Перекрестки Любви

      АЛЕКС.       …Чертов идиот! Сучий потрох!.. И угораздило же меня его дернуть! Сам не знаю, что на меня нашло.       Прижимаю к разбитой губе лед. Блядь!.. Все равно к утру «вареник» будет.       - Это тебе наука на будущее, кабальеро, - усмехнулся Васнецов, с утонченным наслаждением заправского садиста глядя на мою перекошенную от ярости физиономию. – Поаккуратнее с девственниками, они шуток не понимают.       Да уж, блин, особенно эльфы-девственники!.. Вопрос в другом: что же я такое почувствовал сегодня, во время поединка, когда вдруг опустил свою рапиру и позволил своему противнику, словно в танце, вплотную приблизиться ко мне - тело к телу, маска к маске?.. Как в танго. Ланселот что-то орал нам, а я не слышал: я слушал его дыхание и чувствовал его пульс в своей крови.       А потом он снял маску. Блин!.. Если бы меня повезли мордой по раскаленному асфальту, мне, наверное, и то было бы легче… Герочка Буланов смотрел на меня с таким же ужасом, как на призрак своего дедушки, видимо, для него это тоже был нежданчик еще тот! И тут меня повело – то, что я почувствовал в то мгновение, когда его разгоряченное боем тело коснулось моего не менее разгоряченного тела, было настолько ошеломительным и настолько…правильным, что я испугался. А, испугавшись, моментально включил свою «защиту».       - Ну, что, Буланов, - пошло ухмыльнувшись, я поднял на него глаза - он был выше меня, черт, и это заводило меня еще сильнее, - все-таки решил воспользоваться моим предложением?       В темной золотистости его ореховых глаз промелькнуло непонимание. Его сердце по-прежнему билось рядом с моим сердцем, он не спешил отстраняться.       - Ты это о чем?.. Каким предложением?       - Ну, как же? - я вызывающе провел по своим губам кончиком языка. – Я ж тебе вроде как должен – за свое спасение? Или рыцари плату натурой не берут?.. Напрасно. Не скажу, что я так уж прусь от девственников, но для тебя бы уж расстарался бы. Подумай, родной, не пожалеешь.       Его тело рядом с моим телом замерло и словно бы в считанные секунды обледенело. А потом… Потом я пошатнулся и едва устоял на ногах - его пощечина обрушилась на меня, как кирпичная стена на голову прохожего.       Я приложил руку к губам – на белой перчатке моментально выступила кровь…Твою ж мать!! По лицу меня уже лет 5-ть как никто не бил, с тех пор, как я ушел из дома. В любой драке я берег прежде всего лицо. Да что там! Ударить по лицу Нарцисса, это значит подписать себе направление к патологоанатому.       - Ах, ты ж, сука, - прошептал я, сплюнул на пол кровь и, сжав кулаки, бросился на него.       …Ланселот с ребятами ухитрился нас разнять лишь спустя десять минут, когда уже ни на моем противнике, ни на мне уже не было живого места.       - Все, Зорин, достал, - тяжело дыша, он перевел глаза с моего бледного лица на такое же бледное лицо долбанного эльфа. - С этого дня ты на месяц отстранен от участия в соревнованиях. Понял, нет?.. Собирай свои манатки и можешь здесь не появляться. И тебя я тоже чтобы здесь этот месяц не видел, - рыкнул он на мелко подрагивающего как в лихорадке Буланова.       Тот шмыгнул разбитым носом и с негодованием посмотрел на меня. Я усмехнулся. Понял, что такое получать по роже, да, детка?..       И не было в ту минуту на свете человека, которого я ненавидел бы сильнее...       ГЕРМАН.       …Писк будильника выдергивает, наконец, из очередного кошмара, которыми теперь населены мои, доселе мирные, сны. Если раньше мне снились невероятные крестовые походы, бои и мирное времяпрепровождение у тихой глади озера с тем, кого я жду до сих пор, как выяснилось, то теперь все сны словно взбесились! Теперь мне снятся такие эпизоды, от которых просто шевелятся волосы на голове…. Меняются эпохи, меняются нравы и страны, меняется даже мой пол, а меня режут, сжигают, топят… Причем в совсем еще не старом возрасте… Все происходит лет эдак до двадцати….       Лет пять назад, услышав, что мне снятся военные походы, сенсей неожиданно очень заинтересовался этими моими снами, и, порывшись в каких-то талмудах, изрек, что мне снится прошлая жизнь... Ну или позапрошлая... Ну, или совсем далекая, но видимо очень для меня значимая. Я поверил ему безоговорочно – уж очень яркими и подробными были мои сновидения. Из них я узнавал такие вещи, которые где-то вычитать просто не мог! И этот интересный кинжал с удивительной рукоятью…Умел бы рисовать – нарисовал бы. Сенсей очень увлекался геральдикой, но я рисую как курица лапой, а из книги по этой любопытной науке, которую он мне подсунул, я не узнал ни одного герба.       Что ж… Если мои сны – о моих прошлых жизнях, то мне как-то печально осознавать, что я постоянно становился жертвой каких-то обстоятельств и погибал, не успев даже почувствовать и осознать первый поцелуй и любовь, которой мне, оказывается, очень не хватает… Да еще этот возраст – 20 лет. Вот и сейчас мне двадцать. Дальше что? Я и в этой жизни так же бездарно погибну?? Ну, просто фигня какая-то… Как же мне не хватает сенсея!...       Мое состояние усугублял еще и тот факт, что на учебу ходить как-то уж совсем не хотелось… В универе творился настоящий кошмар, от которого я и проснуться не мог. Нет, та история с Васнецовым не получила огласки, как я и предполагал, но вот драка в фехтовальном зале, увы, дала свои плоды.       Посмотрев в глаза, которые, как я полагал, принадлежат моему любимому человеку, я в полной мере оценил, на чьей же роже они располагаются. И вот по этой роже и звезданул от души, когда Зорин, слава Богу, похоронив предварительно в глубинах своих ледяных глаз эту незабываемую теплоту, ехидно пропел, злобно щурясь:       - Ну что?... Дорвался, наконец, до сладкого, целка?       Ох, даже не думал, что он так взорвется от одного, пусть и не слабого, но вполне заслуженного удара… Мы вцепились друг в друга не на шутку, в стороны летели оторванные элементы белоснежных костюмов. Свалив его все-таки и оседлав, я был намерен просто измесить его лицо, чтобы все-таки или добраться до того, кто мне померещился, или просто, чтобы больше наглая рожа никогда не напоминала мне эту мою ошибку, но в меня вцепилось сразу несколько пар рук и отодрало от пышущей ненавистью «звезды». Он тут же кинулся на меня, но тут уже в него вцепилось несколько человек.       Тренер, оглядев наши потрепанные тушки сосредоточенным взглядом, процедил, что мы оба отстраняемся от тренировок на месяц…       Ох, лучше бы отстранили только меня… Как выяснилось, на этот месяц преподали межрегиональные соревнования, на которых Зорин должен был представлять университет, и которые для него были важны. Но это я узнал уже позже, а в тот момент даже не понял, почему же уровень его ненависти резко сравнялась с уровнем моей…       С того времени у меня и начался мой персональный ад…       АЛЕКС.       Васнецов долго и неприлично ржал над моим попадаловым.       - А ты соблазни Ланселота, - играя бровями, посоветовал он, - думаю, что уже завтра будешь снова скакать со своей погремушкой, - он пренебрежительно кивнул на мою рапиру.       Ланселота?.. Мысль была, конечно, неплохая, но… Черт! я слишком себя уважаю для того, чтобы из-за каких-то там гребанных соревнований ложится под первого попавшегося мудака, путь даже он и тренер с мировым именем. Ничего, не маленький, переживу как-нибудь.       - Иди в задницу, - мрачно бросил я своему любовнику.       В ответ тот ухмыльнулся и погладил меня по колену.       - С удовольствием, детка.       Вот же паскуда, знает, что меня плющит от обращения «детка», но я проглатываю это - мои мозги заняты другим. Я вспоминаю уничижительный взгляд, которым проводил меня Буланов, когда я, послав на три буквы Ланселота, покидал спортивный зал. Ладно, сученок, я тебе устрою веселую жизнь!...       ГЕРМАН.       Кто сказал, что Алекс Зорин не посещает занятия??? Кажется, Гор… Очень хотелось бы плюнуть ему в глаза, но он ко мне не подойдет даже за деньги. Начиная с того дня, университетский секс-идол и звезда по совместительству, начал регулярно посещать каждое занятие с завидной усердностью. Не для учебы! О чем это я?? Ради меня!       Совместная пара у нас была только по философии, но мы умудрялись сталкиваться с ним практически везде: в буфете и в бассейне, в коридорах и в туалетах, даже на скамейках в парковой зоне универа… И, естественно, друг друга под*бывать… По-доброму…Наши «добрые» шутки стали притчей во языцех всего универа. Нас обсуждали и цитировали, без нас не обходилось ни одно обсуждение, даже такое, которое и близко не касалось наших персон. В этом маразме участвовали даже преподы…О нас сочиняли анекдоты и целые истории, которые совершенно не соответствовали действительности. Это был просто кошмар какой-то…       Кроме того, студенческое сообщество вдруг резко разделилось на два лагеря: в одном преобладали парни, и они поддерживали Зорина, в другом – девушки, и они поддерживали меня…Мы напоминали двух бейсболистов-звезд каких-нибудь американских команд, а универ – огромный стадион болельщиков, который ждет развязки… Самые «интересные», с моей точки зрения, «бои» происходили в кабинете философии, где ко всему этому «матчу» подключался еще и крайне заинтересованный «судья» - достопочтенный господин Васнецов просто глаз с нас обоих не сводил…       Так чему же удивляться, что мое желание уснуть вдруг летаргическим сном на пару лет, не меньше, стало чуть ли не заветным??…       АЛЕКС.       …В эту ночь мне приснился странный сон, не похожий ни на что из того, что мне снилось раньше…       Мне снился ветер…сумасшедший ураган, как мяч, швыряющий по небу розовую луну… Нет, не мяч – вырванное из груди, окровавленное сердце.       …Фамильная часовня с вонзающимся в небо черным шпилем, напоминает хищный зев дракона… Хриплые звуки органа перекликаются с дьявольским воем за окнами…       Боже мой, боже…       К алтарю вьется усыпанная белыми лилиями дорожка…На стенах вспыхивают факелы… Вздрагивают от сквозняка оплывшие свечи…       Я иду к алтарю сквозь туман кадильниц. Я знаю, что сейчас произойдет что-то ужасное, и мое окровавленное сердце через каких-то несколько мгновений вырвется из груди и догонит взбесившуюся от боли луну на черном небе. Каждый мой шаг – удар кинжала в солнечное сплетение. Но я иду, потому что должен ЭТО сделать, потому что никто кроме меня, не сделает ЭТОГО.       …Молодой мужчина у алтаря надевает на палец женщине тяжелое кольцо с рубином. Капля крови на белом пальце. Удар пульса в висок, комок боли в горле.       - Герман, - мои губы замирают в беззвучном крике.       Однако он слышит меня и оборачивается. Она оборачивается тоже. Мгновение они оба смотрят на меня. В черных змеиных глазах женщины – неприкрытое злое торжество.       - Пришел поздравить с законным браком своего кузена? – тонко и гадко улыбается она. – Очень вовремя, Полански. Правда, дорогой? - она бросает ироничный взгляд на жениха.       И я… я тоже сморю на него... Я смотрю на тебя, любимый… Ты бледен, и отчаяние в твоих глазах похоже на отчаяние угодившей в силки птицы, которая бьется, бьется, калеча и ломая свои крылья… И нужно всего лишь сделать над собой усилие, и отпустить ее… пусть даже этот ее полет станет последним.       - Герман, - все так же беззвучно, как молитву, повторяю я.       - Да, родной, - он смотрит прямо на меня, доверчиво и безмятежно, как в ту ночь на озере, когда он впервые стал моим.       Он прекрасно знает о том, что сейчас произойдет, он знает, что я сейчас сделаю, не может не знать - ведь у нас уже давно одно сердце и одна душа. И он готов к этому. Он чуть-чуть кивает и делает маленький шажок мне навстречу. Один-единственный… Как последний удар последнего оставшегося на земле человеческого сердца.       Мы, как всегда, понимаем друг друга с полувздоха. В моей руке мелькает кинжал с монограммой Монслави, тот самый, который он подарил мне тогда, на озере, и острое лезвие, сверкнув стальной молнией в свете таких же беснующихся за окнами молний, по самую рукоять входит в грудь единственного на земле человека, за которого я готов умереть….       - Спасибо, родной, - шепчет он, медленно, как туман, струясь, сползая на пол.       Белые лилии под моими ногами становятся красными.       - Родной!!!! - мой сумасшедший крик, сливаясь с ударом грома, разрывает небо…       ….- Э… детка… Ты что? Ну, что ты?.. Да проснись же ты, черт тебя подери! - чьи-то руки, крепко стиснув мои плечи, трясут меня, как грушу. – Что за фигня, Зорин?.. Черт, да у тебя температура, горишь весь!       Я с трудом открываю глаза, в которых все еще вьются огненные птицы молний. Матка бозка, что же это было?...       Мое лицо мокрое от слез, лоб пылает… Всхлипывая, я кусаю запекшиеся губы и, как заведенный, хрипло повторяю, шепчу на разные лады на одной пронзительной, рвущей душу ноте: «Родной…родной…родной…»       - Ну, тише, тише, Саша… Ты что?.. Не надо, - что-то шепчет рядом мужчина со светлыми волосами, прижимает меня к себе и пытается погладить по щеке.       Кто он? Прзеклинак, ниг сие!..Холера ясна!.. Какого лешего он делает в моей постели? И как смеет он, ОН называть меня по имени?...       - Отлезь, дранко!... - я с шипением отталкиваю его руку и вскакиваю с постели.       Сердце колотится. И в глазах темно. Я хватаю початую бутылку минералки и жадно пью прямо из горлышка, стуча о края зубами.       - Да ты, Зорин, на всю голову трахнутый! - с удивлением наблюдая за моими метаниями, констатирует Васнецов. – Что ты там бормочешь, идиот?...Русский язык забыл? Или ты мне врешь, а сам втихоря наркоту жрешь?..       - Идызь до дьябла, курррво! – рычу я и, шатаясь, по стеночке иду в душ.       Ледяная вода приводит меня в чувство. Бозе ми, бозе!.. за цо то есть?..       В голове у меня до сих пор искрят молнии, и, видно, одна из них что-то повредила в моей черепушке, иначе какого хрена я вдруг заговорил по-польски?.. Нет, я, конечно, знал несколько фразочек еще давно, от дедушки Вацлава. Но- чтобы вот так вот, даже думать на этом языке…       Однако не это было самым странным. Самым удивительным было то, что моя рука все еще чувствовала леденящую шероховатость рукояти кинжала. А самым страшным было то, что у алтаря, в старинном, украшенном золотом и жемчугами костюме, сосредоточенный и бледный, с глазами, в которых, как в зеркале, отражалась моя любовь и мое отчаяние, стоял ни кто иной, как Герман Буланов, чертов эльф, сукин сын, языкатая задница, которого, я считал, что ненавижу искренне и нежно.       Я почувствовал озноб и отключил воду. И что все это значит, то дьябло варто?...       С того самого дня, а, точнее, с ночи, моя жизнь резко изменилась….       ГЕРМАН.       Однако в последнюю неделю этого цирка, настроение Зорина вдруг как-то поменялось… Нет, мы так же сталкивались где не попадя, и также доставали друг друга различными ядовитыми замечаниями, но я, крайне чутко реагирующий на любые изменения эмоционального фона людей, заметил, что его ненависть изрядно поубавилась… Надоело, что ли? Или дошло, что, в общем-то, инцидент яйца выеденного не стоил?       А позавчера он вдруг подошел ко мне, когда напряженно – любопытная спина нашего мудрого философа исчезла за поворотом коридора, и попросил лекции по философии.       Сказать, что я удивился – ничего не сказать. Просто откусить себе язык…       Сказать, что его свита была потрясена – просто сравнить по плотности говно и молот…       Сказать, что мои «болельщицы» впали в ступор – просто реально недооценить последствия: из-за моей спины не доносилось не только ни звука – даже энергетические импульсы как отрезало, словно они в полном составе вдруг разом скончались…       Даже осенние мухи перестали жужжать и биться в окна…       Но, закаленный этими баталиями, я довольно быстро пришел в себя, спокойно достал из рюкзака толстую тетрадь и протянул ему:       - До завтра. У меня ее еще ребята просили…       - Хорошо, - он спокойно сунул тетрадку за пояс тесных джинс и ушел…       Один… «Болельщики» с обеих сторон застыли в столбняке…       …Вчера он вернул тетрадь. Свита застыла на почтительном расстоянии. Мои сопровождающие так же с любопытством замерли в зоне видимости, но не слышимости – это наше с ним общее негласное правило: достаем друг друга в относительном уединении. Отсюда и море непонятных историй, не имеющих ничего общего с действительностью. Я недоверчиво пролистал записи – тетрадь была цела и невредима, а ведь меня терзали смутные сомнения, что он с ней что-нибудь сделает… Увидев мой маневр, он, как всегда, ухмыльнулся и процедил:       - Ой, прости! Запор… Так что по назначению не успел использовать….       Я сосредоточенно кивнул:       - Конечно… Так неприятно! Да ты попроси кого – с радостью помогут избавиться от твоих затруднений, - и дернул слегка головой, указывая на толпу парней, жадно разглядывающих его издали. Там же затесался и Гор…       Он выгнул изящную бровь:       - Мда, мне жить легче – тебе-то уж точно при таких проблемах помочь никто не сможет, придется девственность клизме отдать…       Я резко захлопнул тетрадь. Оттуда показался кончик какого-то листка, но я раздраженно запихнул его обратно – потом разберусь, что это…       - Слушай! Я не пойму! Тебя что, слово «девственность» раздражает?? Или ты хочешь, чтобы все были похожи исключительно на твоих «собачек»? Ну, ты просто глобалист сексуальный, однако! А если я не хочу быть твоей «собачкой», так сразу в твой личный «черный список» попадаю? Может, уже прекратишь вести себя как животное, на территорию которого вторгся другой самец!       Он вдруг улыбнулся – мягко и спокойно… Ну надо же! От неожиданности я аж опешил…       - А, может, и прекращу, - он как-то задумчиво провел подушечкой большого пальца по губе и чуть его прикусил, глядя куда-то мимо меня…       Ну, с ума сойти!       Замерев, я позволил ему обойти себя и исчезнуть, сопровождаемому своей свитой…И что я только видел?? Со мной… заигрывают??? Господи! Я дожился…Что только не примерещиться!...Очнулся, когда почувствовал, что у меня из руки тащат злополучную тетрадь. Парень из нашей группы, чудом затесавшийся на сторону моих «болельщиков», да и то благодаря своей девушке, заискивающе глядел в глаза и печально тянул:       - Гера… Ну ты же обещаааал!....       - А.. Ага!.. – я машинально вытащил из тетради посторонний листок, свернул и сунул в карман, - держи… Завтра вернешь!...       АЛЕКС.       Нет, не так - во мне что-то изменилось. Словно кто-то другой, тот, кто дремал все это время во мне, вдруг раскрыл глаза и встрепенулся, восстал из сна для новой жизни. И виной всему этому был странный парень с рыжими сполохами длиной челки и ореховой тайной в глазах. И эту тайну я должен был разгадать, во что бы то ни стало. От этого зависела моя жизнь.       Стихи я пишу очень редко. И под настроение. А тут меня словно прорвало. Да и не стихи это были в обычном смысле, а целые поэтические драмы. Шекспир, нич сие, холера. Я писал и писал, по ночам, и в метро, на улице, в душе, в супермаркете, и даже в постели, подчиняясь либо случайным ласкам случайного любовника, либо изысканным и требовательным ласкам моего язвительного философа.       Что это были за стихи? Да самые разные! Объединенные пронзительным чувством потери, тайным пониманием чего-то, чего я еще и сам не мог понять.       Я видел бога так же близко,       Как видел яблочный пирог.       Сидела на заборе киска,       А рядом с ней, чуть ниже – бог.       Беззубый, пьяный старикашка,       Каких не пустят на порог,       В залитой кетчупом рубашке       Кричал: «Я - бог, я – бог, я – бог!»       И это была не единственная моя странность.       Уже через несколько дней наш универ буквально встал на уши: Алекс Зорин, первый красавец и первый прогульщик, о приключениях которого слагали легенды, стал посещать лекции!.. Это было так же невероятно, как, если бы нам на головы вместо дождя выпал град из дохлых ежиков, или параллели выгнулись в перпендикуляры.       На меня смотрели, раскрыв рот, как преподы, так и студенты. Последние, особенно мужская часть, тут же встали в стойку и взяли след, как борзые в период гона. Меня тут же взяли в осаду и так донимали своими неуклюжими ухаживаниями, что, будь я в нормальном состоянии, я бы непременно бы вызверился.       Однако мое состояние никто бы сейчас не рискнул назвать нормальным…       ГЕРМАН.       …Уже вечером я все-таки вспомнил о листке, когда судорожно пытался вспомнить, в какой же из карманов я сунул ключи от квартиры. Развернул еще на лестничной площадке – и замер… Это были стихи. Написанные таким отвратительным почерком, что просто пугало. Но такие красивые, что сердце вдруг подпрыгнуло и понеслось вскачь…       Пат открыла дверь сама, и, наверное, долго звала меня, прежде чем я, наконец, очнулся и прошел в квартиру. Что-то ответив невпопад домработнице, я быстро разулся и ринулся в комнату – перечитать.       Плюхнулся за стол и включил лампу. Нет, это правда прекрасные стихи…       Странный сон звезды прохладной,       ясноокий, беспощадный       сердце жмет.       Словно принц волшебной сказки,       незнакомец в черной маске       вдаль зовет.       Вдаль по сумрачному снегу       к заколдованному брегу       долгий путь.       Сон крадется осторожно,       в ожидании тревожном       ноет грудь.       Тень руки легла на плечи       поцелуем гасит свечи       снежный принц.       Мое имя - звездный странник,       в ночь любви снежинкой манит       стон ресниц.       Оттолкнуть не в силах руки,       зимней скрипки тают звуки,       шепчет снег.       Я - твой ангел в черной маске,       тихий вздох волшебной сказки,       сладкий грех.       Я задумался… Чьи они? Кто и кому их написал? Парень писал девушке. Настолько трогательные, что просто слезы наворачиваются. Но как они попали в мою тетрадь? Я и не знал. Кто-то пытался подложить, и перепутал тетради? Просто спрятал, в надежде потом забрать?       Я снова вчитался в строчки…. И тут понял. То, что я считал орфографическими ошибками, ими не являлось: стихотворение было написано мужчиной и писалось мужчине. Волна удушающего жара прокатилось от сердца к щекам... Господи!... Я влез явно куда-то не туда…Хотя... Почему не туда? Кому-то надоело брать меня нахрапом, и решил подлезть ко мне через сердце? И кто же такой изобретательный?? Листок я увидел, когда Зорин передавал мне тетрадь, но на него я мог бы подумать в последнюю очередь… Даже если бы перебрал всех парней, и остались одни девушки, я бы на них скорее подумал бы, чем на него. Ну не подходил этот идол на роль трепетного влюбленного, сочиняющего вирши…Да и по скромному моему разумению, я могу нравиться ему так же в последнюю очередь… После девушек.       Сердце вдруг сжалось, словно не соглашаясь со мной… Ах, да что такое! Я тряхнул головой. Надо завтра узнать, кто у нас на курсе стихотворец… И вернуть! Какого! Я точно не гей… Пусть подкатывает к кому-то другому!       Как выяснилось после моих осторожных расспросов у обалдевших от моего внимания девиц, поэтов у нас на курсе не было… Нет, один стихи писал, но прочитав его, как называемое, стихотворение, которое мне сунула одна из моих «болельщиц», я понял, что скорее сам поэтом стану, чем этого парня так назову…. А в «моем» стихотворении была видна рука талантливая, творческая.. .Легкая.       Этот день снова отличился, так как Зорин попросил у меня тетрадь уже по латыни. Мда… У него явно проблемы с написанием лекций, но хоть доставать так сильно перестал… Может и впрямь решил прекратить это все? Ну, дай Бог!...Промучившись целый день, я решил отложить поиски и подождать – а вдруг я все-таки ошибся, и стихотворение было не для меня. Поживем – увидим.       Тетрадь по латыни мне вернулась тихо и незаметно: мне ее передал Гор, как-то жалко и завистливо улыбаясь одной стороной лица. В ней лежал еще один листок со стихотворением, который я обнаружил так же вечером, готовясь к семинару…Вчитываясь в эти строки, я вдруг понял одно – мне знаком этот стиль, я читал что-то подобное… Когда? Напряженно вспоминая, я перебрал десятки людей, но вспомнить ничего подобного не мог. И, тем не менее, это стихотворение…       Нас смерть не разлучит,       Не разлучат века.       Вздыхает и молчит       Безвременья река.       И на плече беда       Вздыхает и молчит –       У солнца навсегда       Обрезаны лучи.       Фламинго навсегда       Отрезано крыло.       Обрезана судьба:       Что, друг, не повезло?..       Не повезло и мне –       Разрушен мой чертог,       И в лютой тишине       Мой умирает бог.       Но смерти нет,       И «нет!» ударит по щекам –       Мы завтра средь планет       Построим новый храм.       Сквозь звездную спираль       Мы будем там кружить,       На Вечность наплевав,       Мы будем просто жить.       Сердце просто взбунтовалось, не желая спокойно себе стучать. Я знаю этого человека? Ни его ли тень мелькнула в глазах Зорина? Ошибочно, как я понимаю... Но, это означает одно – я увидел этого человека до Зорина, и ошибся, считая, что это он. Тетради мне отдавал то Зорин, то Гор. А значит…       Человек этот в «свите» Зорина. Другое просто в голову не приходило.       От напряжения, я словно раздваиваюсь, мысль летит куда-то совсем далеко…Рука, затянутая в белую перчатку, снимающая маску фехтовальщика….Рука, затянутая в полночный мрак бархата, снимающая такую же черную, расшитую мелкими сверкающими камнями, полумаску…       «- Потерял меня? Не волнуйся… Я всегда где-нибудь поблизости, ты же знаешь. Просто подумай обо мне – и я появлюсь! Ничего не бойся, родной…»       Я так вздрагиваю, что стул жалобно взвизгивает, вырывая меня из моего морока. Боже! Опять… Дрожащей рукой я провожу по взмокшему лбу. А вдруг это все же Зорин? Возможно такое? Ведь я никогда не вижу его лица в сновидениях и... в этих вот своих глюках…«…Я - твой ангел в черной маске…»…       И тут же всплываю насмешливо-злые сощуренные глаза: «... Дорвался, наконец, до сладкого, целка?...» Решительно вздергиваю подбородок. Нет! Это просто полный бред: нежность и гламур – вещи не совместимые…       АЛЕКС.       …Когда мне первый раз пришла в голову сумасшедшая идея отдать стихотворение Герману? Не показать, не прочесть, не спросить мнение, а именно отдать, как то, что принадлежит ему изначально?.. Да, наверное, в университетском буфете, когда завернув туда в перерывах между парами за кока-колой, я увидел, как он ест пирожное.       …Белоснежный бисквит с облаком белых сливок был похож на покрытую снегом лилию. И сидящий у окна тонкий юноша с длинной рыжей челкой осторожно касался белоснежных лепестков кончиком языка. Потом он поддел кончиком указательного пальца капельку сливок и медленно облизал. Бозе всезмогаси!..       Я вздрогнул так, словно мне в лоб угодила пуля. Где?.. Когда я уже видел все ЭТО?.. Тонкие, слегка женственные пальцы, и стекающие по ним белые кружева сливок?.. Пальцы, которые ласкали меня бесчисленное количество раз, и которые столько же раз ласкал я?..       Не знаю, сколько времени я стоял вот так вот, неподвижно, словно пьяная жена Лота, пялясь на него. Сердце ухало и билось в груди, как молот, а пульс стучал в висках с оглушительностью набата.       «И что бы все это значило, Зорин? – тут же ехидно отозвался во мне мой внутренний голос, глумливый и едкий. – Тебе что же, мало того, что все парни в универе бегают за тобой хвостом, как за течной сукой?.. Зачем тебе это чудо? На свежачок потянуло?.. Да и потом – с ним ведь хлопот не оберешься! Оно тебе надо – лишние проблемы?»       «Не твоя справа, дранко», - тут же отшил я его. Было ощущение, будто бы передо мной вдруг раскрылась, распахнулась дверь в другое измерение. И именно это самое, открывшееся мне измерение, было по-настоящему моим, а не то, в котором я каждый день остервенело барахтался, пытаясь выжить.       После пары я подошел к Буланову и попросил лекции по философии. Мне они были так же нужны, как моей собаке туалетная бумага, просто мне нужно было что-то, принадлежащее ему для того, чтобы спрятать туда листок со стихами. Что я и сделал, когда вернул ему на следующий день конспект. Ребята, которые видели этот мой маневр, едва в обморок не рухнули от удивления - ведь для всего универа мы были ну, не то, чтобы врагами, но ярыми и непримиримыми противниками, что с успехом подтверждали наши ежедневные пикировки.       - Мог бы и у меня лекции попросить, - ревниво косясь в сторону Буланова, заметил Влад, - или ты все же решил посетить этот цветничок? Боюсь, что парень вообще не в теме о том, что у него между ног находится и как этим пользоваться.       - Заткни пельку, придурок! - рявкнул я на него так, что тот аж подпрыгнул: драться я любил, и делал это всегда с удовольствием, не смотря на все свое гламурное выпендрялово, и об этом, в основном, знали все однокурсники, как и знали о том, что мне лучше не попадаться под горячую руку.       …Васнецов старательно делал вид, что не замечает моих изменений, раз только со странным выражением лица обронил:       - Что-то ты мои лекции не на шутку полюбил, Зорин.       - Так отрабатываю свою курсовую, солнце, - вызывающе осклабился я в ответ.       - Ну-ну, - взгляд его небольших зеленоватых глаз стал вдруг бесцветным и тусклым, а потому - словно каким-то зловещим, как у глиняного голема. - А я уж, было, грешным делом подумал, что в тебе что-то человеческое проснулось.       - Например? – мой черный «глазливый» прищур, должно быть, выглядел не менее зловеще.       - Например, что ты влюбился, - вполне невинно заметил мой любовник.       - Та, посзедл ту, коза! - в сердцах рявкнул я, хлопнув дверью.       Но уже той же ночью проснулся от собственных всхлипов и надрывного шепота: «Зуча моя, коханье мое, родзинни, не зоставляй мня!»       Я подхватился и раскрыл глаза, тут же натолкнувшись на этот странный бесцветный взгляд Васнецова, от которого у меня на душе заскребли кошки. И какого пьекла ему надо?.. Я ж никогда не обещал ему «настоящей, верной и вечной любви». Да что там говорить!.. Я вообще относился к разряду тех, кому пан Булгаков обещал отрезать язык…       Через пару дней я снова попросил у Буланова конспекты. Тот взглянул на меня внимательно, но ничего не сказал. Просто молча протянул тетрадь. Видел ли он мои стихи? Без сомнения, видел. Что он подумал обо всем этом? Что я над ним издеваюсь? Что у меня крыша поехала? Или вообще решил, что это не мои стихи?..       Я чувствовал, что нам нужно поговорить, - только не здесь, не в универе, где мы каждую минуту на виду, и где каждой собаке интересно, почему это красавец Зорин, который в жизни своей не раскрыл ни одного конспекта, теперь исправно, чуть ли не через день стреляет их у парня, который в глаза над ним издевается?..       В последний конспект я вместе со стихом сунул записку, в которой назначил ему встречу в парке у озера. У меня не было стопроцентной уверенности в том, что он придет, точнее говоря, у меня не было никакой уверенности, однако вечером в назначенное время я взял на поводок Бля и отправился к озеру.       Я не знал, что я ему скажу, как не знал, зачем я вообще туда иду. Я просто чувствовал, что НЕ МОГУ ИНАЧЕ...       ГЕРМАН.       Увидев подходящего ко мне Зорина, я обреченно достал тетрадь по философии.       Сегодня я не видел его практически весь день, однако в столовке мне явно не повезло. Ради разнообразия, наверное, его свита осталась за столиком возле окна, оживленно обсуждая что-то и бросая взгляды на своего кумира. Я же был в блаженной мужской компании, состоящей из трех одногруппников, которым, видно, надоел наш «матч». Что ж… Ничто не вечно под луной… И слава Богу!       - Смотрю – ты подготовился, - это сказано было таким тоном, что, не будь у меня полтора месяца ежедневных словесных упражнений, покраснел бы как рак.       Сейчас же я спокойно протянул ему тетрадь.       - Что, так и страдаешь? И помочь некому? Или помощник явно слабоват? – не остался я в долгу. Нет, от прочно привитых привычек так просто не откажешься.       - Ну что ты! – он вдруг так улыбается, что просто зажмуриться хочется. Свита резко снижает уровень громкости, а ребята, сидящие со мной, вытаращиваются так одинаково, что просто налицо единый предок. Отнюдь не Адам.       - Просто проверить хочу многофункциональность твоей писанины….       Даже так!       - Конечно-конечно, - усердно киваю, - проверяй! Филология как раз по многофункциональности и специализируется…       - О, да,- пошло облизывается Зорин, - язык – наше оружие…       Его глаза смеются… Нет, он однозначно заигрывает... Чудеса, да и только! Не могу сдержать удивленного смеха: вот же гад!! Сидящие рядом ребята продолжают таращиться, свита притихла окончательно…       Насладившись эффектом, Зорин спокойно кивает мне и удаляется, прихватив тетрадь. Нет, ну как же красив этот парень!... Но я в предвкушении совсем иного рода… О, да! Я жду следующего стихотворения…       На следующий вечер шокировано рассматриваю под стихотворением приписку, сделанную таким же отвратительным почерком: «Может, пора просто поговорить? Жду тебя в парке у воды – третья скамья от павильона, в 17.30 в воскресенье».       И стихотворение, от которого перехватывает дыхание и остро режет сердце…       Мы с тобой на заре целовались,       пролетавши всю ночь между звезд.       В чистом озере ивы купались       отраженьем любимых волос.       Наши руки сплетались друг с другом,       и сердца гулко бились в груди.       Поцелуи и клятвы - по кругу:       "я люблю", "ах, постой!", "нет, иди".       Нежность кожи и жесткость объятий,       и готовые к бою мечи.       Кто сказал, мой родной, что мы - братья?       мы - далекого солнца лучи.       Я пойду туда, даже если камни будут сыпаться с небес…       …Воскресенье я практически и не помню – все прошло, как в тумане… Крестная только удивленно наблюдала за моей фатальной рассеянностью. Я ждал, и больше ни на чем не мог сосредоточится…       Я положил в морозилку ее косметичку, которую должен был найти и принести ей… Сунул мусор, который должен был вынести в мусоропровод, в необъятную сумку Пат… А в стиралку долго и нудно запихивал сапоги, которые должен был почистить, стараясь при этом устроить их поудобней, пока терпению крестной не пришел конец и она не вытолкала меня в магазин, из которого я пришел с пустыми руками, так как напрочь забыл, куда же и зачем меня отправили…       К четырем все были измучены так, как будто мешки тягали…Я знаю, что мое настроение каким-то образом сильно влияет на окружающих, но необходимого контроля сенсей так от меня добиться и не сумел… Самое большее – я старался держать себя в руках... Но при таких обстоятельствах я естественно этого просто не мог…       Провожали меня радостно. Просто неприлично радостно! Крестная устроила прямо-таки досмотр на предмет моего прикида, но тут была не права – когда надо действовать, а не ждать, я сразу сосредотачиваюсь… Так что нечего!       Ну и примчался к месту рандеву на полчаса раньше… И тут меня обуяли сомнения. Да какие! Перечитав еще раз записку, до меня дошло, что точное место указано не было… Так с чего же я решил, что это именно ЭТОТ парк, ЭТОТ павильон и ЭТА лавочка? И ЭТО озеро…. Нет... Озеро как раз ЭТО! Плакучие ивы чуть звенят от легкого морозца… Вода чистая и прозрачная. Именно у этого павильона людей очень мало – практически нет, а эта лавочка так усажена кустарником, что кажется беседкой… Уединенно и очень тихо. Если и есть еще какое-то место на земле, о котором мы оба знаем, и оно так похоже на вот это, то оно не здесь... А где-то в высокогорьях страны, которую я так и не могу вспомнить... Если она еще есть.       Успокоившись, я просто загляделся на изумительно тихую воду… И чуть не подпрыгнул, когда рядом на лавочку уселся… я чуть не протер глаза… Его Высочество Самая доставучая задница универа господин Зорин, собственной персоной…Который усевшись, даже не взглянул на меня, а принялся наблюдать за небольшой рыженькой собакой, которая радостно носилась по берегу, виляя хвостом так, что еще немного – и оторвется… Я в собаках и их породах не разбираюсь совсем, но это существо просто не оставляло равнодушным. И это собака Зорина???       - И что ты тут делаешь?? – только и смог выдохнуть я.       - Я? – спокойно проговорил тот, так и не взглянув на меня, - на назначенное свидание пришел... Поговорить. Как и указал в записке.       - Ты?? – в голове просто не укладывалось… Как те сапоги, что засовывал в стиралку, - Ты... писал те стихи??       - Не похоже? - он усмехнулся и все-таки посмотрел на меня. Искоса, словно не хотел, что бы я хоть что-то прочел в глубине его лихорадочно блестевших черных глаз…       Высказаться я просто не успел: собака вдруг кинулась к нему, оперлась передними лапами на скамью между его коленей и потянулась к его лицу, откидывая мордочку… И гламурная красивая сволочь ласково обнял ее и нежно поцеловал в подставленную шейку, зарываясь в ухоженную шерсть…       Что это?? Я невольно поднял глаза к небу – а вдруг знамение и ангелы летают, а я не при делах?? Опустил глаза на эту парочку. Но нет, картина не изменилась, а Зорин остался Зориным… Я чего-то серьезно не понимаю…       Собака убегает, получив свою порцию ласки, а я таращусь на такого непривычного мне человека, которого я, оказывается, и не знаю совсем. Что ж, была, не была.       - И как зовут такое чудо? – действительно чудо – добилась нежности от такой сволочи…       - Бля, - улыбается непривычно тихий Зорин, снова разглядывая все, что угодно, только не меня.       Как это по-зорински! Ну... еще вопросик…       - И как давно ты своим сволочизмом голову людям морочишь?       Прежде чем ответить, он достает пачку сигарет из кармана стильного пальто и прикуривает.       - Почему же морочу? Ты вон одеваешься, - его прищуренные глаза иронично – оценивающе скользят по мне, - разве с целью заморочить кому-то голову? Вот и я – просто одеваюсь…       - Одеваешься… Ну да, - задумчиво тяну я. Все-таки его образ никак не хочет слиться с образом того человека, чью нежность и любовь я ощущал каждой клеточкой своей души в каждом своем сне, - и маски носить для тебя – плевое дело, да? - я болтаю чушь, и чувствую это…       Он вдруг отбрасывает недокуренную сигарету и все-таки разворачивается ко мне и смотрит в глаза… Боже…Дыхание перехватывает: более обреченного и отчаянного взгляда я не видел. Почему ты так смотришь? Я знаю, кто для меня тот, кто снится чуть ли не каждую ночь. Но кто для тебя Я? Кто снится ТЕБЕ?? Если снится, конечно… Если все это не дурацкий розыгрыш…И если ты – это ОН, то почему же я никак не могу в это поверить? Почувствовать? Носить маски любил и ОН, но передо мной у НЕГО масок не было…       «Я - твой ангел в черной маске...» - шепчет голос в моей голове... далекий, тревожно - родной…       Я и не понял, как рука потянулась к его лицу… Коснуться, просто коснуться…Почувствовать… Как тогда... в спортзале…       Мысль о спортзале слегка отрезвляет, разгоняя морок, и я поджимаю пальцы, так и не коснувшись лица. Но он вдруг обхватывает мою руку, подносит к губам и целует чувствительную ямочку на запястье…. БОЖЕ! Чувства хлынули настолько ошеломляющие, что я закусываю костяшки другой руки, чтобы не застонать… Нежность… радость… грусть... тревога… счастье…       «Дождись... найди меня, Алекс... просто найди... я ждать тебя буду… хоть вечность... родной…».       И я смотрю в его глаза, вмиг ставшие родными и близкими, любимыми и любящими…это ТЫ… Ты, родной мой…Я дождался тебя.