Воинам павшим слава

* * * Перемены пришли с весной и не сулили ничего хорошего. Йорген понял это сразу. Хартман, ни разу не навестивший своего пилота, пришел в тренировочный блок прямо во время занятия. Йорген двигал турель управления по впаянным в пол рельсам, имитируя управление МАШем. Теперь пилот был убежден: единственное, на что годится механическая рука, – это установление контроля над машиной. Там, где не хватало человеческих сил, справлялись механические приводы. Йорген был вынужден согласиться, что это правильно, ведь рука не создана для мирных нужд, она заточена не под пилота, а под его шагоход. Это связующее звено, не больше. Не конечность – часть экипировки. – Давно не виделись, Беренс, – произнес механик, останавливаясь напротив снятого с МАШа кресла. В просторной комнате оно смотрелось чужеродно и немного нелепо, как и турель управления, но Йорген, напряженно сжав губы, продолжал старательно выполнять заданный инструктором алгоритм движений. Даже когда Хартман заговорил с ним, он не остановился, не повернул головы. – Эй, как жизнь, как рука? – спросил механик снова, обойдя тренажер и встав впереди, чтобы пилот мог его видеть. – Не видишь, идем в наступление, – отозвался Йорген и снова сжал губы, стараясь дышать через нос. – Ну, тут вы поторопились. Дня на два раньше начали… Турель остановилась. Йорген выпрямился в кресле, насколько позволял застегнутый на протезе кожух. Пристально посмотрел на Хартмана – тот выглядел мрачнее обычного. – Что значит «поторопились»? – переспросил он тихо. – Оборона севера сломлена. Бой идет в приграничных провинциях. – Сломлена… – прошептал он. – Командование стягивает войска к границе. Мы выступаем послезавтра. Теперь бьемся на два фронта, Беренс. «Перед смертью не надышишься», – снова подумал Йорген и расстегнул страховочные ремни. Он выскользнул из кресла, перед ним было непривычно просторно. Скоро все изменится, он снова вернется в тесную кабину меха, чтобы выступить к северным землям. Он отправится домой, но совсем не так, как хотел. И наверняка то, что он увидит, уже мало напомнит ему дом. * * * Эшелонный состав был готов к отправлению к полудню второго дня. На грузовых платформах стояли МАШи. Они присели на механических ногах, припали к платформе, словно готовые к прыжку. Отведенные назад колени застыли, хищно торча из-под брезента. Пушки смотрели вперед и чуть вверх, по ходу движения поезда, полностью заряженные на случай внезапного боя. Йорген шел мимо готовых к переброске мехов к голове состава. Оттуда доносился шум двигателя и свист сбрасываемого через клапаны пара. Паровозный котел уже набрал рабочее давление и теперь работал вхолостую. До отправления оставалось меньше часа. «Пришло время показать, чего мы стоим», – подумал пилот и сжал правую руку в кулак. Приводы сработали тихо, почти не слышно. Когда-то этот звук вызывал отвращение, теперь Йорген перестал его замечать. Он так и не приспособил протез к бытовым нуждам, и левая рука постепенно заняла ведущую роль в повседневной жизни. Теперь он почти не задумывался, какой рукой взять ложку или ухватить дверную ручку. Медленно, но Йорген все же привыкал к новому, частично механическому телу. Даже с необходимостью менять топливные кассеты он сумел пусть не смириться, но свыкнуться. Единственное, что еще донимало Йоргена, – это боль, вернее память о боли, которая прежде сопровождала его каждый тренировочный бой. Сейчас она не была постоянной, но иногда, без всяких причин напоминала о себе. Словно шептала назойливо-злорадно: «Да, парень, когда-то у тебя была живая рука». Он старался не замечать, не обращать внимания. Все, что он мог, – это ждать, когда боль утихнет. Лина и Валентин уже были в вагоне, сидели на жестких, обитых железом скамьях друг против друга. Как и Йорген – при оружии, в полной экипировке. Крамер, механик «Гекаты», крепил ремнями жестяные ящики с оборудованием в противоположном углу, почти у самого тамбура, Харман помогал ему, а Гизе застрял у мехов, перепроверяя их в очередной раз. Валентин мял в руках сигаретную пачку, Лина легонько пинала засунутый под скамью вещмешок. Она смотрела в пол и казалась странно-задумчивой, непохожей на себя. Когда Йорген поднялся по откидной лестнице, Лина молча сдвинулась с места, освобождая ему левый край скамьи. – Ну, что, Беренс, пришел наш час? – спросила она, поднимая голову. Она была потерянной, сбитой с толку. Йоргена это удивило. Он думал, Лина хочет боя, ждет возможности сцепиться с настоящим противником, чтобы без колебаний его уничтожить. Но сейчас Майер выглядела несобранной, не готовой к новой ситуации даже больше, чем он сам. – У меня есть личное наблюдение, – заметил Йорген, присаживаясь рядом. – Неизбежности случаются. – Похоже, сегодня тот редкий случай, когда ты прав, Беренс, – она усмехнулась, провела рукой по волосам. «Если Майер нервничает, мне пора удариться в панику», – подумал он, но тревоги не почувствовал. Йорген не в первый раз замечал, что чувства притупились, и действительность воспринималась не так болезненно-остро, как до ампутации. Дороги назад, к прежней жизни у него не было, и он прекратил цепляться за возможность не потерять самого себя. Сельского паренька Йоргена не стало поздней осенью, а может, ранней зимой. По мере того как заживала культя, и сержант Беренс учился жить заново, он исчезал, стирался из памяти, как давний сон. – Испытаешь новые руки в деле, разве ты не этого хотела? – спросил Валентин, доставая сигарету из мятой пачки. – Я хотела оказаться среди равных и не дать им спуску, – отозвалась Лина. – Это больше, чем «испытать руки». – Да, настоящая проверка на прочность, – согласился Вольф. – Но с этим все должно быть гладко. – Понимаешь, быть лучшей в команде неудачников на тренировках не означает успех в настоящем бою. –Эй, полегче, Беренс обидится, – Валентин прикурил, снова проделав фокус со спичкой и левой рукой. «Он тоже не регулирует усилие», – подумал Йорген, глядя, как вспыхнула серная головка, и пламя тронуло кончик сигареты. Тонкая бумага почернела на глазах и занялась. Табак затрещал. Валентин выпустил струйку дыма. – Беренсу все равно, – выдала Лина, и ответ не вызвал у него внутреннего протеста. У нее было право ставить себя выше Йоргена, ведь то, что она делала, было на грани человеческих возможностей, если не за ней. Он посмотрел на руки Майер и подумал, что даже застегнуть комбинезон, не выдрав с мясом пуговицы, было немалым достижением. – Дело не в нас, – произнес он. – Дело в тебе, ты превзошла саму себя, а это непросто. Она слегка улыбнулась и опустила глаза. – Ни в какое сравнение со стрельбой по фанерным мишеням, – добавил Валентин. – Потому что нет никакого смысла драться в полную силу против выдуманного противника, – продолжила Лина, подражая голосу Вольфа, потом толкнула Йоргена коленкой и шепнула ему в ухо. – Он говорил, что показывает посредственные результаты, потому что не старается. * * * По мере приближения к северной границе мир за бронированной стенкой вагона менялся. Сначала эшелон шел через город. За узким зарешеченным окошком, больше походившим на бойницу, проплывали дома и улицы. Йорген видел людей, проходящих мимо. Они тревожно оглядывались вслед военному составу, вскидывали головы на приближающийся стук колес и вздрагивали от протяжных гудков. Локомотив ревел раненым зверем, на полном ходу вторгаясь в городскую будничность, летел через город, молотя по рельсам. Отголосок войны – чудовище из стали и пара. Йорген не мог рассмотреть обывательских лиц, но замечал их страх. Он сквозил в движениях и жестах – слишком резких, рваных, торопливых. Уносящиеся на север составы сулили им беду. Жизнь вдали от линии фронта все еще текла по законам мирного времени. Об идущей войне знали, о ней говорили, ей платили кровавую дань убитыми и раненными, безвестно сгинувшими. Читали со страхом официальные сводки, вглядывались в алфавитные списки под заголовком «Потери». Плакали над родными, печально и как-то стыдливо-облегченно вздыхали над именами «чужих» мужей и сыновей. Но все же война прошла мимо, лишь зацепила краем – болезненно ударила, и откатилась. Отступила, как море перед приливом, стремительным и бурным. Теперь она грозила обрушить на город всю свою мощь. Йорген понимал, почему горожане боятся. Поезда шли через город, а им уже виделись трупы, догнивающие на опустевших улицах, брошенные, медленно укрываемые снегом, как последним саваном. И некому похоронить, попрощаться, вспомнить… Вокруг только взрытые траками мостовые, ощетинившиеся обрушенной кладкой здания. Никто не смотрел вслед уходящим поездам с надеждой. После открытия второго фронта никто больше не верил в победу. – На что ты так пристально смотришь, Бренес? – спросила Лина; она поднялась со своего места и встала за спиной у Йоргена. Механическая рука обхватила поручень над самым его ухом, Майер заглянула Йоргену через плечо, в зарешеченное окошко. – На город, вернее на людей. Я думал, нас будут провожать иначе. – Иначе это как? С фейерверками и песнями? – она усмехнулась. – Не так безнадежно хотя бы. Он повернулся. Лина стояла близко – губы плотно сжаты, брови чуть сведены, так, что над переносицей обозначилась глубокая складка. – Мертвых остерегаются, сторонятся. А для них мы смертники, – она продолжала хмуриться, глядя Йоргену через плечо. – Не слишком поднимает боевой дух, – заметил он, подавшись в сторону, чтобы поймать ее взгляд. В серо-зеленых глазах Майер жила тоска. Она выела блеск азарта, оставив только скорлупу – пустую и хрупкую. Йоргену не нравилась такая Лина. Он ее не узнавал. – Не слишком, – согласилась она, кивнув в сторону окошка. – Но скоро картина изменится. Лина не ошиблась. За городом потянулись поля, белый снег покрывали черные проталины. Отсюда они были похожи на глубокие раны истерзанной земли. Поля казались брошенными, никому не нужными. Над редкими деревнями не поднимался дым из печных труб, не ползли по дороге грузовики и лошадиные повозки. «Это все распутица, – сказал себе Йорген. – Сидят по домам». Зажмурился, отгоняя пришедшую следом мысль: «Окоченевшие, мертвые, покрытые инеем трупы». За полями снова был город – они въехали в его пределы на рассвете. Солнце отражалось в уцелевших окнах домов, бежало за поездом розовато-желтым лучиком. В выбитых рамах маленький светлый спутник проваливался, исчезал на миг в непроглядной темноте, но потом выныривал вновь. Искалеченные боем улицы были пусты. Люди ушли из города, бежали, оставив свои дома, или остались в них, встретив свою смерть. Увидев первое тело, Йорген отвернулся от окна. Это был мальчик, лет на пять моложе самого Йоргена. В распахнутом пальто с чужого плеча, он лежал лицом вверх, раскинув руки. Поезд шел быстро, скорость не давала рассмотреть лица, увидеть остекленевшие глаза или пустые глазницы, расклеванные птицами. Он сел на скамейку рядом с Линой и опустил взгляд. Раскинутые руки тянулись к нему сквозь стремительно увеличивающееся расстояние. * * * Боевая тревога грянула посреди ночи. Она не нарастала, не усиливалась, постепенно становясь громче, – взвыла сразу в полную мощность на монотонно-низкой ноте. Йорген вскочил, разбуженный этим гулом, не сразу понимая, что он сулит. – Очнись, Беренс! – стремительной тенью Лина метнулась через проход. Изуродованная фигура мелькнула в свете сигнальных прожекторов, она мало походила на человеческую, даже двигалась Лина странно – бежала, вытянув шею и откинув назад короткие культи; она походила на бескрылого неоперенного птенца, с безумной решимостью бросившегося к обрыву. Йорген рывком сдернул одеяло и вскочил. Бросился вслед за Майер в другой конец служившего им спальней помещения – пустого, холодного, брошенного, как все дома оставленные за линией фронта. Лина оказалась у стола первой. Протянула вперед культю, а потом замерла в замешательстве, словно стыдясь неосознанного жеста. Валентин обогнал Йоргена в проходе между кроватей. Ему, в отличие от Лины, было чем достать снятый на ночь протез. Действия Вольфа тоже были неосознанными, он слышал тревогу и делал то, что надлежит делать по ее сигналу, не меньше, но и не больше. Йорген видел, как повернулась к нему Майер, снова протянув несуществующую руку. Воображение дорисовало недостающую плоть, провело линию от плеча к пальцам – худым и узловатым. На миг ему показалось, что она коснулась Валентина, тронула его за локоть, привлекая внимание. Лина даже успела сказать: «Эй», но короткий оклик не нашел ответа. Пилот «Гекаты» поднырнул под кожаную петлю, ставя протез на место. Он задержался у стола на несколько секунд – защелкнуть контакты, а потом бросился к выходу, уже на ходу затягивая ремни. – Я помогу, – произнес, задыхаясь Йорген. Он еще не пришел в себя после резкого пробуждения, сердце бешено билось, воздуха не хватало, он жадно глотал его ртом, разбитый и загнанный еще до начала боя. Лина обернулась, глянула коротко и как-то виновато. Подняла правую культю. Йорген взял ее протез, тяжелый и неподвижный. Пальцы были чуть согнуты, они замерли на половине жеста между открытой ладонью и сжатым кулаком, словно окоченели. Металл настыл за ночь, рука была холодной, не просто ненастоящей – безжизненной. Под пронзительный вой прикосновение показалось Йоргену жутким. Он замер на миг, страшная мысль тронула сознание ледяным холодом. Невероятная и реальная одновременно; не всем, может быть, суждено вернуться в темноту временной казармы, еще раз вдохнуть сухой и пыльный воздух брошенной комнаты. Он содрогнулся от этой мысли, от ее почти осязаемой ясности. – Быстрее, ну! – голос Лины пробился через звучащую фоном тревогу, возвращая к реальности. Пилот перехватил протез, чтобы перекинуть ремень через плечо Лины. Она подалась вперед и подставила культю под контакт. Майер лишь едва заметно вздрогнула, когда установилось нервное соединение. Йорген знал, какую боль должно было принести его грубое вторжение. Он долго учился не вскрикивать в этот момент, когда разом обретенные ощущения сначала обрушивались вниз неудержимым потоком, а потом поднимались от пальцев электрической волной. – Нормально, – произнесла она, – давай вторую. Поле перед казармой было изрезано лучами прожекторов, предутренняя тьма растерзана ими в черные клочья, мир воспринимался неровными фрагментами. Снежная каша под ногами мешала бежать, ноги вязли, высокие армейские сапоги скользили, заставляя терять скорость. Несколько раз Йорген подскользнулся и едва не упал. Сначала он бежал за Линой, стараясь не отстать, потом их пути разошлись, он ушел влево, к закрепленному за «Герой» квадрату. Протез был тяжелым, он совсем не слушался – батареи разрядились за ночь и предыдущий день, теперь требовали замены. Механическая рука могла отказать в любой момент, истратив остатки энергии. Просто замереть, став бесполезной железкой, всей тяжестью повиснув на плечевом ремне. Нужно было добраться до МАШа прежде, чем это случится. Подняться на уровень кабины и открыть бронированный люк. Протез заработает только после старта двигателя, когда защелкнется кожух, и система подаст на турель управления давление. В мехе можно использовать полный потенциал руки. Сменные элементы не заменят энергии парового котла. Все, что нужно, – добраться до «Геры». Что будет дальше, он предпочитал не думать. Сирена продолжала выть на одной ноте. Йоргену казалось, она давно должна была охрипнуть, захлебнуться сорванным голосом.Звук казался всепроникающим, заглушая даже мысли. Он не был уверен, что это плохо, что они нужны здесь, перед самым боем, когда в темноте не видно опасности. Мех стоял на бетонной площадке, преклонив колени. Возле него мелькали тени техников; они суетились вокруг, похожие на муравьев, собравшихся утащить оцепеневшую осу – огромную и смертоносную, но беспомощную. – Вражеская пехота на северо-восток, – сказал один из них, выглядывая из-под шлема. И указал куда-то в изрезанную прожекторами тьму. Йорген не повернулся. – Мы готовы выступить? – спросил он, глянув на «Геру». – Будем готовы, как только вы подтвердите запуск котла, – отозвался техник. – Понял, – крикнул Йорген, стараясь, чтобы его ответ не растворился в шуме сирены. Он развернулся и побежал вдоль корпуса. «Сейчас оса проснется», – подумал он, и пехота, затерявшаяся где-то в непроглядной тьме, тоже представилась ему муравьями. Подниматься по стальным скобам с почти неработающей рукой оказалось тяжело. Настывший металл жалил левую ладонь обжигающим холодом, приходилось подолгу не размыкать пальцев, перенося вес на ступень выше. Протез висел бесполезным грузом, Йорген был уверен – механические суставы не выдержат, подведут. И тогда он разобьется о бетонную площадку полигона, погибнет еще до боя – безымянным покорителем условных целей и противников, бьющих холостыми зарядами. «Я не хочу другого имени», – подумал Йорген, но протеза не поднял, перехватил покрепче скобу левой рукой и рывком поднялся выше. Люк был открыт. Об этом позаботились техники, и Йорген был благодарен им. Он проскользнул в кабину, потянув за собой металлическую створку. Она пошла неохотно, с натужным скрипом. Пилот закусил губу и дернул крышку люка. Створка громыхнула и встала на место. Сирена стихла, отрезанная панцирем стали. Йорген защелкнул замки. Их было три, последний не открывался снаружи – надежная страховка, гарантия того, что мех будет защищать пилота до последнего. Пока цела броня, он жив и боеспособен. Беренс нахлобучил шлем и уселся в кресло. – «Гера», проверка связи, – произнес он в микрофон, поочередно застегивая ремни. – «Гера», вас слышу, – отозвался Хартман; искаженный, но узнаваемый голос звучал сухо. – Пуск двигателя. – Пуск через... – Хартман начал отсчет, прежде бывший рутинным началом каждого дня. Сейчас все изменилось. День мог так и не наступить для Йоргена и его механика. Если все пойдет не так, их разобьют войска, пришедшие с севера, втопчут подразделение в землю и отправятся дальше, оставляя за собой пустые города. Йорген сунул протез под кожух, затянул крепление, застегнул пластину. «Запираю сам себя», – подумал он и надавил ладонью на панель. Она ушла вниз, и в механический сустав вошла паровая трубка. Беренс вздрогнул, застонал сквозь зубы. Почти лишенный энергии протез все еще достоверно передавал ощущения. – Есть запал, – снова знакомые слова, отработанные команды. – Расчетное время восемь минут. – Шесть, – поправил Йорген. Теперь время приобрело иное значение. Его вдруг стало невероятно, катастрофически мало. Пилот не хотел сидеть в обездвиженном мехе и просто ждать, когда муравьиное войско облепит обездвиженный, оцепеневший корпус и медленно уничтожит его, так и не дождавшись сопротивления. – «Гера», расчетное время..., – хотел поправить Хартман, но Йорген перебил: – Шесть минут. Поверь, я знаю, о чем говорю. На противоположном конце связи пауза, а потом: – Шесть минут до выхода на рабочее давление. И никакого: «Молись, что прав, Беренс». Просто новое время. В смотровом окне лучи прожекторов переплетались между собой в невероятном танце. Они смыкались, расходились, потом смыкались снова, пересекаясь. Это мешало воспринимать картину целиком, она рассыпалась на фрагменты, втиснутая в узкий прямоугольник смотрового окошка. Йорген не сразу заметил изменения – черные силуэты, возникшие на горизонте. Сложно различить тени на фоне тьмы. – Противник на один час, – произнес голос в наушниках, и Беренс содрогнулся. Они действительно пришли с северо-запада, и это были не пехотинцы, не выступившие против спящей осы муравьи. Из темноты, прокладывая дорогу в свете головных прожекторов, вышел хищник, закованный в стальную броню, ничуть не уступающий в силе «Гере» или другим МАШам. – Сколько? – спросил Йорген. – Два меха твоего класса и пеший отряд. – До пуска систем сколько? – поправился он, сжав на турели механические пальцы. – Минута сорок, тридцать девять... Йорген посмотрел на манометр. Стрелка мелко дрожала, указывая на недостаточность давления, Хартман считал вслух. Пилот сидел в кресле, откинувшись вперед, готовый услышать: «Подать давление!» – команду, что так ненавидел прежде. Вражеский МАШ – блестящий от конденсата, выкрашенный черной краской, возник из темноты, когда включились головные огни. Йорген увидел его в смотровом окне, когда стрелка уже шагнула в зеленую зону, и Хартман закончил отсчет. За ним, отставая на несколько десятков метров, строем следовали автоматчики. Беренс открыл клапаны – пар побежал по патрубкам. «Гера» ожила, сбросила оцепенение. Головной прожектор осветил пространство впереди. «Ну вот ты и встретил настоящего противника», – подумал Йорген и открыл последний клапан. Он взвыл, когда энергия машины пошла вверх по руке. Ему показалось, протез нагрелся моментально и сейчас расплавится – не выдержит энергии меха. – Ты на линии огня! – Понял, – выдохнул он. Жар не исчез, но турель пошла вперед легко и плавно, как никогда. «Гера» шагнула в сторону, на ходу разворачивая головное орудие. Она больше не казалась тяжелой и чужой, как будто подчинилась механическому контакту, признала всадника «своим». – Разберись с машиной, – произнес Хартман. Горизонталь сто тридцать, нет, сто тридцать три... Черный мех чуть присел, и двинулся за «Герой». – Сто двадцать! Йорген чертыхнулся, принялся крутить ручку наведения в обратном направлении. Левая рука, распухшая, замерзшая, не поспевала за командами. Никогда еще Йоргену не доводилось ловить в прицел подвижные мишени. – Не стой! – велел Хартман. «Гера» двинулась в сторону, обходя мех противника по дуге. Бетонная площадка кончилась, нога угодила в снежную кашу, чуть «поплыла», но Йорген поймал управление. Вражеское орудие повернулось, дуло замерло напротив окна, словно заглядывая в кабину, прежде чем послать бронебойно-зажигательный снаряд. «Гера» присела, замерла на миг и оторвалась от земли. Йорген не видел, как противник выстрелил. Пушка громыхнула где-то слева, совсем рядом, потому что даже через плотную броню он услышал, как разорвался ушедший в землю снаряд. По корпусу прошла вибрация. – Горизонталь девяносто. Не спи, Беренс! – Я не могу его достать – не успеваю, – отозвался он и подумал, что сейчас ему пригодился бы протез на месте левой руки. – Девяносто пять! «Так, значит», – подумал Беренс, но ручку наводки не тронул. Прицел стоял на сто двадцать градусов. – Вертикаль сколько? – Восемьдесят – бей в кабину. – Понял, – отозвался Йорген, «Гера» опустила главное орудие. Он нажал гашетку без команды, вдавил ее, как только услышал нужные ему координаты. Сквозь стиснутые зубы выцедил: «Давай!». «Гера» вздрогнула, ему показалось, между тем, как он нажал на спуск и пушка выбросила снаряд, прошло слишком много времени. Он не был уверен, что попал, но черная броня, появившаяся в прицеле, на миг исчезла. Яркое пламя окутало все вокруг, заставляя Йоргена зажмуриться. – Огонь, – повторил Хартман возбужденно. Беренс нажал гашетку, выпуская в огненную круговерть еще один снаряда. Пушка снова вздрогнула. – Я попал? – спросил он в микрофон. Что-то звонко ударило в броню, а потом зазвучало часто-часто, словно кто-то сыпал горох. «Пехота», – подумал Йорген, готовый развернуть орудия и расправиться с ней. «Муравьям не место в осиной драке», – сказал он себе, сознание выстроило барьер, запретив думать о солдатах, как о людях. – Броня пробита. Давай контрольный, на десять градусов ниже. – Понял, – ответил он и под звон свинцовых горошин опустил главную пушку. Пилот не видел ничего; пламя стихло, но густой пар вырывался из пробитых патрубков, застилая поверженный мех. Йорген выстрелил, радуясь, что пробоины в броне скрыты от глаз, что прожектор не высвечивает развороченную кабину и еще живого пилота, тщетно пытающегося защититься от пушки, выставив перед собой левую руку. Все, что ему осталось, – дождаться выстрела, а потом превратиться в кровавые ошметки, уже не похожие на человека. Из боя он уйдет только с мехом. Йорген развернулся, встряхнул головой, заставляя себя забыть безымянного пилота черного меха. Что-то глухо ударило в левую ногу, а через секунду разорвалось, разметав снежную кашу. – Не подставляйся, – предостерег Хартман. – Он промазал, – отозвался Йорген с какой-то детской злостью – он не видел отряда. Тот зашел под МАШ, пока он был занят сражением с равным себе противником, и теперь пытался навредить «Гере». Сыпал свинцовым горохом, швырял гранаты под ноги, надеясь, что они смогут попасть между стальными пластинами брони и повредить паровые трубки или заклинить суставы. – Я их достану, – произнес он, с силой вдавил ногу меха в раскисшую землю, просто наугад, надеясь, что зацепит кого-то из назойливых муравьев, и их станет меньше. – Отставить. – То есть… – не понял Йорген. – Нужна помощь в центральном квадрате. От них пришел сигнал SOS. Центральный квадрат отдали «Аресу» – самой легкой и быстрой из машин. Лина должна была встретить удар первой; считалось, что она сможет среагировать раньше, ведь для запуска ей нужно меньшее давление. – Когда? – выдохнул Йорген, чувствуя, как его окатило холодом, а ладони вспотели. Правая рука еще помнила, что значит бояться, но сейчас это не заботило Йоргена. Он забыл обо всем, кроме Лины, оказавшейся на линии атаки. – Через двадцать секунд после начала боя, – ответил Харман и добавил как-то виновато: – Формально он не отменен. Йорген сорвался с места, забыв о пытавшейся навредить пехоте. Турель сама пошла вперед, протез привел машину в движение, не дожидаясь приказа, – пусть механический, но послушный воле пилота. – Сколько… – Йорген облизал губы, дыхание сбилось, но не от нечеловеческой нагрузки, что испытывало его тело, – сколько разогревается ее котел? – Семь-семь с половиной минут за счет снижения веса машины, – отозвался Хартман. – Это моя вина, – произнес Йорген, «Гера» продолжала свой безумный бег через раскисшее поле. – Я должен был сказать тебе… – Сказать о чем? – переспросил Хартман. – Шесть минут, – ответил он и запнулся. «Вместо восьми до старта», – так и не сорвалось с губ, повисло в пустоте. Впереди Йорген увидел дым или пар, поднимавшийся к небу. Потом разглядел силуэт «Гекаты» – неуклюжий и тяжелый, в точности повторяющий конструкцию его собственного меха. Он был неподвижен. Сначала Йорген решил, что мех поврежден, но он повернулся, словно убеждая его в обратном. Надежду, что беда случилась не с Линой, а с кем-то другим, развеялась со следующим шагом. Теперь Йорген мог разглядеть усеявшие поле человеческие тела – солдат во вражеской форме и техников в плащах. Они вышли защищать неподвижный мех, надеясь выиграть его пилоту время, но не смогли. Напрасно пали. «Арес» лежал кабиной вверх, одна нога вырвана, вторая по-прежнему чуть согнута в колене. Рядом второй мех, тоже крашеный черным, завалился на бок. Повреждений не видно, только пар стелется вокруг и медленно тянется вверх. – Хартман, что произошло? – спросил Йорген. «Геката», как во сне, шагнула к нему, подняла пушки. Он не понял, что делает Валентин, напрочь забыл об остатках муравьиного войска. – Противник повержен. Есть потери, – ответил Хартман, сухо, как в сводке, но вышло совсем не похоже на нее. Йорген уже слышал эти слова, читал их выбитыми на бумаге строгим газетным шрифтом. Тогда они его не трогали, не разрывали грудь изнутри тупой болью, пришедшим за осознанием: «Все кончено». Он смутно запомнил, что было после этих слов. Мир стал пустым и бессмысленным, хотя остался настоящим. В нем еще была вражеская пехота, отставшая от «Геры». Жалкий отряд, выступивший против колосса. «Бегите, муравьи, вам не победить, спасайтесь», – подумал он, но приказ преследовать неприятеля не оставил ему выбора. Два оставшихся в строю МАШа развернулись и синхронно двинулись по направлению к цели. Их встретил разрозненный автоматный огонь. Пара гранат разорвалась под ногами, не причинив вреда. «Муравьи», – подумал Йорген и нажал на пулеметную гашетку. Оружие ожило, застрочило часто-часто, взрывая поле. Юркие змейки побежали по талому снегу, разбрасывая в стороны землю и прошлогоднюю траву. Они извивались, ползли к одетым в одинаковые мундиры людям. Йорген не отпускал гашетку, просто поворачивал прицел, пока не достал очередью первую цель. Ее разрезало, разорвало от промежности до плеча на неровные половины. Он не слышал крика, но гримасу боли различил, лицо страшно исказилось, кровь брызнула в стороны, замарав весенний снег. Потом пехотинец развалился надвое, и Йорген снова повернул пулемет. На этот раз он взял выше – очередь снесла голову, и та просто лопнула, как переспелая тыква. Раскололась, а солдат еще бежал. «Упорный», – подумал Беренс и остановил его выстрелом в грудь. Он продолжал стрелять, пока перегревшийся пулемет не заклинило. Лампочка неисправности окрасила кабину красным, как пролитая кровь изрытый снег. Теперь все действительно было кончено. Обращенных в бегство пехотинцев расстрелял Валентин. Йорген сидел, опустив руки, и смотрел, как пулеметные очереди разрывают спины бегущих людей. «Гера» застыла, неподвижная, словно неживая. Оцепенела, хотя двигатель гонял по трубам и патрубкам пар. * * * Тела убитых собрали за казармой. Выложили в ряд, прикрыв мешковиной. Их было не так много: семь человек – военные техники и пилот «Ареса». Лина. Ткань пропиталась кровью, сплошь покрылась бурыми пятнами – темными в центре и светлыми, словно размытыми с краев. Ветер трепал их, как сброшенные флаги. Мешковина раздувалась и опадала, повторяя изломанные силуэты, безвозвратно изменившиеся после жуткой смерти. Даже саваны не могли скрыть всего, сгладить впечатления. Они липли к раздавленным черепам, путались в выломанных костях, торчащих острыми краями белыми краями, похожих на весенние ростки, прорвавшие ткань и выбившиеся на свет, такие же белые, как молодые деревца. Йорген не хотел видеть Лину такой – мертвой, неподвижной, беспомощной, навсегда лишенной даже механических рук. Не хотел смотреть на дыру в груди, пробитую осколком брони «Ареса». Он не хотел приходить, знал – это приумножит боль и чувство вины, которые медленно точили его изнутри. Его «прости» не принесет облегчения, не исправит жуткую правду – не вернет Лину к жизни. Она так и останется безмолвна, даже услышав признание. Не накричит на него, не двинет локтем под ребра – промолчит. Мертвые не отвечают. Идти было незачем, но он пришел. Промозглым утром, на рассвете, выскользнул из постели и, не надевая протеза, в одном только комбинезоне вышел на улицу. Было холодно, дыхание обращалось в пар. Ветер трепал пустой правый рукав, Йорген сунул его за пояс и пошел за здание. Он ожидал, что будет тихо, и он окажется там один, но увидел Гизе. Пожилой механик стоял, склонив голову, прижимая руку к груди. Йорген остановился, собираясь выбрать другое время для своего прощания, но смерзшийся за ночь снег хрустнул под сапогом. Гизе повернулся, посмотрел на Йоргена. Он выглядел осунувшимся, постаревшим разом на несколько лет. – Пришел к Майер? – спросил он. – Да, но я могу зайти попозже, думаю, она подождет. – Сегодня тела кремируют, а жетоны отправят родным, – Гизе отнял от груди руку и показал Йоргену цепочку с личными знаками Лины. – Вам поручили их отправить? – спросил Йорген, и ему стало невероятно стыдно перед механиком Лины за оставленные в тайне шесть минут. «Она была бы жива, не будь я эгоистичным трусом», – подумал Йорген, сжав руку в кулак. – Нет. Мне отдали их. Она указала в графе родственников меня. Я пришел... – он замолчал, выдохнул резко и рвано: – Пришел сказать, что горжусь этим. Йорген подошел ближе, посмотрел на прикрытое мешком тело, потом на Гизе. – Я думаю, это правильно, вы же в нее верили. – А она верила в меня. Только я не оправдал доверия. Ты знаешь, как она погибла, Беренс? – Слышал, – отозвался Йорген, и его снова обдало холодом. «Она погибла из-за меня», – добавил он мысленно, но промолчал, лишь закусил губу, чтобы не так щекотало в носу, и ком в горле не казался таким тяжелым. – Ей не хватило времени. На нас напали до того, как разогрелся котел. Техники пытались защитить мех, но не смогли – погибли все до единого, – он обвел взглядом цепочку тел. – Лина стреляла. Перевела давление на головную пушку и ответила на вражеский огонь. Ногам не хватило пара, но она смогла навести орудие и выстрелить. А потом получила залп из двух снарядов в лоб. Там броня совсем тонкая – мы стремились уменьшить вес. «Арес» был отличной машиной – стремительной и смертоносной. И пилот ему достался лучший, но шанса им не дали. Гизе прикрыл глаза рукой, сдерживая слезы. – Какие-то сорок секунд, и все пошло прахом. – Простите, – проговорил Йорген. – Это не твоя вина. Тут механик отвечает, – он вздохнул. – Это я ее подвел. – Вы не можете обмануть время, – сказал Йорген. – Лина бы поняла. – Она тоже так сказала, Беренс. Сказала: «Не вини себя, дай только унести с собой этого сукиного сына». – Унесла? – спросил Йорген тихо. «Вот о чем она думала, вот какие последние слова сорвались с губ», – подумал он. Йорген отчетливо увидел перекошенное бессильной яростью лицо. – Да, – отозвался Гизе. – Не без помощи «Гекаты», но вражеский мех был уничтожен. – Хорошо... – Майер бы тоже так сказала, если бы могла. Они замолчали. Стояли, опустив головы, не глядя друг на друга, каждый со своим грузом, со своим чувством вины. – Скажите, а у Лины действительно никого не было? – спросил Йорген, нарушая тишину. – Там, в мирной жизни? – Никого не осталось, – отозвался Гизе. – Когда я пытался отговорить ее от второй операции, она рассказала мне о прошлом. В начале войны она вышла замуж и родила сына. Потом мужа призвали на службу, и она осталась одна с младенцем на руках и обещанием, что муж защитит ее и ребенка. Он не вернулся – пропал без вести. А потом, под минометным обстрелом, погиб ее сын. Тогда она забрала у мужа обещание и поступила в МАШ. Она дралась за свое прошлое и за возможность будущего для других. Она сказала – пути назад нет, для нее не будет мирной жизни. Тогда я дал добро. – Я не знал, – проговорил Йорген, с ресниц сорвалась первая слеза. – Не знал, за что она сражается так самозабвенно. – «Держать на руках своего мертвого ребенка – худшее, что может быть, – так она сказала, – не проси меня дорожить этими руками, Гизе». Как я мог не согласиться? – Руки – это не самая страшная потеря, – повторил Беренс однажды сказанное Линой, а потом закрыл ладонями лицо и заплакал. * * * Война не закончилась с гибелью Лины. Через день после кремации павших подразделение двинулось дальше на север. Они дошли до самой границы, попутно разбив несколько вражеских отрядов. Йорген сражался яростно, забыв о липком и холодном страхе, прежде заполнявшем все его существо. Тем утром за казармой он произнес слова, изменившие его жизнь. Голос дрожал и не слушался, он срывался от слез, но Йорген заставил себя произнести вслух: – Я забираю твое обещание, Майер.