Перекрестки Любви

      ГЕРМАН. Лето 1271 года. Овернь.       В комнате матери ничего практически не изменилось, на мой взгляд… Хотя, сказать сложно – слишком редко я бывал удостоен чести посетить ее покои. Последний раз я был тут семь лет назад – привез письмо своего опекуна и ее сюзерена графа Пуатье, которым она была поставлена в известность о том, что отныне высочайшим королевским указам она лишена права опекать несовершеннолетнего графа Монслави, и опека передается ему, ее сюзерену, до моего совершеннолетия. К письму прилагался и пресловутый указ…       Сейчас я устроился в кресле перед камином, скрестив ноги, и спокойно наблюдал за ее метаниями по комнате. Теперь я – ее сюзерен. Могу и посидеть. Тем более что мое появление тут обусловлено именно ее желанием, а не моим. Я бы лучше поспал часок. За столом в трапезной так глаза слипались, что Алекс начал многозначительно улыбаться… Чудовище!… Пришлось сосредоточиться и что-то там съесть.       Сейчас Алекс у реки тренируется с моим молочным братом – его любимое развлечение, когда он волнуется. А потом мы поедем на озеро. Каждый своей дорогой. Мысли о любимом вызвали улыбку, которая подвигла графиню, наконец, прекратить театральные метания и перейти к сути дела. Остановившись, она вперила в меня тяжелый взгляд:       - Я смотрю, Арман, Вы совершенно не изменились с того времени, как покинули стены замка в поисках приключений…       А это она зря. Если крестовый поход для нее – развлечение, то, что тогда означали ее визиты в Париж, которыми она так увлекалась, пока я, став себе головой, не урезал ей содержание? И Арманом меня называет только она, что дико раздражает… Она хотела меня вывести из себя? Плохо старается.       Безразлично улыбнувшись, я зеваю, деликатно прикрывая рот… А ведь и впрямь хочется спать. Если она не объяснится – я усну.       - Прекратите, - цедит графиня сквозь зубы, - лучше взгляните на это!       Мне на колени падает пергамент. Печать королевская… и вскрыта. Не прикасаясь к пергаменту, будто он заразный, я приподнимаю брови.       - Простите, мадам... Может, сначала Вы объяснитесь? Печать королевская и письмо предназначено мне. Почему оно вскрыто?       Она покрывается некрасивыми красными пятнами. Я наблюдаю за этим феноменом с интересом ученого-естествоиспытателя. Она опускает гневный взор, кашляет с надрывом, который я снова игнорирую, и падает в кресло по другую сторону камина. Я жду.       - Я хотела узнать.. .что хочет король в то время, как Вы отсутствуете… подавляя восстание на севере…Если Вы считаете… это... преступлением…       И хватается за сердце…       Закатываю глаза: ну только мне приступ сердечный разыгрывать не надо! Знаем – проходили. Когда содержание урезал. Чуть сам его не получил….       Развернув, наконец, злополучное письмо, я пробегаю его глазами. Замираю. И теперь уже внимательно вчитываюсь в каждую фразу. А потом поднимаю глаза….       Алекс говорит, что у меня бывает настолько тяжелый взгляд, что это просто пугает. Может, он и прав, потому что графиня…. матерью у меня язык не поворачивается назвать эту женщину…перестала изображать судорожное дыхание, а принялась и впрямь задыхаться…       - И сколько тут Вашего вмешательства, сударыня? – мой голос низкий и тихий. Рука комкает пергамент, собирая его в комок.       - Клянусь, - сипит эта женщина, - я не знала... не участвовала… я не знаю, Арман!       - Вы считаете меня дураком? Тут явно прослеживается именно Ваша рука, мадам…Только Вы, не имея ни сердца, ни души, могли бы сосватать мне ведьму, которую Святая Инквизиция не поволокла на костер только благодаря ее прославленным предкам и заступничеству Папы!... Вы, сударыня… Вы ничем не брезгуете!       - Не правда, сын!       О, что-то новое в наших краях! Или выйти, глянуть, кто там за порогом сдох в корчах? Надеюсь, Сартюф… Хотя вряд ли. Меня сыном назвали… Даже не помню, когда вообще это обращение слышал…       Она вполне искренне заламывает руки и даже плачет… Я удивлен. А может и не знала? И не участвовала? Да что теперь об этом гадать?       - То есть… Могу ли я поверить, что Вы не участвовали в подборе мне невесты, и с готовностью поможете избавиться от этого… брака?       - Да!! – так пламенно, аж почти поверил. – Отправьте меня в Париж – и я привезу Вам королевский указ, который отменит этот брак!       Ага! Сейчас! Отправь ее в Париж, и я успею состариться, ожидая отмены приказа…Могу предположить, что она и впрямь не участвовала… Но собственную выгоду подсчитала. Как водится.       Э, нет! Этим делом я займусь сам! Это ведь еще Алекс не знает… А его ревность известна. При дворе никто не мог подойти ко мне с различного рода предложениями сексуального характера, что меня вполне устраивало. Алекс просто стеной стоял между мной и всеми, кому вдруг по какой-то причине было необходимо мое общество. В походе я был окружен своими рыцарями, что давало мне определенное преимущество, тем более что походный шатер я делил опять-таки с Алексом…Ревнуя, он становился просто ледяным демоном. Холод, казалось, волной разливался вокруг него, замораживая, правда, не только неудачливых поклонниц, но и меня. Черные, обычно горячие глаза, становились драгоценными камнями – пугающими и надменными, словно он никак не мог понять, что за ничтожество подкралось ко мне внезапно? Его красота словно отрезала меня от всех знатных и незнатных девушек – слишком уж разница была велика. Разница не в их пользу. Зачем стараться отделаться от девицы, если стоит только ей бросить взгляд на Алекса, как ей хочется не просто убежать, а вообще пожалеть, что родилась на свет?… Мне же потом приходилось прикладывать максимум усилий, чтобы шутками и спокойствием доказать этому ревнивцу, что у меня не было намерения пасть жертвой женских чар…       Моя же ревность, если это можно назвать ревностью, выражалась по-другому. Постоянным беспокойством и тревогой за него. Если я не видел его хотя бы полчаса – тут же начинал его искать... В Тунисе это спасло ему честь, а может и жизнь. Лишенное постоянного женского внимания войско Христово похоже на вертеп при определенном градусе потребляемого вина… Даже шлюхи, которые довольно серьезным отрядом двигались вслед за рыцарями, не могли в полной мере удовлетворить их неограниченные потребности.       Мой отряд разбил лагерь прямо на холме, не заезжая в небольшое селение, виднеющееся поодаль. Алекс – неугомонная душа, чересчур яростно отреагировал на мое сдержанное замечание относительно его привычки исчезать порой, не предупредив, куда направляется. Я волновался, но он считал, что мои волнения надуманны. Мы здорово поссорились, и я подозреваю, что это было вызвано его постоянным напряжением – его просто до безобразия откровенно домогались как дворяне, так и обычные рыцари, что бесило и меня. В конце концов – я не железный. А Алекс постоянно отказывал мне, хотя в его любви я не сомневался…. Тогда почему так?? Ссора закончилась тем, что Алекс просто умчался на своем Урагане в неизвестном направлении. Сделав знак своим рыцарям, чтобы они продолжали обустраиваться, я последовал за ним, стараясь не отставать, но это же Алекс…Я почти заблукал в этих непонятных холмах и расщелинах, когда мое сердце вдруг сделало непонятный кульбит и заколотилось так, что даже батистовая сорочка на груди вздрагивала. На траве лежал медальон, который он никогда не снимал с себя… Только в мыльне. Пришпорив лошадь, я выметнулся на очередной холм, взглядом обшаривая местность вокруг. Неподалеку виднелась непонятное сооружение, заброшенный дом или капище – их тут было понатыкано немерено. Рядом паслись лошади. Сердце звало меня туда – и я не раздумывал.       Их было шестеро – многовато даже для такого бойца, как Алекс. Ублюдки распяли его на полу, связав руки и заткнув рот кляпом. Не знаю, как бы сложилась та схватка, но тварь, что верхом сидела на нем, видно что-то сделала с ним, и он забился, мучительно мыча. Я не жесток, мне ведома и справедливость, и честность. Но тогда я убивал. Убивал расчетливо и жестоко. Последнему, которого мне удалось достать, я швырнул в спину нож, и добил, когда увидел, что он еще жив.… Я не знаю, ревность это или еще что-то. Но я точно знаю: Алекс должен быть любим и счастлив. Даже если не со мной. И уж точно никто не должен причинить ему вред.       Я поднялся из кресла и увидел ее взгляд, которым она окидывает мою фигуру – растерянный и смущенный. Что не так? Хотя… Это ее проблемы, в конце концов…И направляюсь к дверям, чувствуя, что мне просто необходимо побыть одному. Я просто задыхаюсь…Мне необходимо его увидеть! Только в руках любимого я чувствую себя спокойно. Только в его…       Но именно этот момент выбрала графиня, чтобы нанести последний удар…       - Я знаю... Эту девицу король выбрал для тебя из-за твоей противоестественной страсти к этому ублюдку… Он рожден, чтобы сгубить род Монслави. И тебя!       Я замер. Сердце словно кулак стиснул. Не оборачиваюсь – я не доставлю ей удовольствия видеть мое лицо в этот момент…       - Я надеюсь, мадам, что Вы уже подобрали монастырь, в котором Ваша душа сумеет найти покой и помолится за упокой душ тех Монслави, к уничтожению которых мой кузен не имеет никакого отношения,- перевожу дыхание и продолжаю, - думаю, трех дней на сборы Вам вполне хватит. Я заплачу достойную сумму, чтобы жизнь Ваша там была вполне комфортна…       И закрываю за собой дверь – я не хочу ее видеть…       АЛЕКС. Лето 1271 года. Овернь.       Удар... удар... выпад... шаг в сторону... разворот… прыжок вперед… и лезвие с пронзительным звоном касается лезвия…       - Может быть, хватит на сегодня? - молочный брат Германа Гийом Бор, мокрый, как мышь, загнанными глазами наблюдает за моими маневрами. – Сил ведь моих нет больше!       - Разве? - а я усмешкой делаю обманный выпад, заставляя его раскрыться, и лезвием кинжала черчу тонкую линию на грубой свиной коже его колета. – А, по-моему, мы так только что начали.       Он вздыхает и сопит, сопит и изо всех сил старается отбить мои удары. Последнее время я взял себе за привычку использовать его в качестве живой куклы для своих разминок. Высоченный, выше двух метров гигант, с горой бугрящихся под кожаным колетом мускулов, рядом со мной он почему-то всегда выглядит беспомощным щенком. Говорит, что не успевает за быстротой моей реакции. Очень может быть. Но я думаю, что причина здесь все же иная – он давно и безнадежно в меня влюблен и боится лишний раз дохнуть в мою сторону, не то, что задеть мечом или кинжалом. Что ж, это его дело – если хочет быть мальчиком для битья, пожалуйста, я ему это устрою. Ничего другого больше я дать ему не могу.       Мы заканчиваем разминку. Сбросив с себя тонкую батистовую рубашку, я умываюсь у реки. Прохладная вода приятно перекатывается по коже серебристыми лучами – это тревожит и возбуждает… Ах, Герман, Герман…Я сразу же представляю его руки – чувственно-скользящую силу его прикосновений на своем теле. Возбуждение накатывает моментально, последнее время это бывает все чаще и чаще, и я уже практически не могу с этим бороться. Чувствуя, как кровь, горячей волной прокатившись по телу, приливает в низу живота, я со стоном опускаюсь на траву и накрываю рукой ноющий пах. Господи, родной, у меня уже не осталось сил бороться с этой страстью, ну, почему, зачем мы должны себя ломать?...       Несколько торопливых движений руки по нетерпеливо ноющему члену, и мою руку внезапно накрывает чужая ладонь, широкая сильная, подрагивающая от возбуждения.       Я быстро вскидываю глаза.       Гийом, облизывая губы, сопит надо мной, как большой потревоженный зверь. Короткие черные волосы прилипли к мокрым вискам, и могучая грудь ходит ходуном, словно горная лавина.       - Лапу убрал, - не повышая голоса, тихо и зловеще говорю я; когда я в ярости, мой голос обжигает таким холодом, что на ресницах у моих собеседников, кажется, вот-вот выступит иней.       Однако он не спешит выполнять мою просьбу. Глядя на меня пьяными и словно чумными глазами, он придвигается ко мне вплотную, жадно, по-звериному потягивая носом.       - Ты такой… такой…Господи, Алекс, как ты пахнешь… позволь мне, пожалуйста, позволь, - горячо шепчет он мне прямо в лицо, - клянусь, я ничего такого делать не буду, только отсосу…       Черт!.. Вот этого мне только не хватало.       Стремительное движение моей руки, и он уже лежит ничком на траве, захлебываясь кровью. Еще раз черт, не хотел его калечить, реакция тела опередила мысль. На свете есть только один человек, которому позволено меня ТАК касаться, остальные же легко могут поплатиться за это сломанными конечностями, а то и чем-то похуже. Я не выношу чужих прикосновений с тех пор, как…       Ах ты, Господи. Стараясь не смотреть на жалобно постанывающего Гийома, я прыгаю в реку и быстрыми стремительными гребками плыву на другой берег. Холодная вода приятно обволакивает раскаленное тело и гасит болезненный жар воспоминаний.       Это случилось два года назад. На стоянке в Тунисе я отбился от своего отряда, повздорив с Германом из-за какой-то мелочи. Вообще-то мы с ним ругались постоянно, и почти тут же мирились. Причиной чаще всего была ревность: находясь постоянно на виду, мы оба пользовались повышенным вниманием товарищей по оружию, и если Германа, как сюзерена, побаивались доставать своей настойчивостью, то я отхлебывал это ежедневно и в полной мере.       Засмотревшись на освещенные луной развалины какого-то древнего капища, я не обратил внимания на подозрительный шорох за моей спиной, и уже через мгновение за это жестоко поплатился. Оглушенный ударом по затылку, я не сразу сообразил, что меня волокут куда-то прочь от дороги. Когда же через несколько секунд я очнулся, мои руки были связаны и прикручены ремнями к древним деревянным балкам, а кляп из пропахшего потом и дымом тряпья, забитый чуть ли не в самое горло, не давал мне дышать.       Я поднял глаза. Их было шестеро, четверо из нашего отряда и еще двое посторонних. Одного из них я не далее, как вчера, выбросил из седла, когда он, приблизившись ко мне верхом на лошади, попытался поцеловать в шею. Теперь он, стоя на коленях между моих широко разведенных ног, кинжалом разрезал на мне одежду.       Я резко дернулся, и лезвие, соскользнув, оцарапало мне кожу на животе. Мужчина надо мной усмехнулся и, наклонившись, слизал капельку крови длинным и скользким, как у хамелеона, языком.       - Ты восхитителен, Полански, - пошло ухмыльнувшись, шепнул он, - у тебя такое тело, что боги позавидуют. Просто грех им не воспользоваться. Он сжал мой член, погладил мошонку, и резко сунул в меня пальцы. От неожиданной и сильной боли я дернулся и забился в своих путах, словно угодившая в паутину муха. -       Девственник? - мерзавец еще глубже вогнал в меня пальцы и похотливо облизнулся. – Вот уже не думал, что мне сегодня так повезет, и я лишу невинности неприступного и гордого Алекса Полански. Подержите-ка ему ноги, парни, - через плечо бросил он остальным.       Те не заставили себя долго упрашивать: одобрительно цокая языками и отпуская мне похабные комплименты, они прижали меня к земле.       Я захрипел и снова забился, пытаясь сбросить с себя копошащиеся на мне тела, но уже через мгновение понял, что это бесполезно.       А еще через мгновение навалившийся на меня возбужденно посапывающий мужчина вдруг охнул, застонал и, как подкошенный, повалился на бок. Из его шеи сбоку торчала рукоять так хорошо знакомого мне кинжала с монограммой рода Монслави, а в стоящем позади него молодом мужчине с искаженным от ярости лицом и горящими глазами, я не сразу узнал своего сдержанного и тихого Германа.       Не дав негодяям опомниться, мой друг рванулся вперед и ударом меча раскроил череп одному из них, а другому вспорол живот. Остальные трое попытались, было, вступить в схватку, но были тут же безжалостно отброшены назад – рука у моего любимого всегда была твердой, а тут еще и ярость добавила ему сил. Уже через несколько минут уцелевшие противники были обращены в бегство, а Герман, упав передо мной на колени и разрубив ремни на моих руках, порывисто, как сумасшедший, целовал мои опухшие запястья.       - Родной, прости, прости… я не успел… едва нашел тебя… Вот, - он протянул мне сорванный кем-то из мерзавцев с моей шеи медальон. – Я нашел его на дороге. Господи, - он прижал мою ладонь к своей щеке, - они… они с тобой ничего не успели сделать??       - Нет, - сказал я, надевая медальон обратно на шею; затем так же порывисто и крепко прижал к себе все еще вздрагивающего от волнения Германа. – Все хорошо, родной. Я в порядке.       Это было практически правдой, вот только с того самого дня я совершенно не выносил чужих прикосновений - даже обычное дружеское рукопожатие давалось мне с трудом. И единственным человеком на земле, на которого не распространялось это правило, был мой друг. Мой возлюбленный. Мой рыцарь.       ГЕРМАН. Лето 1271 года. Овернь.       Я не стал задерживаться в замке. На озеро было рано ехать, но я хотел побыть один и подумать. Уже у ворот меня догнала тоненькая девушка, кажется из кухни, и, скромно опустив глаза, шепотом попросила взять с собой снедь – я мало кушал за обедом… Небрежно подхватив котомку, я прикрепил ее к седлу и тут же погрузился в думы.       Мой конь шел знакомой дорогой, спокойно и ровно, что давало возможность уйти поглубже в память и кое-что вспомнить.       После похода, где был коронован Филипп III, мы вернулись во Францию. При этом во время невиданного шторма, наши войска потеряли более четырех тысяч рыцарей и пехотинцев…. Это был жестокий удар по боеспособности войска. Естественно, северные провинции, воспользовавшись ситуацией, подняли мятеж. Это было мне на руку. Я согласился участвовать в подавлении мятежа, изложив Филиппу свою просьбу. Я попросил назвать Александра Полански моим наследником, оформив все документы как положено, в присутствии пэров Франции. И король согласился. Документы были оформлены. И мы отправились на север.       Алекс о моей просьбе королю ничего не знал. Но он был рад этому походу, и я его прекрасно понимал. За то время, что мы находились при дворе, он вдруг стал объектом пристального внимания очень дальней родственницы короля Изабель де Пардьяк, графини Неверрской, у которой вдруг возникла какая-то маниакальная страсть к нему… Говоря начистоту, эта странная девица вызывала у меня чувство непонятной брезгливости, как к гадам ползучим. Невысокая, гибкая и белокожая, она обладала странным, треугольным личиком, на котором сияли изумрудные огромные глаза, которые, возможно, кому показались бы прекрасными, но в моем сознании завершали потрет змеи, если бы той вдруг восхотелось принять человеческий облик.       Она обладала титулом и состоянием, которые достались ей от так вовремя погибших братьев, неимоверной надменностью, а также мстительным и обидчивым характером. Кроме того, при дворе шептались, что она была ведьмой. И если бы не заступничество прежнего короля Людовика, а также Папы – гореть ей на костре… Как-то, во время одного пира, только что принявший после кончины своего отца звание пэра Франции граф д*Артуа рассказал мне, что эта, так называемая девица, могла опоить зельем и лишить своей воли любого, кто ей не нравился… Что король Людовик, упокой Господь его душу, только потому и не отдал ее Инквизиции, что хотел всегда иметь ее под рукой, избавляясь от неугодных ему подданных и врагов. Что Филипп хочет избавиться от нее, но не знает как, а она угрожает разоблачить его отца, представив папе доказательства участия Людовика в отравлении кардинала Авиньонского... Все это было настолько дико, что я воспринял это пьяным бредом графа. Тем же вечером я все рассказал Алексу, и очень удивился его серьезному и встревоженному виду. Он потребовал от меня, что бы я никогда и ни под каким предлогом не оставался с этой ведьмой наедине. Никогда. Я пообещал.       Разумеется, сейчас я просто выбит из колеи и потрясен. Ведь имя моей назначенной королем невесты – Изабель де Пардьяк. Но я, почему-то, не удивлен….       АЛЕКС. Лето 1271 года. Овернь.       Я возвращаюсь на берег, выхожу из воды, выкручивая длинные волосы. Гийом исподлобья за мной наблюдает. Он уже смыл кровь, и только распухшая нижняя губа напоминает о произошедшем инциденте.       - Не понимаю тебя иногда, Полански, - говорит он, запуская свой взгляд, словно руку, в мои черные, спускающиеся до лопаток волосы. – Кому ты что хочешь доказать? Для кого себя хранишь? Для этого одуванчика Германа?... Боюсь, что он не оценит твоего подарка. Тем более что он собирается жениться.       - Что? – серебристая речная вода на моем теле вдруг превращается в черную гадину, которая кусая, впивается мне в сердце.       - А то ты сам не знал, - злорадно ухмыляется он.- Об этом каждая собака уже в замке знает. Да она вот-вот приедет на днях, его невеста. Писаная красавица, говорят.       Не отдавая себе отчета в том, что делаю, я хватаю его за грудки и легко, как куклу качнув к себе, бесстрастным ледяным шепотом выдыхаю ему в лицо:       - Имя… Назови мне ее имя, иначе я за себя не ручаюсь.       - Да иди ты к черту, чокнутый лях! – он невольно отшатывается, моя ярость ему хорошо известна, но я, не разжимая рук, несколько раз его основательно встряхиваю, и он сдается:       - Госпожа Изабель…де Пардьяк… графиня там… какая-то..       - Графиня Неверрская? – мои руки замирают и безвольными плетьми падают вниз.       Да назови он сейчас любое из имен Сатаны, я был бы в меньшем шоке. «Ты пожалеешь… Ты кровью будешь плакать, прекрасный рыцарь!», - прошипела она мне в лицо год назад, когда я, намотав на кулак безлунную полночь ее черной гривы, вытолкал, выкинул ее прочь из моей опочивальни прямо на виду у непристойно хихикающих пажей.       Уже через каких-то два часа эта история стала достоянием всего двора.       На следующее утро, красивая, спокойная и бесстрастно надменная, она подошла ко мне в королевской галерее и со змеиной улыбкой на губах проворковала:       - Я уничтожу тебя, Алекс Полански. Ты унизил меня, сделал посмешищем для двора, теперь даже лакеи смотрят на меня с презрением... Я таких вещей не прощаю никому. Я отравлю твою жизнь на этой земле и отправлю в ад твою бессмертную душу...       - Попробуй, если нет других дел, - равнодушно усмехнулся я.       Ее угроз я не боялся совершенно. При дворе ходили упорные слухи о том, что госпожа де Пардьяк ведьма, и это, скорее всего, было правдой. В ее присутствии я неизменно ощущал энергетические вихри зловещей черной магии, которые то и дело пытались побить мою ауру. И, надо сказать – абсолютно безрезультатно. Вот уже более десяти лет, как на меня не действует магия – никакая. Почему? Это моя тайна. О ней не знает ни одна живая душа, даже мой принц и мой верный рыцарь Герман.       В тот вечер 10-ть лет назад графиня за что-то в очередной раз несправедливо меня наказала, а Герман в очередной раз неудачно попытался вступиться. Я не стал ждать развязки и убежал в горы. Я так делал часто, не смотря на последующее за этим жесткое наказание. Горы меня успокаивали – холодные неприступные и чистые. Мой глупый детский идеал. На дорожке, ведущей к озеру, я встретил мужчину-крестьянина, который тащил на поводке упирающуюся собаку. Небольшая, черная, паршивая, она была похожа на больного тролля, которого долго поджаривали на святом огне господа инквизиторы. Сходство завершали глубокие свежие подпалины на ее боках – сквозь сгоревшую шерсть то там, то сям виднелось почерневшее, сочащееся сукровицей мясо.       - Куда вы ее? – окликнул я мужчину.       Тот бросил на меня мрачный взгляд и выразительно сплюнул на траву.       - В озеро. Вот же сука – повадилась каждую ночь у меня из курятника цыплят таскать. Вторую неделю ее караулю, и вот, слава тебе Господи, попалась, наконец-то!       Собака подняла на меня грустные, почти человеческие глаза, одни из которых был сильно поврежден и практически вытек.       У меня сжалось сердце.       - Так, может, она голодная была? – прошептал я.       Мужик посмотрел на меня суть ли не с презрением. «Тупой, избалованный барский сынок», - говорил этот его взгляд.       - Значит, в озеро ее брошу – пускай рыбку половит, - мрачно усмехнулся он черным, беззубым ртом.       Меня снова передернуло.       - Отпустите ее, - мой голос прозвучал жалобно и как-то уж совсем по-детски.       - Ага, – буркнул тот, - сейчас, уже разбежался.       Дернув за веревку, он потащил собаку по тропинке, ведущей к озеру. Бедняжка задушено взвизгнула и снова посмотрела на меня. Этот ее взгляд, зовущий и обреченный, царапнул меня по сердцу не хуже ножа.       - Подождите, постойте!...       Поддавшись какому-то необъяснимому порыву, я сдернул с шеи медальон матери: золото и драгоценные камни, сверкнув в лучах заходящего солнца, моментально нашли ответный отклик в глазах мужчины.       - Отпустите собаку, - я протянул ему медальон, с которым не расставался, сколько себя помню.       Глаза мужичка воровато блеснули: он быстро огляделся по сторонам, выдернул у меня из рук тонкую цепочку и, бросив мне веревку, конец которой обхватывал шею собаки, поспешно зашагал прочь, в сторону деревни.       - Ну, вот. Все хорошо, - я перерезал кинжалом тугой узел на шее у бедняжки. – Беги, милая, не бойся. Он тебя больше не обидит.       Собака лизнула мне руку большим теплым языком и потрусила в кусты. Я проводил ее взглядом, посмотрел на закатившееся за горы солнце, вздохнул и пошел обратно к замку – идти куда-либо мне вдруг расхотелось.       - Мальчик, подожди!.. Постой, пожалуйста, - негромкий, слегка хрипловатый, но приятный голос заставил меня обернуться.       В кустах, где только что исчезла собака, теперь стояла пожилая женщина, невысокая, тощая, в лохмотьях, которые трудно было назвать одеждой. Одни глаз у нее почернел и заплыл, зато другой ласково с теплым огоньком улыбки смотрел на меня.       - Вот черт, – только и смог выдохнуть я.       Страха не было совершенно – только ощущение тепла и какой-то удивительной защищенности.       - Спасибо тебе, милый. Вот, возьми! – она что-то протягивал мне в руке.       Я взглянул и обомлел: это был мой медальон, тот, который я только что отдал. Мгновение – и он снова оказался на моей шее.       - Как?.. как вы сделали это? – растерянно пробормотал я.       Она улыбнулась в ответ сухими и бледными, практически бескровными губами.       - Никогда его не снимай, мальчик. Теперь, пока он на тебе, никто из наших не сможет тебе навредить.       - Из ваших? – дрогнувшим голосом повторил я.       Она ничего не ответила: кивнула и вдруг исчезла – вот она стояла только что передо мной, а вот ее уже нет, только затрещали кусты, и мелькнул среди зелени черный собачий хвост.       …Я никогда потом не задумывался о том, кто она, я вообще редко вспоминал об этой встрече. Но медальон действовал: я всегда мог увидеть направленное на меня магическое воздействие, каким бы сильным оно не было, и словно бы ощущал вокруг себя стену, которая закрывала меня и не давала этому воздействию мне навредить.       Именно этот медальон и спас меня от чар госпожи де Пардьяк, но, черт возьми, оказывается, чары это было еще не самое страшное. Ведьма поняла, что меня голыми руками не взять и решила нанести удар по человеку, который мне дорог. Я-то ведь прекрасно понял, что значит этот брак. Она решила отнять у меня человека, которого я люблю больше жизни. Да что там больше жизни – больше бессмертия своей души!.. Не выйдет!       Я бросаюсь к своей привязанной к дереву лошади и, одним быстрым движением оказавшись в седле, несусь на озеро. Он, должно быть, меня уже ждет.       Знает ли он о предстоящем браке?.. Конечно же, знает, как и о том, что из себя представляет его будущая жена. Ничего, вместе мы что-нибудь придумаем, вместе мы найдем выход.       Но, чем ближе я подъезжаю к озеру, тем сильнее меня охватывают сомнения. А что, если Герман и сам не против этого брака? Графиня де Пардьяк - исключительно красивая молодая женщина, а Герман – здоровый, молодой, истосковавшийся по нормальному сексу мужчина. Ведь то, что он получает от меня, это сущие крохи, и я прекрасно вижу в глубине его удивительных ореховых глаз этот лихорадочный, мучительный огонек неутоленного желания. Прав ли я был, отказывая ему в своих ласках? Теперь думаю, что нет. Я играл в благородство, вроде бы как пытаясь спасти его от своего влияния, а на самом деле только мучил и его и себя. Он увяз в этих моих чарах окончательно, пока я занимался самобичеванием, одновременно с этим трепеща от малейшего соприкосновения наших рук.       Ну, ничего, еще не поздно все исправить. Думаю, что этим вечером у меня будет шанс…       ГЕРМАН. Лето 1271 года. Овернь.       На озеро я приехал, как и ожидалось, рано – до назначенного времени еще было добрых полтора часа, и решил искупаться, а также оценить содержимое котомки, что сунула мне служанка. В ней оказались хлеб, сыр, ветчина, горшочки со сливками и медом….. И фляжка с вином. Неплохо…       Прохладная вода чуточку взбодрила. Но, к сожалению, не только тело, но и разум. Который начал подкидывать моему воображению одну догадку за другой…       Накинув только рубашку и короткие штаны, я прилег на расстеленный плащ и задумался.       Изабель де Пардьяк… Какие отношения связывают эту женщину и Алекса? Я знаю, Алексу тяжело даются любые прикосновения к нему. А женщины его не интересуют вовсе. Это все так, конечно, но… Со вздохом переворачиваюсь на живот и утыкаюсь лбом в скрещенные руки. Мне вдруг вспомнился наш разговор с ним, как раз накануне нашего прибытия ко двору в свите нового короля… Речь зашла о моем наследнике. Который, в принципе, быть должен – кому-то ведь я обязан оставить титул и владения. Это мой долг перед родом. Почему вообще возник этот разговор? Я начал наводить справки об одной девице из обедневшего дворянского рода, чей отец как-то одним промозглым мартовским вечером очень долго рассказывал о своей дочери... Которая его ждет. Мать ее умерла ранее, и у нее остался только он. Этот рыцарь погиб в том страшнейшем шторме, который настиг нас в Средиземном море по возвращении домой. А у меня возникла идея… Ох, да простит меня Господь, но ждать, пока король найдет мне невесту, не хотелось! Уж лучше выберу сам. Мне не нужна ее любовь. Если честно, я просто не знал, что с ней и в постели делать, но она могла бы меня отгородить от того положения, в котором я оказался вот прямо сейчас.       Ведь та, почти забытая, наша ссора стала тем поворотным моментом, после которого я и задумал сделать Алекса наследником своего титула и состояния. В конце концов, он тоже Монслави! Пусть и у него голова болит, почему только у меня должна??       Мог ли Алекс отомстить мне таким образом за то, что я подумал о другом человеке, проча ту себе в супруги? Мог ли он просто взять – и связаться с этой ведьмой, чтобы сделать мне больно? Я крепко задумался…       Характер у него – не мед. Я бы охарактеризовал так: ревнивый эгоист. Возможно от того, что у него была такая не сладкая, в общем-то, жизнь, он, что называется, «тянул одеяло на себя». И если я с радостью позволял ему это делать, еще и потакая этому, то остальным было явно не по вкусу проявляемое им высокомерие, граничащее с полным равнодушием, и явно наплевательское отношение к чувствам других людей. Он сначала делал, а потом думал. А мне оставалось только стесывать острые углы его очередного своеволия…Надо отдать ему должное, со мной он так себя если и вел, то крайне редко. Кажется, из всех людей на земле, он любил и доверял только мне. Да, это так. Но…здесь я просто стал в тупик… Он мог переспать с этой женщиной? Или не мог??       Волна гнева поднялась из таких уголков моей души, о которых я и не подозревал…Столько лет... Столько лет он отказывал мне... просто потому, что боялся навредить моей репутации... В это я мог поверить, пока был несовершеннолетним под опекой матери... Но сейчас?? Мы любим друг друга… Я давно совершеннолетний, и никому не интересны мои предпочтения. Они и в юности бы никого не интересовали, если бы графиня не влезла. И все эти годы я считал, что Алекс любит и ХОЧЕТ только меня… А может я просто ошибаюсь?? А может все дело в том, что у него, наконец, проснулись вполне естественные для мужчины желания, а я остался первым юношеским увлечением?? И когда он собирался мне об этом сказать?? Ведь она едет сюда! Значит... на что-то надеется? И на что же???       Я и сам не понял, но в руке мгновенно оказался мой любимый кинжал… Миг – и его лезвие воткнулось почти по рукоять в ствол ближайшей ивы…       Ох, Алекс... Я жду тебя, родной... Жду… У меня столько вопросов!       Я сел на плащ, обхватив колени, и уставился на воду. Есть захотелось немилосердно, и я, сунув пальцы в горшочек со сливками, принялся вылизывать их… Я жду, родной…       АЛЕКС-ГЕРМАН.       А. ....ну вот, родной, я и на месте...на фоне темной озерной глади твоя белая рубашка напоминает одинокую тревожную чайку.. я окликаю тебя по имени и спрыгиваю с лошади... ты поднимешь глаза. О!! еще - жутко рассерженную чайку ...глаза, которые в темноте кажутся совсем черными - так и пылают яростью...но все равно - любимую...не смотря на зажатый в руке кинжал… Что ты там себе напридумывал, родной? Я делаю шаг вперед и заключаю тебя в объятие…. ты вздрагиваешь...ну, точно как чайка, которая пытается взлететь.. боже мой...милый... ты пахнешь цветами и юной травой.....       Г. Темнеет, а тебя нет.. кручу в руках кинжал.. ярость полыхает, не находя выхода... и, о боже!...слышу его голос - и резко разворачиваюсь.. Увижу хоть тень сомнения.. хоть что-нибудь... открываю рот чтобы высказаться... но ты вдруг оказываешься рядом и обнимаешь.. Что это? Утыкаешься мне в плечо и вдыхаешь.. Словно желаешь дышать только мной.. кинжал выпадает из руки.. Нет.. я не могу.. не могу.. даже если сейчас скажешь, что мы останемся просто братьями.. я не смогу причинить тебе вред.. никогда.. робко глажу твои плечи - и обнимаю в ответ.. прижимаюсь... сильно... страстно... Пусть... пусть ты меня под-другому любить не сможешь... но я тебя люблю, родной...       А. ...беру в ладони твое лицо.. тонкий пряный аромат любви... и еще чего-то... хм... пальчики твоей правой руки в чем-то белом и вязком...ну-ка, ну-ка, чем ты тут без меня занимался?... беру твою ладошку со следами металлических зазубрин на кинжале и облизываю указательный палец.. хи.. нет, я ошибся…. это всего лишь сливки. Но - как вкусно... да что там говорить - с твоей ладошки я бы слизал что угодно. Глядя в твои растерянные, такие родные глаза, я по очереди облизываю каждый твой пальчик, каждую костяшку, и нежные мягкие углубления между пальцами... божеееее….твой вкус пьянит меня сильнее, чем самое пьяное вино!... Родной, я спускаюсь языком по линиям на твоей ладони к трепещущей ямочке пульса…       Г…. Растерянно смотрю на тебя.. Что ты делаешь?... твой язычок облизывает мои пальцы, которыми я лазил в горшочек со сливками.. ааахх.. едва успеваю закусить губу и не застонать вслух - невероятное наслаждение и возбуждение просто разлились от твоего язычка по всему телу... что же ты ДЕЛАЕШЬ??.. боже.. Алекс.. что ты хочешь сказать? что? ты.. прощения просишь? ты хочешь ласк, которых так мало в последнее время? ты просто пытаешься мне рот заткнуть, что бы сил на вопросы не осталось? Что бы это не было - я просто дрожу от твоих ласк... ты касаешься запястья и я чувствую, что мои колени просто подгибаются... прости, родной... я слишком тебя хочу...Свободная рука обнимает тебя за талию и проникает за пояс брюк.. нежно лаская шелковую кожу…       А. ... прикосновение твоих прохладных гибких пальцев к моей коже похоже на удар молнии... я вздрагиваю всем телом…мои губы замирают на твоем запястье, а затем решительно движутся дальше, перескакивая ненужные подробности в виде наспех распахнутой на груди рубашки, вырванных с корнем пуговиц и крючков на брюках...боже мой… мгновение, еще одно..... несколько заполошных ударов сердца о грудь , и я приникаю...припадаю губами к нежно розовому бутону соска, который тут же твердеет и превращается в крошечную жемчужинку под моими губами… аааааххх , любовь моя...какой же ты сладкий.. ты похож на дикий шиповник, тот, что я когда-то сорвал для тебя и спрятал под твою подушку…       Г....Запрокидываю голову и выгибаюсь, стараясь приникнуть к тебе как можно теснее... да... да, родной мой... мне все равно... действительно все равно...я люблю тебя... и это - главное... твои руки сдирают с меня одежду и я... едва справляюсь с дрожью своих несдержанных пальцев, так же небрежно сдергиваю все ненужное сейчас с тебя... боже... держусь за твои плечи... перебираю твои волосы... черные... густые... пахнущие полевыми цветами и травами... родной мой... ты все для меня... гладишь... ласкаешь мое тело... что любимый? и у тебя руки дрожат?...твои пальцы оглаживают мои ягодицы.... стискивают... прижимают к своему возбуждению сильнее, и я наконец позволяю себе стон... протяжный... сладкий, нежно скользя всем телом по твоему...       А. ... словно пронзительная, тревожно-мелодичная струна обрывается где-то высоко в небе, и я не сразу понимаю, что это твой стон... родной мой?...вопросительно заглядываю в твои полуприкрытые, подернутые дымкой страсти глаза… ты и вправду хочешь именно Этого?... ты только тихонько киваешь мне в ответ и прячешь пылающее лицо у меня на плече... аааааааах… сжав в ладонях твои упругие маленькие ягодицы, я прижимаюсь своим налитым кровью членом к твоему нетерпеливо подрагивающему члену...влажные головки соприкасаются, словно в поцелуе, смешивая нашу смазку... ты снова стонешь...и я, уже не сдерживаясь, отвечаю тебе таким же низким, хрипловато-призывным стоном…       Г. …боже.. ты.. хочешь?? ты хочешь, наконец, взять меня? ты не шутишь??... слышу твой низкий... чувственный стон и понимаю... да... если ЭТО и случится, то сейчас... члены соприкасаются... и я трусь... заполошенно дыша... ты не даешь... удерживаешь, обхватываешь наши стволы одной рукой и нежно дрочишь... ощущения просто выбивают...обхватываю тебя за бедра... притягиваю тесней... боже... глажу... мну... ты правда не оттолкнешь?? но ты лишь приникаешь к моим губам и жадно пьешь меня... ласкаешь... кусаешь губы... уже рычишь... не могу... боже... отрываюсь от твоих губ... ты жадно облизываешься, глядя мне в глаза... и толкаешь на плащ... да... все так... падаешь сверху, опираясь на локти и смотришь мне в глаза... что?... я не откажусь... ни за какие блага этого мира и загробного... никогда...       А. ....в твоих глазах отражаются звезды...приникаю губами к нежной коже века, снимая с ресниц невидимые слезинки...аааааааааах… какой же ты!!!!!!... мои губы привычно скользят вниз - по красивому гордому рисунку скул, по упрямому подбородку, обхватывают упругий мраморный выступ кадыка... сколько раз я тебя уже так ласкал раньше? а ты меня? но сегодня... сегодня все будет по-другому...я обвожу языком горячие бусинки сосков, вычерчиваю влажную дорожку вниз, туда, где около нежной впадинки пупка начинается темный ручеек волос… выцеловываю дорожку еще ниже, сантиметр за сантиметром, касаясь щекой твоей горячей каменно-твердой плоти... родной… твой член пред глазами дразнит меня и просит оказать ему внимание, но… прости, не он является сегодня целью моего путешествия по твоему телу…       Г. …я знаю... сегодня будет все не так как раньше... и все тело отзывается на любое твое движение словно арфа... да... да, любимый...твой язычок скользит по моему телу вниз... я стараюсь сдержать свои порывы... но не могу... выгибаюсь... подставляю все твои любимые местечки... ты нежный... страстный... запускаю руки в твою шевелюру и нежно массирую... глажу... откидываю волосы... глажу мочку ушка... скулы... любимый... развожу колени шире... толкаюсь к тебе...но ты все делаешь по своему... словно подчеркиваешь - сегодня все не так...и вскидываешь глаза, прежде чем, скользнув мимо члена, опускаешь голову ниже...и я чувствую твои губы на своих яичках... еще ниже... тревожно сжимаюсь... дыхание учащается... но...боже... Алекс... это же ты... я столько ждал... и расслабляюсь под твоими настойчивыми пальцами и язычком...       А. ... твое тело реагирует на каждое мое прикосновение, словно диковинный музыкальный инструмент…родной… мои губы плывут вниз, по влажной дорожке из моей слюны и твоей смазки… я слегка, словно поддразнивая, провожу кончиком языка по налившемуся стволу, нежно касаюсь поджавшихся яичек.. твой запах становится острее и крепче - он буквально опьяняет меня... я подхватываю тебя под ягодицы приподнимаю над землей, и дерзко качнувшись вперед, впиваюсь губами в призывно розовеющую звездочку ануса... божеееее... нежное отверстие тут же вздрагивает и сжимается, но я, стараясь опередить тревожные рефлексы твоих мышц, касаюсь кончиком языка пока еще наглухо закрытого входа в твое тело... ааааааааааааах... это же я, родной! пусти меня!..       Г. …упираюсь локтями в землю и выгибаюсь.. облегчаю тебе доступ...твои губы ТАМ... я непроизвольно сжимаюсь... и ты настойчиво ласкаешь меня... язычок нежно... страстно... жадно ласкает меня... вылизывает и толкается... вдохх... выдыхаю... и расслабляюсь... ты чувствуешь это и проникаешь внутрь... боже... язычок нежно вторгается в мое тело... нежит... расслабляет... и я не могу... невыносимо... кричу в темно-синее... усыпанное звездами небо... тело сотрясает дрожь... ты уже смело... вторгаешься в него...да... да, любимый… ДА!!!!... толкаюсь на тебя... уже хочу... просто хочу... и ты вылизываешь меня... вылизываешь и вторгаешься... расслабляешь и любишь... роднооооооййй...ты опускаешь меня на землю... и осторожно проталкиваешь в меня палец... боже... так хорошо... что нереально... я нетерпеливо толкаюсь на него - и судорога чистейшего наслаждения прошивает все мое тело... боже…. АЛЕЕЕКСССС!!!!!!!       А. .... твое тело обдает изнутри жаром - оно сильное и нежное, расслабленное и напряженное... упругие мышцы сопротивляются моему напору, но я не уступаю - я слишком долго этого ждал... придерживая твои ягодицы, я еще больше распахиваю, раскрываю тебя - как бутон цветка навстречу своим настойчивым и горячим губам, навстречу требовательному языку… я вторгаюсь в твои глубины, наслаждаясь твоим острым горьковатым вкусом и таким же запахом... я вылизываю нежные стеночки, которые, под напором моей сумасшедшей ласки, уступают мне, раскрываются... и впускают... божеееееее... где-то здесь неподалеку должен быть кувшинчик с остатками сливок... я обмакиваю пальцы в прохладную белую вязкоть, и кончиком указательного пальца вторгаюсь туда, где только что был мой язык.... ты кричишь, запрокинув голову…. ты бросаешь на встречу звездам мое имя... и я… я, накрыв губами твои губы, отвечаю тебе- нежно возвращая тебе звездным эхом твое - Германнн…       Г. …целую... целую тебя... и улетаю…голова кружиться и звезды с ней... мое имя на твоих губах - еще одна ласка... скользишь во мне... ласкаешь... и я раскрываюсь... расслабляюсь... толкаюсь на тебя.. да.. ДА!!.. бери... еще...твои губы словно смерч по моему телу... целуют... нежат... любят... и я чувствую себя уже не на земле... ты мой... и теперь берешь то, что принадлежит тебе по праву... праву любви... меня... родной мой...чувствую в себе уже два пальца... ты растягиваешь непокорные стеночки и я извиняюсь... сбивчивым шепотом извиняюсь... зато что такой тугой... за то что тебе так сложно... ты хочешь... а я... ты что-то отвечаешь? я не понимаю... а, может, стонешь... в унисон моим крикам и стонам... низко... возбужденно... ласково... я люблю тебя... больше жизни, родной... и я прошу... сбивчиво прошу тебя... возьми... возьми, меня, любимый...       А. .... жадно пью твое дыхание, всей кожей впитываю твои крики и стоны, искристый, словно молодое вино, запах... расплескав по траве свои волосы, ты выгибаешься всем телом вслед за моей рукой, так словно между ней и тем, что она так настойчиво ласкает, протянута тоненькая ниточка, оборвать которую сейчас - смерти подобно!!!!... подавив нетерпеливый страстный стон, переходящий в рык, я добавляю еще один палец... божееееее...ты по прежнему все еще очень тугой, но твое тело, ставшее со мной единым сердцем и пульсом, уже готово меня принять... сейчас мой родной, сейчас… я помню, как читал в какой-то восточной книжке, что здесь у мужчины находится точка, прикосновение к которой способно дать неземное наслаждение… призвав на помощь интуицию и чутье влюбленного, я настойчиво ласкаю пальцами нежно вибрирующие стеночки… аааааааах!!!!!!!!!!! есть!!!!!!!!!...крошечный бугорок внутри… я надавливаю на него подушечкой пальца и - буквально глохну от твоего крика...ты выгибаешься дугой, обхватывая ногами мою талию… и я понимаю, что все!!!!!!!...больше я не могу держаться…       Г. …взрыв!! всполохи еще расцвечивают небо надо мной.. еще звенит мой вопль, эхом разносимый над водной гладью... но я чувствую, как в меня вторгается что-то побольше твоих пальцев... замираю и расслабляюсь, сколько могу... и толкаюсь... ААААХХХ... закусываю губы и зажимаю рот... боже... еще откажешься... ты тяжело дышишь и шипишь на мое самоуправство... надежно фиксируешь мои бедра руками и осторожно... входишь...потом замираешь... и я расслабляюсь - все... и тут же выгибаюсь и захожусь в крике - ты резко входишь в меня... расправляя... наполняя... едва не разрывая... БОЖЕЕЕЕЕ... ресницы намокают от слез... и я тайком смахиваю их... ты тут же приникаешь к моей груди... что-то шепчешь... и этот шепот зачаровывает....расслабляюсь... отпускаю смертельную хватку внутри... ослабляю зажим ног на твоей талии и чувству первый толчок вглубь... АААЛЛЛЛЛЛЕЕЕККСССС…       А. .....толкаюсь в тебя - горячая влажная глубина обнимет и стискивает, обволакивает, ласкает, манит, раскрывается, впускает... аххххххххх... я словно попадаю в центр водоворота, шторма, огненного вихря, который, родившись где-то под сердцем, скручивается внизу живота, огненным потоком растекается по венам и, сосредоточившись в упруго-разрывающем луче моей мужской плоти, переливается сейчас в твое тело... я не знаю, что это?... многие считают это грехом…. многие - преступлением… но - это все равно, что считать грехом и преступлением вспышку сверхновой - она так же ослепляет и нарушает законы повседневности... не сдерживая протяжных хриплых стонов, я ритмично вхожу в твое тело... нежный бутон плоти трепещет, сжимая и принимая меня... ты быстро находишь со мной один ритм, мой любимый... твои ноги стальным захватом обвивают мою талию, и я, подхватив тебя под ягодицы, вхожу в тебя - стремительно, настойчиво, со скоростью гонящего океанские волны ветра…Герман... Герман… Герман...пульсирует в такт моим движениям кровь в моей голове...       Г. …родной.. задыхаюсь.. не успеваю вдохнуть, а хочется выдохнуть... боль и наслаждение... рай и ад... и безграничное счастье... любовь... жизнь....прогибаюсь в спине... толкаюсь на тебя... ты что-то задеваешь внутри... и я кричу... снова…боже.. выгибаюсь и на саживаюсь на твой член сам... снова и снова... сосу свои пальцы... иногда закрываю ладонью рот... когда совсем невыносимо... когда наслаждение бьет в сердце, как прибой... ты стонешь... кричишь... облизываешь губы... а я смотрю… и только это доводит меня до пика моего желания... рука касается члена... обнажает головку... ты касаешься меня внутри БОЖЕЕЕЕЕЕ… кричу, выгибаюсь... и ты попадаешь туда вновь... мечусь под тобой.... дрочу свой член... ничего не понимаю... только ты... ТОЛЬКО ТЫ... держишь меня ... не даешь… моему рассудку окончательно померкнуть… Алекс …АЛЛЛЛЛЕЕЕЕКССС... внутри все сжимается... пульсирует... ты стонешь... жар захлестывает с головой... сердце бьет набатом... рука сжимает член, хватаясь как за соломинку... звезды вдруг вспыхивают на все небо... БОЖЕЕЕЕ…. КОНЧАААЮЮЮЮЮЮЮЮЮ.....       А. .....ты выплескиваешься, любимый… растекаешься, разбрызгиваешься тысячью капель – звезд молочно-белого Млечного Пути.....аааааааааааххххх… твоя плоть изнутри обхватывает мой член так неистово, с такой жадной, сродни умопомрачению силой, что в глазах у меня зажигаются миллионы рассветов и гаснут миллионы закатов…. ты кричишь, пульсируешь, извиваешься, как пламя, на моем члене... твои нежные стенки сжимают и ласкают мою плоть, словно волны волшебного прибоя...ты сжимаешься...я кричу, жадно ловя отзвуки твоего оргазма, сливаясь с ними, упиваясь им..я крепко...до боли сжимаю твои бедра, делаю сумасшедший рывок вперед, буквально пронзая тебя насквозь.... что-то внутри меня словно рвется, крошится, разбивается на куски, и оттуда, словно вылетающий из пламени феникс, стремительно вырывается вместе со струей семени что-то необъяснимо прекрасное, обжигающее и нежное, мощное и беззащитное, мгновенное и вечное.. может быть, это Любовь, мой рыцарь?... запрокинув голову к звездам, словно пытаясь, увидеть там сияние новорожденной звезды, я бросаю в ночь, выкрикиваю твое имя и – КОНЧААЮЮЮЮ.. . кончаюююююююююю … кончааааааааюююю….