабли, – огрызнулась Майер и зло, сквозь сжатые зубы добавила: – Если кто здесь и второсортный пилот, так это ты, Беренс. – Но… – выдохнул пораженный Йорген. – Оставь ее, – попросил Георг. – Видишь, даже Гизе не лезет, а он единственный, кого она подпускает ближе, чем на выстрел. – Да, ты прав, – отозвался пилот, даже не глянув на своего механика. С тех пор с Линой Майер он старался не разговаривать. – Двухминутная готовность, – услышал Йорген и вздрогнул – голос ворвался в железную скорлупу меха бестактно и неожиданно. – Подтверждаю, – ответил пилот, нервно облизав губы. – Давление? Йорген глянул на манометр – стрелка вошла в зеленую зону, двигатель вышел на рабочее давление. Можно было не ждать двух минут. Уже в третий раз. Три – это не случайность, система. Если сказать об этом Георгу, тот постарается сократить время ожидания до шести минут. Наверное, это хорошо, это достижение, достойное поощрения от командования или даже награды. Георг Хартман хороший механик. Йорген знал, он должен гордиться: от механика зависит не меньше, чем от пилота. Ему повезло. А вот Харману – не очень. – В допустимых пределах, – отозвался он. Не солгал, но и не сказал всей правды. Сама мысль, что завтра уже не будет этих двух минут тишины и покоя, заставила Йоргена содрогнуться. Хотя правильно говорят: «Перед смертью не надышишься». – Я добавил тяги на ноги, – произнес Хартман. – Учти, когда начнешь двигаться. – Понял, – ответил Йорген и тихо вздохнул. Он и так никак не мог привыкнуть к МАШу, а Георг решил усложнить задачу. Он знал, механик, хочет, как лучше, но для себя давно уяснил, лучше будет только после демобилизации. Он еще тешил себя надеждой, что когда-нибудь от службы, от этого проклятого меха останутся только воспоминания. Что однажды жизнь наладится, войдет в прежнее русло. Он вернется в деревню на самой границе. Даже если ее сожгли войска Северного подразделения, он отстроит родительский дом заново. Эта мысль не давала Йоргену сломаться. Поэтому он отказался от протеза. Прятал незаживающий синяк, который с каждым днем болел все сильнее, под рукавом комбинезона и говорил, что все в порядке. «Я буду растить виноград двумя руками, вы не отберете у меня этого, этого не отберете», – добавлял он про себя, до боли закусывая губу, потому что начинало щекотать в носу, а глаза делались влажными от одной мысли – смогут. Рано или поздно каждый пилот платит за возможность сражаться собственной рукой. – Эй, все будет нормально. «Не будет», – подумал он, но ответил: – Я знаю. – Одна минута, что с давлением? Стрелка достигла середины зеленой зоны шкалы. Можно в бой, запаса тяги хватит. Двигатель готов разогнать шагающий танк, приводы ног придут в движение по команде пилота, мощности хватит даже чтобы одновременно управлять системой наведения головной пушки и проводить маневры. – В допустимых пределах, – процедил Беренс. «Придется сбросить давление после начала движения, иначе я перегружу систему», – подумал он и медленно выдохнул, заставив мембрану микрофона мелко задрожать. – Подать пар на ноги, – распорядился Харман. – Первый клапан открыт, – отозвался Йорген, повернув вентиль до упора. – Незначительное падение давления. – Выход за рабочую зону? – Нет, в пределах нормы, – голос звучал сухо, он казался чужим, неприятно царапал горло, словно со словами наружу выходили кусочки стекловаты, которой был заполнена переборка между пилотом и котлом. – Отлично, подключай пушки, – Йоргену показалось, что механик улыбается на другом конце линии связи. От этого еще больше захотелось протяжно взвыть или заплакать. – Управление вооружением подключено, – доложил он. * * * В коридорах был вечный сквозняк. Тянуло из полуоткрытых ангаров с техникой. Сегодня воздух был сырым, насквозь пропахшим дождем. Осень выдалась влажной и холодной. Она наступила рано, уже в конце августа зарядили затяжные ливни. Еще совсем недавно Йорген любил осень. Для него она была порой сбора урожая, наградой за труды. Его семья ездила в город – продавать овощи и домашнее вино. На телеге запряженной парой лошадей, когда он был еще маленьким, и на грузовике, когда Йорген подрос. Грузовик был неповоротливым, от него резко пахло маслом и паром. Котел долго разогревался, приходилось ждать около трех часов, прежде чем отправиться в дорогу, но отец гордился покупкой. Гордился и Йорген, особенно, когда ему давали сесть за рычаги управления на прямом участке дороги. Он сидел, важный как индюк, губы сами расплывались в улыбке. Хотелось сигналить встречным машинам и махать шоферам шапкой, выставив руку в открытое окно. Теперь это осталось в прошлом. На смену пришли тренировки на раскисшем от грязи полигоне, скользкий от влаги МАШ, за пятнадцать минут из состояния покоя приводимый в полную боеготовность. А между ними короткий перерыв на еду и сон. Снова-снова-снова. Йорген не видел конца. Прошло восемь месяцев с начала службы; он сам не знал, как продержался все это время. Старался не думать, но не мог. Раз за разом возвращался в кабину меха в мыслях и ждал с ужасом, когда их подразделение с режима испытаний переведут в боевой. Но сейчас его беспокоило не это. Стоя в настывшем коридоре перед дверью в медблок, он думал, что сказать или сделать, переступив порог. Правая рука болела непрерывно, иногда Йорген даже просыпался от боли среди ночи. Пальцы немели и постоянно мерзли, ногти приобрели лиловый оттенок. А в мехе становилось вовсе невыносимо. Ремни нещадно впивались в распухшую почти почерневшую плоть. Он стискивал зубы и через силу, через боль, заставлял двигаться сначала собственную руку, а потом многотонный мех. Ему казалось, он чувствует всю тяжесть брони, стальные пластины стали неподъемным грузом. МАШ с грохотом поворачивался, а в глазах пилота вспыхивали красные всполохи, они застилали обзор, мешали наводить головную пушку. Левая рука слушалась лучше – стертая до кровавых мозолей ладонь намертво вцеплялась в ручку подъемного механизма. – Горизонталь сто двенадцать градусов! – прогремело в наушниках. – Быстрее, Йорген, быстрее, ты не вписываешься в расчетное время. – Есть горизонталь, – отозвался он, и снова по глотке резануло стекловатой. Его трясло, в ушах шумело, хотелось пить. Марево мешало смотреть. Метка прицела расплывалась, он почти не видел шкалы. – Быстрее, ну, – прохрипел Хартман, казалось, он сорвал голос, пытаясь донести до своего пилота такие простые команды. – Сколько по вертикали? Прицел застыл между ста десятью и ста двадцатью. Точнее Йорген не видел. – Восемьдесят три! «Почему ты не можешь дать точное значение?» – подумал он со злостью и досадой. – Огонь! – громыхнуло в наушниках. – Мать твою, Хартман, притормози, – крик сорвался в кашель. – Огонь! Будь ты на поле боя, был бы трижды подбит. – Есть огонь, – Йорген нажал гашетку. Мех вздрогнул, головная пушка глухо ухнула, выбросив снаряд. Вибрация прошла по корпусу; она еще не успела утихнуть, когда впереди раздался взрыв, и полигон, насколько хватало обзора, залило огнем. – Мимо, – доложил Харман. – Переход на вторую позицию. – Понял, – ответил пилот, стискивая зубы. Промах – это плохо, но хуже, что придется стрелять еще, да ладно стрелять – придется двигаться. Йорген стиснул зубы, но сдавленный стон все равно просочился через них, похожий на липкий сок раздавленной виноградины. Мех подался вперед, послушный воле пилота. Шаг, еще один. Пламя впереди стихает, по смотровому окошку течет дождь. Механические ноги давят полигонную грязь. Марево перед глазами все плотнее. Боль слишком невыносима, чтобы терпеть. Виноградины лопаются одна за другой. Сок течет по подбородку, липкий и красный. Он не помнил, сколько еще прошел, прежде чем Харман велел остановить тренировку. Мех застыл между первой и второй позицией. Георг произнес: «Стоп машина». Он больше не кричал. Голос звучал спокойно, почти обреченно. – Я могу закончить, – произнес Йорген, марево чуть рассеялось, с прокушенных губ медленно сочилась кровь. Она собиралась на подбородке в длинные тягучие капли и стекала на воротник комбинезона. – Нет, Беренс, не можешь. С тебя достаточно. – Хартман, ты не понимаешь, мы должны вернуть «Геру» на место своим ходом, иначе… – Я все равно доложу. Мой пилот небоеспособен. – Не надо, Хартман, – выдохнул Йорген, внутри все похолодело и опустилось. Пелена исчезла, мир обрел краски, болезненно-яркие, ясные. В нос ударил стоящий в кабине запах крови и пота. Навязчивая тревога рассыпалась, разлетелась, словно оболочка напалмового снаряда. На мгновенье страх заполнил собой все. Отчетливый, всепоглощающий, он заставил забыть о боли, отрубил канал связи или сжег к чертям истерзанные нервы. – Позволь мне закончить, – прошептал он, забыв о стекловате в горле, еще ни о чем он не просил так искренне, сидя в этой кабине, – иначе… – Это только вопрос времени, Йорген. Рано или поздно все пилоты ставят вместо правой руки протез. – Нет! Нет, Хартман! – он закричал, рванул ручку управления. Мех подался назад, обращенные к корме колени согнулись. – Отставить, Беренс. Стоп машина! Он знал, что Хартман кричит, но почти не слышал его голоса. Тот казался назойливым фоном, помехой в наушниках. Йорген наклонился вперед, толкнул перед собой затянутую в кожух руку и, навалившись всем весом, заставил турель прийти в движение. Ремни безопасности врезались в плечи, застежка впилась в живот металлическим краем, приводы загудели. Ему показалось, он слышит, как стонет от натуги сталь. Йорген выкрутил вентиль тяги до упора. Патрубки вздрогнули от возросшего давления. Он почувствовал жар. Стрелку манометра выбросило в рыжую часть шкалы. Предохранительный клапан выплюнул пар в воздух, дождевые капли на броне вскипели. Под крик «Стоп машина!» мех с позывным «Гера» оторвался от земли. Давление упало; Йорген видел, как стрелка словно просела. Он лишь дернул плечом и закрыл вручную клапан. Приземление было жестким. Хотя он вернул турель назад, механические ноги согнулись не сразу. Энергия от удара разошлась по корпусу, Йоргена бросило вперед, но ремни удержали его в кресле. Пилот дернул турель на себя, помогая левой рукой. «Гера» присела на механических ногах. На табло вспыхнула лампочка – сигнал неисправности в левом колене. – Остановись, ты угробишь машину! – Я! Могу! Закончить! Новый прыжок вышел стремительнее и точнее. В этот раз он успел поймать момент приземления, и «Гера» опустилась на согнутые ноги, гася энергию падения. Никогда еще Йоргену не удавалось добиться такой слаженности с машиной. Он не выполнял маневры на форсаже прежде, просто не успевал за мехом, рискуя завалить его на бок или вперед. Сейчас получилось. Несмотря на боль, вопреки команде остановиться он достиг второй позиции в рекордное время. – Но тебе это не поможет, – сказал Харман тихо. Йорген снова вздрогнул. Замер в кресле с заведенной назад рукой. Турель откатилась в крайнюю точку, мех согнул стальные ноги в коленях и сидел, готовый к прыжку. Давление в котле росло, пар с ревом циркулировал по патрубкам, словно разогретая адреналином кровь. В груди Йоргена бушевало холодное пламя. Оно стихало медленно и неохотно, а на смену приходила темная и непроглядная обреченность. – Есть «стоп машина», – произнес он и потянул ручку тяги на ноль. Клапаны сработали синхронно. «Геру» окутал густой белесый пар. Дверь в медблок отворилась с тихим скрипом. Йорген вздрогнул. Время для еще одного неприятного момента пришло, любое ожидание рано или поздно заканчивается. Беренс повернулся на звук и увидел Валентина. Пилот «Гекаты» был в нижней майке, рукава комбинезона он завязал на поясе. Он прикрыл за собой дверь, придержав ее левой рукой. Правая отсутствовала, она заканчивалась культей чуть выше локтя. Протеза не было, о нем напоминал только красноватый след на коже – круглая отметина. Трубки контактов тускло блестели, они торчали из плеча, как оборванные жилы. Их вид заставил Йоргена содрогнуться. Он тяжело сглотнул и отвел глаза. От одной мысли, что с его телом сделают то же самое, начинало мутить. – Беренс, и ты решился? – спросил Валентин, помедлил в ожидании ответа. – Давно пора, с ней легче. – Ты хотел сказать, без нее? – произнес Йорген тихо, не поднимая глаз. – А, ну да, – он поднял культю, придирчиво оглядел, как будто впервые. – Протез забрали на техобслуживание. Отклик на разгибание слишком большой. Неудобно. – Отклик? – переспросил Йорген и снова сглотнул. – Говоришь как о машине. – Это и есть машина, Беренс. Ты привыкнешь. Все привыкают. «Я не все!» – хотел крикнуть пилот, но вместо этого зажмурился и сжал кулаки. Крик рвался из груди, но он задавил его, проглотил, как застрявший в горле комок. – Я все же попробую обойтись, Вульф. Человеческой рукой. – Она не выдержит. За этой дверью ты услышишь то же самое, – он кивнул на прикрытую створку. – Очень надеюсь, что нет, – произнес Йорген. Валентин пожал плечами, достал из кармана сигарету, вытянул зубами из чуть измятой пачки. Затем достал спички, жестом фокусника вытащил одну, потом зажал коробок между большим и безымянным пальцами, указательным и средним толкнул спичку к себе. «Сломается», – подумал Йорген с каким-то горьким злорадством, но та вспыхнула с первого раза. Валентин прикурил, затянулся, прикрыв глаза. – Самое сложное – писать левой рукой. Остальное – мелочи, – сказал он и ушел, звонко стуча каблуками форменных сапог пилота. Йорген проводил его взглядом, и только когда Вольф скрылся за поворотом, толкнул дверь в медицинский блок. Здесь было светло и пахло антисептиком. Беренс невольно зажмурился. * * * В предоперационном блоке их было двое. Йорген и Лина. Когда его привели, потерянного и сломленного, отказывающегося верить в реальность происходящего, она уже была здесь. Сержант Майер сидела на койке в трусах и нижней майке. На груди темнел след от ремня протеза. Грубая кожа оставила мозоли и трещины в местах наиболее плотного контакта. Армейские жетоны висели на длинной цепочке. Здесь, в стерильной белизне больничной палаты, они смотрелись нелепо. «Наверное, никто не решился ей этого сказать», – подумал Йорген; это была первая мысль, пробившаяся через тьму холодной обреченности. Она окутала его в приемной приписанного к их подразделению доктора. Его слова, бесстрастные, безапелляционные, повергли Йоргена в бездну. – Руку не спасти. Ткани отмирают. Нужно было прийти раньше. Ампутация – единенный выход. С тех пор эти слова вертелись в голове, словно заевшая граммофонная пластинка крутила одну и ту же дорожку. Снова и снова. Его сняли с тренировок, и он сидел на своей кровати, бессмысленно гладя в стену. Два дня он слушал, как в голове без умолку трещал сломанный граммофон. Повторял жуткую правду. Он говорил о выходе, но Йорген знал – выхода нет. Теперь он пойман в сети. Механическая рука слишком сложна в обслуживании. В родной деревне некому будет о ней заботиться. Значит, он обречен остаться здесь. Значит, не будет больше никогда растить виноград: ни одной, ни двумя руками. Быть пилотом МАШа вовсе не честь – это приговор. Пожизненное заключение в зашитой в броню кабине. – Беренс? – Лина подняла глаза, подалась вперед, словно пытаясь рассмотреть Йоргена поближе, не веря, что это он. – Разве не мне стоит удивляться? – спросил он; собственный голос звучал непривычно, совсем не так, как чертов граммофон, донимавший его прежде. – Я хотела сделать это сразу, – отозвалась она. – Но мне сказали – есть вероятность, что протез не приживется. Сначала лучше заменить одну руку. Она вытянула вперед левую кисть, провела по воздуху длинными узловатыми пальцами. Даже в комбинезоне Майер казалась слишком худой, хотя он прикрывал выпирающие коленки и острый локоть оставшейся руки. Руки, которую она собиралась добровольно заменить механической. – Но зачем? – спросил Йорген. Знал, что тактичнее промолчать, но слишком удивился. – Чтобы драться эффективнее – отозвалась она. – Но ты скоро и сам поймешь, в чем разница. Словами тут не описать. Она торжествующе улыбнулась, и Йоргену сделалось жутко. Наверное, так улыбаются над трупом врага, упиваясь своей победой и чужой кровью на руках. «Я не хочу понимать», – подумал он, но не сказал ничего. Эта женщина не поймет его страха. Казалось, ей вовсе неведом страх. Он видел ее тренировки, несколько раз оказывался на одном полигоне с «Аресом». Она напоминала фурию: ее мех рвался вперед, быстрый, недосягаемый, смертоносный. Но каждый раз в ангаре она просила Гизе – своего механика, сделать машину еще быстрее. Интересовалась, можно ли нарастить мощность котла, но отказалась от этой идеи, когда узнала, что это приведет к увеличению веса и повышенному потреблению пара. Тогда они с Сэмом срезали дополнительное вооружение и часть брони спереди, сделав «Ареса» легче. Майер проводила все время в мехе или рядом с ним. Из общежития она перебралась в ангар и спала в бытовке механиков. Сюда же ей приносили паек из столовой, потому что она слишком часто пропускала время обеда и ее худобы и бледность выглядели все более устрашающе. МАШ был для нее всем. И Йорген упорно не понимал, как может смертоносная машина стать для молодой женщины единственным смыслом жизни, навязчивой идеей. – Послушай, Майер, может, не мое дело, но как ты будешь их крепить? – спросил Йорген, потом бестолково уточнил: – Руки. – Не твое, – оскалилась было Лина, но потом все же ответила: – У меня есть Гизе. Пилот бесполезен без механика, так что все нормально. – Да, но вне боя. В обычной жизни… – Обычная жизнь осталась в прошлом, Беренс. Тебе давно пора это понять. * * * Йорген не спал всю ночь. Он чувствовал себя узником, приговоренным к казни. Маленькая двухместная палата стала его тюрьмой, вырваться из которой он был не в силах. Рука болела, боль разливалась жидким огнем, она рождалась чуть выше запястья, в самом сердце черного пятна. Словно «Гера» ужалила Йоргена, оставила ему свою жуткую метку. Теперь та росла, медленно убивая его. А «Гера» стояла в ангаре и ждала свою жертву – руку пилота. Ждала, чтобы навеки связать их общей судьбой. Он должен стать несущим смерть всадником – наполовину живым, наполовину железным. Все уже решено, а утром будет кончено. Он больше не Йорген и никогда не будет Йоргеном. Майер же была спокойна. Она тихо спала, лежа на спине, положив культю на одеяло, прикрывала ее здоровой ладонью. Может, она хотела согреться, а может, привыкнуть к мысли, что теперь у нее нет рук – только протезы. Йорген не знал, но был рад, что она сейчас здесь. Он не хотел проходить через ампутацию – через собственный ад. Его не утешали слова Хартмана о том, что каждый пилот рано или поздно вынужден пойти на крайние меры, чтобы сохранить боеспособность. Не считал он, что будет легче, если кто-то окажется рядом, когда он проснется, кто-то такой же беспомощный, искалеченный. Лина, сама того не ведая, помогала Йоргену не поддаться своему страху, дать ему волю, сбросив все ограничения, позволить себе плакать, как ребенок, оставшийся без матери, или выть, как потерявшийся пес. Лина и ее странное, не поддающееся объяснению спокойствие не давали сойти с ума. Она заставила граммофон в его голове замолчать. Он слишком сильно удивился, увидев ее в больничном блоке, чтобы оставаться в плену своих мыслей – назойливых и безумных в своем однообразии. Сейчас, когда снова стало тихо, когда темнота палаты давила на грудь, заставляя бояться наступления рассвета, эти мысли снова закопошились в голове, словно черви. Йорген не спал, но ему ясно привиделось, как белесые опарыши шевелятся в лопнувшем нарыве на его руке. Кровь черная – она сгнила, испортилась. Теперь она отравлена, но червям все равно. Они пируют, пожирают его разлагающуюся плоть. Йоргн вскочил, встряхнул головой. Хотелось бежать. Когда он был маленьким, от мысли что он когда-нибудь умрет и его «совсем-совсем» не будет, не будет нигде и никогда, возникало похожее желание. Убежать подальше – от себя, от мыслей. – Мне страшно, Майер, – прошептал он, закрыв лицо ладонями. Она не ответила – не проснулась. Йорген облизал губы, посмотрел на Лину через переплетенные пальцы. Женщина была неподвижна, даже длинные волосы не растрепались и не перепутались. На службе она носила тугую косу, перевязанную кожаным ремешком. Наверное, кто-то помогал ей ухаживать за волосами, может быть Гизе, который почти всегда был рядом. «Пилот без механика бесполезен», – подумал Беренс. * * * Утро настало. Оно пришло из-за горизонта – розовато-серое, мокрое и дождливое. Было пасмурно, но свет все равно пробивался через не занавешенное окно. Сначала была только полоска на подоконнике, но она росла вширь, расползалась по комнате – сперва на пол, потом на умывальник. От него вытянулась длинная тень, слилась с тенью от ведра и поползла дальше, к кроватям. Йорген сидел, упершись лбом в колени, и ждал. Лина открыла глаза, когда первые солнечные лучи добрались до ее подушки, встала, опираясь на одну руку, глянула Йоргена. – Всю ночь так просидел? – спросила она, голос звучал сонно. – Почти, – ответил он. – Ничего, под наркозом выспишься. Тебя попросят считать до десяти, но это уловка, вырубишься, дойдя до трех. – Может, у всех по-разному. Она пожала плечами, развернулась, свесив босые ноги. – Я хотел сказать: для чего тогда придумали десять, если никто не добирается? – проговорил он, чтобы Лина не умолкла, и снова не сделалось тихо и жутко. – Не знаю, для подстраховки. Попробуй продержаться. Расскажешь потом, вышло ли. – Не хочу, – прошептал он. – Давай я попробую, – предложила Майер, не поняв, к чему относится его тихое замечание. Она соскользнула с кровати. Босые ноги тихо шлепнули по начищенному кафелю. – Советую сходить в уборную, пока ноги держат, – проговорила она, и Йоргену показалось, что Лина не только не боится ампутации – гордится, что проходит через процедуру не в первый раз. * * * Первой вернулась боль. Она была такой же сильной, как прежде и рождалась все в том же месте, где плоть, истерзанная мехом, не выдержала и начала гнить живьем. Она растекалась жидким парафином – нестерпимо горячим, плыла от предплечья к кончикам пальцев, застывала неровными волнами, утихая на миг, и наплывала вновь. Боль поднималась выше, к плечу, но где-то в середине пути, чуть выше локтя встречала странный барьер. Он тоже горел и пульсировал, не давая парафиновым волнам подняться выше. Они разрастались вокруг, ломались, осыпаясь тяжелыми струпьями, разрастались вновь. Горло пересохло, как будто Йорген наглотался песка. Жажда была навязчивой и неприятной, но боль была сильнее, она бесстыдно перетягивала внимание на себя, заставляя концентрироваться на волнообразных всполохах. Казалось, ей не будет конца, словно лопнула пораженная кожа, и отравленная кровь сочится с краев раны, густая и черная. Йорген приоткрыл глаза, яркий свет нещадно резанул по ним, заставив выступить слезы. Взгляд упирался в белый гладко оштукатуренный потолок. Он хотел поднять руку, взглянуть на нее, понять, что же происходит, но не смог – она казалась невероятно тяжелой, словно чужой… механической. Йорген вскрикнул. Осознание того, почему он здесь, в белой комнате, пришло внезапно. Его окатило ледяной волной. Он вспомнил, как ранним утром его увезли отсюда на каталке. Как от страха сердце билось в горле, когда он проезжал через больничные коридоры. Наверху мелькали лампы, их было много, и их свет сливался в сплошное, вытянутое в длину пятно. Йорген смотрел вверх, похолодевшими руками вцепившись в бортики каталки. «Это неправда, это не может быть правдой, – говорил он себе. – Это сон – нелепый и страшный». Но лампы кончились, перед ним распахнулись двустворчатые двери, свет стал ярче – холодный, бело-синий, неживой. Его переложили на стол. Он уперся лопатками в настывший металл, дернулся, словно обжегся. Было холодно. Все леденело снаружи и внутри. Он хотел вырваться, но его привязали. Руки в резиновых перчатках прижали его к столу и застегнули ремни. Они прошли через грудь, широкие, кожаные, с металлической пряжкой где-то у края стола. Ремни натянулись, она звонко брякнула, и все стихло. – Я не хочу, не хочу, прошу вас, пустите, – взмолился Йорген. – Успокойтесь, сержант Беренс, – произнес спокойны вкрадчивый голос; Йорген не видел говорившего, тот стоял у изголовья стола, за яркой, как прожектор, лампой. – Все будет хорошо. Вы ничего не почувствуете. Сосчитайте до десяти. – Нет, – он рванулся что было сил, но ремни лишь сильнее вдавились в грудь. Пахнуло эфиром. Лицо тронуло холодом, хотя Йоргену казалось, что он уже проник везде, достиг максимальной концентрации и больше его просто не может быть. Но тканевая маска коснулась лица, прижалась плотнее, и его обожгло снова. Он хотел стряхнуть ее, но почувствовал, на лбу ладонь в перчатке – затылок прижали к столу. Йорген сморгнул, снова дернулся, на этот раз слабее, словно сдаваясь, и вдохнул. – Давайте вместе, сержант. Один. Он хотел вскрикнуть, но маска мешала. – Два. И где-то за гранью сознания: «Три». А потом Йоргена не стало. Его поглотила непроглядная тьма. Исчезло все: боль, страх, всепоглощающий холод. Время сжалось в точку. Мгновение назад он лежал на столе, а теперь очнулся здесь беспомощным пленником парафиновой боли. – Майер, ты здесь? – Йорген повернул голову на бок, но не увидел ничего, кроме белой тканевой ширмы. Она стояла напротив кровати Лины, разделяя палату пополам. Кто-то забыл эмалированный таз на табурете и ушел, оставив Йоргена наедине с его болью. – Майер, ответь, – он застонал, глухо и протяжно, словно поезд тяжело стронулся с места, стальными колесами тронув ржавые рельсы. – Где мне еще быть? – отозвалась Лина из-за ширмы. Голос звучал слабо, слова давались Майер через силу. – Я чувствую руку, она болит в том самом месте, где была... там, где ее нет. – Пройдет, наверное. Йорген повернул голову вправо, но увидел только край простыни, задранный вверх у самого подбородка. Тогда он попробовал привстать, уперся в простынь левой ладонью, но не хватило сил даже оторвать голову от подушки. Рука мелко дрожала от напряжения, усилие казалось невероятным, словно он пытался поднять многотонный мех без помощи паровых приводов. Он знал, что правой руки больше нет, там, где он чувствовал барьер, проходит граница его плоти. То, что болит ниже, – ненастоящее, это только отголосок боли, просто память о ней. Знал, но все равно хотел увидеть, убедиться, что все действительно кончено, и слабая надежда, что операция не состоялась, не более чем вздор. Йорген ухватился за простынь, потянул вниз. Пальцы слушались плохо, словно были набиты ватой. Он закусил губу и продолжал тянуть. Ткань медленно ползла вниз, сперва открывая левое плечо, потом грудь. «Подцепить бы справа, – подумал он, – пошло бы быстрее». Он зажмурился и протянул руку, почувствовал пальцами, пусть непослушными, деревянными, но своими, рубчики ткани. Сердце ушло в пятки, надежда рванулась из глубины души. – Майер, – выдохнул он, – Майер, они... Он открыл глаза, чтобы увидеть свою руку, и оцепенел. Простынь сползла почти до пояса, на правом плече кровавый бинт – из-за него оно похоже на огромную спичечную головку, короткую, словно отломанную. Руки не было. – Отрезали тебе руку, – закончила она. – Смирись уже. – Как ты живешь с этим? – прошептал он. – Это не самая страшная потеря, Беренс. – Я уже слышал десяток раз, что это плата за возможность быть пилотом, но я не хочу им быть. – Тебе просто не за что драться. Я тоже не хотела, но все меняется, у войны свои планы на наши жизни, – она вздохнула, тихо, но горько. – А за что ты дерешься, Майер? – спросил он. – Что стоит того, чтобы отдать свои руки, лишиться мирного будущего? Если война это зло, зачем связывать с ней свою жизнь? – Потому что это неизбежно. Ты наивный дурак, если убежден в обратном. Она умолкла. В палате снова стало тихо. * * * Зима выдалась снежной и ветреной. Весь январь бушевали метели, по полигону мела поземка, снежной крошкой билась в стекла. Гусеничный бульдозер с котлом как у локомотива – огромный монстр со стальным отвалом – чистил полигон и дороги. Он шипел и плевался паром, разбрасывал траками снежное крошево. Почти каждое утро Йорген просыпался под шум его двигателя. Бульдозер проходил под окнами лазарета в половине шестого, тяжелый, неповоротливый. Он был похож на паровой танк, разве что без оружейной башни. Иногда Йорген наблюдал за ним через стекло, иногда просто лежал в кровати и слушал, как стальной отвал скребет по бетонке. Здесь, в медицинском боксе, время тянулось медленно. Йорген никогда не думал, что дни могут быть такими пустыми. В первые недели их занимала боль. Уже не парафиновая, пробивающаяся через полубессознательный бред, а отчетливо-острая. Она терзала его бесконечными часами, заставляла скрипеть зубами и комкать простыни. Пальцы вцеплялись в ткань мертвой хваткой утопающего. Это не приносило облегчения, но Йорген все равно комкал и рвал. В бессильной попытке унять боль он искал скрюченными пальцами отнятую руку, хотел прижать к груди, согреть, но натыкался на смятую простынь, влажную от пота. Ему казалось – мука никогда не кончится, и он останется вечным пленником своих страданий. Но время шло, и становилось легче. Тогда на смену боли пришла тоска. Йорген остался наедине со своими мыслями: Лину перевели, и он долго ее не видел. Они встретились намного позже, когда настало время подобрать протез. Он нашел Майер в мастерской. Она сидела на столе, свесив ноги в тяжелых сапогах. На груди, поверх майки перекрещивались крепежные ремни из грубой кожи. Она упиралась механическими руками в стол, держась пальцами за край. Жест выглядел естественно и отталкивающе одновременно. Казалось, Лина пытается выдать свои руки за настоящие, живые. Заставить поверить, что можно обходиться ими, не вспоминая, что тело безвозвратно искалечено. – Пришел на примерку, Беренс? – спросила она, подняв голову. Йорген кивнул, не найдясь, что ответить. Не правду же, что ему мерзко от мысли, что придется сделать машину частью себя, заменить утраченную руку на пародию из трубок и приводов. – А я зашла синхронность подправить. Не думала, что проблемой будет заставить их работать одинаково. Лина подняла протезы, оторвав пальцы от стола. Выставила их вперед, повернула ладонями вверх, согнула кисти, потом локти. – Левая отстает, – пожаловалась Майер, хотя Йорген не заметил в движениях разницы. – Адаптация не закончена, сержант, – голос раздался из глубины комнаты. – Я уже говорил, дело не в протезе – дело в вас. Наберитесь терпения. Лина вздохнула – шумно и делано, спрыгнула со стола. – Даже если во мне, смените настройки, доктор. Я перестану замечать разницу, и все будут довольны, – она развела руками, и Йорген услышал шуршание приводов. – Настройки нельзя менять в первый месяц, – ответил голос, и его обладатель вышел на середину комнаты. Это был пожилой человек в круглых очках и прорезиненном фартуке. Он держался прямо и как-то по-отцовски строго смотрел на Лину. – Вы знаете правила, сержант, – произнес он. – А вы знаете, что мы теряем время, доктор, – отозвалась она, механической рукой взлохматив волосы. Они были коротко острижены и неровно торчали в стороны. Йорген смутно помнил, как медсестры принесли машинку и срезали косу по просьбе Лины. «Когда нет рук, они слишком мешают», – сказала Майер, а девушка в белой косынке и фартуке вздохнула и принялась за дело. Йорген не был уверен, что это не снилось ему, не чудилось. Тогда он не доверял сам себе. Сложно верить в реальность происходящего, если хватаешь простынь отсутствующими пальцами. – Правила писаны кровью, потому важны. Я уже говорил и скажу снова – настройки не меняют в первый месяц. Привыкайте к руке, сержант. – И вам хорошего дня, – недобро улыбнулась Лина и пошла к двери. Йорген обернулся ей вслед. Сейчас больше всего на свете он хотел, чтобы она осталась. * * * Протез был тяжелым, неповоротливым, чужим. Он отказывался слушаться, он причинял боль и неудобство – мешал. Йорген злился, тщетно пытаясь заставить новую руку работать как надо. Злость пришла на место отвращению, заменила собой неуверенность и страх. Его естество все еще противилось необходимости использовать механическую руку, но уже иначе. Пилот не боялся протеза – он его ненавидел. С того самого дня, как эту штуку подключили к телу, с того момента, когда механические пальцы сомкнулись, раздавив предложенный доктором стакан, Йорген хотел выдрать контакты, сбросить ремни. Лучше быть калекой, оставаясь человеком, чем пытаться устранить дефект противоестественным способом. Управлять мехом было тяжело, но сделать мех частью себя – невыносимо. Лина имела противоположное мнение. Она проводила много времени в тренировках. Сначала делала простые вещи: вытягивала руки, сгибала их, разводила в стороны, потом тоже самое под счет. Йоргену казалось, у нее отлично выходит, но она все равно повторяла эти упражнения раз за разом. Майер перешла к следующему этапу, а Беренс еще не научился регулировать усилие. Вещи ломались и трескались в механических пальцах, слишком хрупкие для приводов протеза. Рука была заточена под управление мехом и, по мнению Йоргена, для повседневных нужд не подходила вовсе. Механические пальцы ничего не чувствовали. Если Йорген не смотрел, он не мог понять, чего касается. Даже форму протез передавал лишь отдаленно. Лина же могла с завязанными глазами назвать предметы, что попадали в ее руки. Йорген топтался на месте, а успехи Майер с каждым днем становились все заметнее. От этого он злился еще больше. Собственная беспомощность донимала его, душила изнутри. Беренса не оставляло чувство, что он заперт в мехе с забитой вентиляцией. Машина подбита и обездвижена, и пилот обречен рано или поздно погибнуть от кислородного голодания. В конце зимы он остался в реабилитационном блоке один. Лина была признана годной к продолжению службы. Йорген продолжал задыхаться в тесном, ограниченном мирке.