Портрет, написанный словами

      Зима 1889 года выдалась удивительно снежной для Лондона. Крупные хлопья снега, похожие на комки ваты, мягко ложились на мостовую, плечи одиноких прохожих и спины усталых лошадей моего кэба, который доставил меня домой далеко за полночь.       Я в это время имел обширную практику недалеко от вокзала Паддингтон и возвращался домой к семейному очагу очень поздно. Моя молодая супруга Мэри, урожденная мисс Морстен, а теперь – миссис Ватсон, разделяла как могла мои трудности. Очень часто неотложные случаи требовали срочного вмешательства, и к нам домой среди ночи привозили пациентов на кэбах и экипажах. Бедняжка! Как она уставала в такие тяжелые дни, но будучи дочерью офицера и супругой доктора, со свойственной ей мягкостью, заботой и милосердием помогала больным.       Я был рад оказаться дома. За поздним ужином Мэри рассказала мне о последних новостях в округе, а потом разговор плавно перешел в русло предстоящих праздничных хлопот. Я обещал супруге завтра же посвятить утро покупке рождественского подарка для моего друга и коллеги Шерлока Холмса, а также помочь с выбором подарка для миссис Форрестер. Этим двум людям моя супруга была безмерно благодарна и признательна. Несомненно, что более дорогих нашему сердцу людей ни в самом Лондоне, ни в Империи, ни во всем свете для нас не было. Мой брат умер год назад, а у Мэри не было родственников…       Настенный хронометр тихо пробил час ночи. Я скорее по привычке, нежели чем из интереса, быстро пробежал взглядом передовицы вечерних газет и, не найдя в них ничего достойного внимания, положил их в газетницу, пожелал супруге спокойной ночи и оказался в гостеприимных объятьях Морфея (1).       Утро 22 декабря 1889 года для меня началось рано. Даже слишком рано. Я проснулся в 3 часа утра от стука дверного молотка – стучали сильно, нервно, и этот стук был тревожным.       Я выглянул в окно. Было темно, на улице кружила все та же метель, и ночного посетителя было не разглядеть – это был мужчина в темном пальто и без шляпы, правой рукой он бережно поддерживал левую. На левой руке среди темноты ночи ярким пятном белело некое подобие бинта.       «Пациент!..» - подумал я, быстро накинул халат поверх ночной сорочки и почти бегом спустился с лестницы. Моя жена, узнав, в чем дело, тотчас же отправилась на кухню ставить горячую воду и готовить медицинские инструменты – она иногда ассистировала мне, в такую ненастную погоду могло случиться самое худшее, и ее помощь была бы как никогда бесценна.       Отворив дверь и пустив хлопья снега летать по прихожей, я никак не ожидал увидеть… - моего друга Шерлока Холмса. Его бледное, усталое лицо, которое еще больше заострилось и осунулось с момента нашей последней встречи, выражало крайнюю тревогу. Я навещал его в нашей старой квартире на Бейкер-стрит около двух месяцев назад. Дела моей практики требовали ежедневной заботы о пациентах, и посетить друга у меня никак не получалось. Покрутив ручку в газовых светильниках, я добавил света и не смог сдержать возгласа удивления.       - Прошу извинить меня за столь бесцеремонное вторжение в столь поздний час, мой дорогой друг, но обстоятельства таковы, что требуется Ваша помощь! - устало промолвил Холмс.       - Холмс! Позвольте осмотреть Вашу руку. О! Господи! Она вся изранена… А это подобие бинта просто невыносимо!       Осторожно сняв носовой платок с руки Холмса, я ужаснулся при виде раны. Конечно, за время моей службы военным хирургом в Афганской кампании мне приходилось видеть много ран, но такое я видел впервые: пуля, несомненно выпущенная из револьвера, прошла навылет вдоль лучевой кости, едва не зацепив нерв. Я попросил Холмса пошевелить пальцами, что он, к счастью, проделал весьма успешно.       - Вам повезло, Холмс! Пуля прошла в полу дюйме от нерва…       - Да, Ватсон. Мне действительно сегодня чертовски везет! – ответил Холмс и криво усмехнулся.       Я попросил супругу приготовить ампулу кокаина и шприц для анестезии. Я закатал рукав сорочки Холмса и, делая инъекцию, обратил внимание на следы уколов на внутреннем сгибе локтя. Я пришел в ужас. Это значило одно – Холмс снова оказался во власти своей ужасной привычки, с которой я как друг и врач боролся по мере своих скромных сил. Холмс пытался отвлечься от скуки и хандры, которая, очевидно, в последнее время сильно утомляла его. Обработав рану, я наложил швы и осторожно стал бинтовать руку. Холмс, разумеется, заметил мой негодующий взгляд. И, вероятно, это его смутило – он быстрым движением отдернул свою искалеченную руку, неуклюже зафиксировал бинт и сказал:       - Да, Вы правы, Ватсон, у меня сейчас действительно нет ни одного стоящего расследования, поэтому я решил уладить кое-какие личные дела и…       До этого Холмс не произнес ни слова. Я никогда не требовал от него объяснений, но сегодня был особенный случай.       - Черт возьми, Холмс! Вы сошли с ума, - не выдержал я. – Что с Вами произошло? Вы должны немедленно мне все объяснить! Позвольте мне помочь Вам не только как врачу, но и как Вашему другу.       Холмс прикрыл глаза, видимо, собираясь с мыслями, и произнес:       - Мой дорогой Ватсон. Не можете ли Вы освободиться на два дня? Буду очень рад, если Вы мне поможете в одном деликатном деле.       - Холмс, я всегда готов Вам помочь, – смягчился я. – Но что за дело?       - Подробности позже, Ватсон. Встретимся на Бейкер-стрит. Жду Вас утром в 10 часов.       - Хорошо, Холмс, – не возражал я.       - Да, Ватсон! Не забудьте захватить свой револьвер. Дело может принять опасный оборот.       Он поблагодарил меня и Мэри, еще раз извинился, пожал мне руку и исчез в метели.