Портрет, написанный словами

      Каминные часы отстукивали второй час ночи.       Я молчал. Шерлок Холмс, налив немного хереса, предложил бокал мне, а второй поставил себе. Я пригубил вино. Холмс повернулся спиной ко мне и подошел к окну. Чиркнув спичкой, закурил потухшую трубку и задумался. Потом, наконец, видимо собравшись с силами и снова обретя привычное свое хладнокровие, он тихо произнес:       - Ватсон… Друг мой… Я никогда прежде не рассказывал Вам о моей семье. Я не делал этого исключительно из чувства стыда за моих родных.       Я удивленно взглянул на него. Мои глаза встретились с его взглядом, и я прочитал в них великую муку, отчаяние и боль. Сердце мое всколыхнулось от жалости, и я хотел сказать ему несколько утешающих слов, но Холмс остановил меня жестом, приложив палец к своим тонким губам.       - Чуточку терпения, мой друг, – сказал он, - Подвигайте свое кресло ближе к огню и приготовьтесь слушать. Наверное, так суждено, что в эту декабрьскую ночь, проведенную в доме моих предков, мне предстоит исповедоваться моему старому доброму другу.       Я одобрительно кивнул и, удобнее расположившись в кресле, укрыл ноги теплым пледом, добавил в бокал хереса и замер в ожидании.       Холмс, грустно улыбнувшись моим приготовлениям, продолжил:       - Я никогда не рассказывал Вам, друг мой, о своей семье. Признаться, мне стыдно говорить об этом и сейчас, но обстоятельства требуют этого. Без предыстории мы не сможем дойти до финала.       Я и мой брат Майкрофт воспитывались в семье небогатых помещиков. Отец и мать уделяли нашему воспитанию и образованию много времени. Мать дала мне первые уроки игры на скрипке, а Майкрофт учился играть на фортепиано, но скоро предпочел музыке юриспруденцию и поступил в университет.       Мой отец разводил овец и этим зарабатывал на мое обучение в частном колледже. Свободное время он посвящал своему хобби. Мой отец страстный охотник! И часто его можно было видеть вместе с мистером Батлером, бродящими по полям с ружьем под мышкой в поисках дичи. Когда я подрос, отец брал с собой и меня… Мальчуган в отцовской охотничей шапке с двумя козырьками, из-под которой выглядывали немного оттопыренные уши!.. Вы улыбаетесь, друг мой?! Ха! Пусть так. Но шапка действительно была мне так велика.       На охоте мы проводили достаточно времени, и уже через пару месяцев наших прогулок я знал все звериные следы. Моя наблюдательность сослужила нам прекрасную службу. Как тонко Вы сумели заметить в своих рассказах – я стал ищейкой, гончей. И с каждым днем в выслеживании добычи я оттачивал свои скромные природные качества, составив конкуренцию любимому охотничьему псу отца. Этот славный пес неожиданно умер.       Отец долго горевал и наши прогулки по полям Арона прекратились. Смерть преданной и умной собаки, видимо, подкосила его – он стал меньше выходить из комнаты, не разговаривал с матерью, перестал улыбаться нам, ворчал на мистера Батлера и был сам не свой. Тихим осенним утром его не стало.       - Сердечный удар? – спросил я, назвав наиболее распространенную причину.       - Да. Так сказал и тот врач, – подтвердил Холмс и продолжал. - Наша семья носила траур. Время шло. Майкрофт получил место в министерстве и уехал в Лондон, мы совсем перестали видеться. Продав последних овец осенью, моя мать наконец смогла оплатить и мое дальнейшее обучение в университете. В опустевшем доме без брата и отца было грустно, одиноко. Я мечтал уехать из этого печального места и обосноваться в Лондоне.       А пока, окончив колледж, я готовился к поступлению в университет. Именно в это время нашу семью постигло новое несчастье – при таинственных обстоятельствах исчезла моя мать… Здесь в окрестностях есть небольшой пруд, заросший травой и кустами, с илистым дном. На поверхности воды плавала перевернутая лодка, в которой моя мать обычно каталась. Обыскав берег и пруд, полиция так и не нашла тело, заключив, что миссис Холмс погибла, оставшись навеки погребенной на илистом дне.       - Но Холмс! – прервал я его. – Разве Вам это не показалось подозрительным? Мне кажется смерть Ваших родителей произошла при странных обстоятельствах. Я как врач, признаться, удивлен, что Ваш отец мог умереть от сердечного удара, ведь судя по Вашим словам, он много прогуливался и вел размеренный образ жизни.       - Да, это странно, - согласился Холмс. – Но расследовать эти две смерти мне и в голову не приходило. Мне было тогда 13 лет. Позже, когда я учился в университете и проводил ночи в химической лаборатории над изучением свойств ядов, - я пришел к выводу, что мой отец был отравлен.       - Что? – переспросил я. – Как? Кем? Почему? – вопросы посыпались на моего друга как град ранней весной.       Холмс, попыхивая трубкой, спокойно ответил:       - Мой отец был отравлен собственной супругой.       В этот момент у меня от удивления отвисла нижняя челюсть. Я сразу понял, что значил этот пренебрежительный тон, когда Холмс рассказывал о своей матери, ведь он говорил об убийце!       - Ватсон, я был также удивлен, когда пришел к таким выводам. Но факты не лгут. Судите сами. Помните собаку отца, про которую я Вам рассказывал? Пес безумно любил охотиться на крыс в нашем поместье, а добычу приносил к ногам отца, как трофей. Но крысы внезапно исчезли, а через некоторое время и собака погибла. Меня уже это навело на мысль о каком-либо крысином яде на шкурках грызунов. А через три месяца скончался и мой отец. Я видел, как он медленно угасал. Очевидно, что в еду ему понемногу добавляли какой-то яд. Осмелюсь предположить, что это был «король ядов» - мышьяк: без вкуса, без цвета, без запаха. В пользу этой версии говорит и тот факт, что моя мать, за неимением кухарки, готовила сама.       - Позвольте, Холмс! Но откуда у бедной женщины появился этот яд? – вступился в защиту я. – Если бы она купила его у фармацевта, то вызвала бы подозрения. Да! И не могла же она получить его опытным путем в химической лаборатории как Вы?       - Нет, – горько усмехнулся Холмс. – Позвольте, я напомню Вам, что мой отец-охотник сам изготавливал дробь (см. прим. 2) для отстрела дичи. Как химик, могу сказать Вам, что самую лучшую английскую дробь отливают из чистого свинца с небольшой примесью сернистого мышьяка. Благодаря этому, сплав легче обращается в сферические капли и несколько твёрже, чем чистый свинец… Моя мать просто крала необходимое количество мышьяка, возможно, проверив его дозировку и длительность воздействия на собаке отца, не догадываясь, что тем самым себя выдает.       - Невероятно! – воскликнул я. – То есть у Вашей матери была возможность совершить преступление! Но, Холмс, у нее должен быть и мотив, не так ли?       - Совершенно верно! – подтвердил мои догадки друг. – У нее был мотив. Моего отца она ненавидела, с момента замужества она была к нему холодна, хотя, справедливости ради, в нас с Майкрофтом она души не чаяла. Её выдали замуж за человека старше ее на двадцать лет. Она поселилась в этом захолустном месте и была вынуждена вести скромную жизнь без театров, концертов и выставок. Но это была выгодная партия - поместье отца на тот момент приносило ему около тысячи фунтов дохода в год. Отец же был влюблен в мою мать, дарил подарки и старался угодить ей, даже тогда когда дела его стали убыточны, и он почти разорился. -       О да! – подтвердил я его слова, вспомнив свою супругу. – Угодить женщинам очень трудно. Выбор туалетов, нарядов, новых украшений – все эти хлопоты лучше доверить служанке или подруге супруги… Но все же, Холмс, невзаимные чувства – не повод для убийства! – покачал я головой.       Холмс кивнул:       - Согласен. Но дайте мне немного времени и узнаете истинный мотив, а не косвенные улики. Для начала вернемся к одной давней истории…       Каминные часы пробили три часа ночи. Я набил табаку и закурил трубку.       - Мой отец, разорившись после нескольких неурожайных лет, задолжал большую сумму денег нашему соседу мистеру Хардвику, разбогатевшему на золотых приисках Нового Света. По слухам, сэр Хардвик сам отмывал золото в реке Американ-ривер, не доверяя рабочим. Мистер Хардвик был жаден. В счет оплаты долга золотодобытчик потребовал от отца клочок земли с небольшим леском и тем самым злополучным прудом. И он получил его. Мистер Хардвик любезно позволил моей матери по-прежнему кататься по этому пруду на лодке. Она с радостью приняла его приглашение. Однажды, прогуливаясь, я видел, как он - сэр Хардвик, доброжелательно улыбаясь, греб веслами, а моя мать ему пела. Это было невыносимо! Я ничего не сказал отцу. И до сих пор мой брат также ничего не знает о моих умозаключениях.       - Да, Ваши чувства понятны. Смерть отца, а потом и трагическая судьба Вашей матери. А что же стало с золотодобытчиком – мистером Хардвиком? – спросил я.       - Скоро после смерти миссис Холмс мистер Хардвик уехал на прииски в Америку, распродав свои владения... – был ответ.       - А как он выглядел, этот мистер Хардвик, в то время? – спросил я, уже догадываясь, к чему клонит Холмс.       - Высокий мужчина, средних лет, не женат. Крепкий, уверенный в себе. Увлекался верховой ездой и стрельбой, - сообщил сыщик.       Я опешил, оказывается, мои рассуждения привели меня к верному выводу.       - То есть, по Вашему мнению, человек, доставивший конверт под Вашу дверь и стрелявший в Вас – это и есть тот самый мистер Хардвик? – уточнил я.       Холмс подтвердил мои догадки.       - Но, послушайте, Холмс! – прервал я его. – А, что если спустя год после смерти отца, Ваша мать не утонула таинственным образом, а бежала вместе с мистером Хардвиком в Америку?       Холмс задумался:       - Вполне возможно, но это всего лишь наши предположения!.. Я не могу строить теории, основываясь на догадках, – раздраженным тоном жестко заметил он.       Мой друг брезгливым жестом, будто ядовитую змею, бросил фотопортрет на каминную полку.       Взяв кочергу, Холмс принялся передвигать угли в камине, – огонь разгорелся с новой силой. На фоне пламени я видел сутулую спину друга и понял, что пришлось пережить моему товарищу.       Холмс у окна наблюдал, как снег засыпает подоконник. На улице холодало. А в нашей гостиной снова стало тепло. Я подошел к Холмсу и успокаивающе положил руку ему на плечо.       Резко отстранившись, коллега вернулся к камину и взял портрет своей матери. Его цепкая память пыталась запомнить черты женщины. Еще раз взглянув на оборот фотокарточки, он хотел бросить ее в огонь, но внезапно остановился, как будто хотел заучить наизусть начертание каждой буквы адреса.       - Ватсон, – едва слышно позвал он, подняв на меня глаза, полные слез.       Мой друг протянул мне фотопортрет.       Я вгляделся на картонный оборот. В свете камина под буквами «фотоателье мистера Стенвика, Тотенхем-Корт-Роуд, июнь 1857 год» я увидел темно-коричневый текст на светлом фоне. Надпись, до этого момента скрытая от посторонних глаз, очевидно, проявилась от тепла камина. Буквы были написаны симпатическими чернилами (см. прим. 3) изящным женским почерком:

Мой дорогой Шерри!

Взаимную любовь невозможно купить или получить в наследство. И она стала для меня лучшим и долгожданным подарком, которого я ждала все эти годы. К сожалению, мне пришлось выбрать методы, о которых я сожалею до сих пор. Мой милый Шерри, выслеживая преступников, не упускай из виду их мотивов. Ни один даже самый благородный мотив не оправдывает преступление, но заслуживает лишь толику сострадания. Но какую? Тебе подскажет твое горячее сердце. Так и не успев обнять вас, я умираю со словами молитвы на устах о тебе и Майки. Берегите друг друга! Ваша мать, Элеонора Хардвик. Северная Америка, штат Калифорния, декабрь 1889.

      - Как умна эта женщина! – я был тронут и восхищен не только этими словами, но и способом их передачи.       Надпись стала бледнеть и скоро почти совсем исчезла. Холмс аккуратно вложил фотографию в конверт и убрал в бумажник. Затем он снял со стены гостиной старую скрипку, стер пыль носовым платком, настроил. На его корпусе ровными буквами значилось «Э.Дж.Холмс».       Долго молчавший старенький инструмент, тускло поблескивая обечайкой (см. прим. 4) с отсутствующей полировкой, в руках моего товарища заиграл «Элегию» Анри Вьётана, а потом исполнил «Разлуку» русского композитора Глинки.       Я слушая эту грустную мелодию, погрузился в размышления.