Перекрестки Любви

      АЛЕКС.       Я не знаю, как долго мы стояли вот так вот посреди зала и целовались. Время замерло и остановилось. Уже закончилась Маладе и началась совсем другая мелодия, а мы все стояли и стояли, прильнув друг к другу, словно сросшись телами и душами. Вокруг нас кто-то крутился, меня дергали во все стороны, трогали, тянули, норовили прикоснуться. Но мне было все равно: я видел только Германа, и я чувствовал только его. Никогда мы еще не были с ним близки так, как сейчас, в эту минуту, и я жутко боялся, что, если отпущу его сейчас, то все – тоненькая ниточка между нами оборвется.       Однако народ на танцполе все больше наглеет, и мне надоедает то и дело снимать чужие нахальные лапы со своей задницы.       - Может быть, в бар пойдем, посидим? – не размыкая объятий, шепчу я на ушко Герману.       Тот кивает с отрешенно-безмятежным видом. Да предложи я ему сейчас выпить водки в национальном гвардейском корпусе, он вряд ли бы отказался.       Мы протискиваемся в переполненный бар, где мне и моему «кавалеру» тут же освобождают место. Хи… все-таки полезно иногда быть звездой. Я заказываю шампанское, самое дорогое, несколько дней назад я как раз получил крупную сумму за съемки для журнала мужской одежды и теперь могу себе это позволить. У Германа блестят глаза, он не сводит с меня странного, как будто бы лихорадочного взгляда, его щеки пылают. Я замечаю, как он то и дело хмурится, ловя направленные на меня со всех сторон цепкие облизывающие взгляды. Да, народ здесь не особо привык церемониться. Вот и этот брюнет в другом конце зала… Я его ни разу не видел здесь, интересное лицо, густые брови в разлет, пунцовые крупные губы, крупный нос красивой формы и глаза… да, вот глаза заметно подкачали. Большие, слегка навыкате, густого чернильного цвета, в них как будто бы затаилось что-то опасное и хищное, как у выслеживающего добычу зверя. Нет, от такого охотника за плотью лучше держаться подальше.       Я уже собираюсь было открыть шампанское, как меня кто-то трогает сзади за плечо. Оборачиваюсь – Славик! Улыбается широко и заискивающе, как будто бы хочет предложить мне поучаствовать в национальной лотерее с гарантированным выигрышем. Интересно, что еще от меня нужно мистеру мерлин?..       - Алекс, лапочка моя, - заглядывая мне в глаза, сладко поет он, - тут с тобой хочет познакомиться один хороший человек. Понимаешь, очень хороший человек.       Я прекрасно знаю Славика и я прекрасно знаю, какая падла может скрываться под этим невинным определением, но я все-таки уточняю:       - Что за человек? С какого облака свалился? Или совсем даже не с облака?       - Скорее, второе! – прищурясь с нежностью кобры, с готовностью хихикает Славик. – Посмотри туда, возле панно с гиенами…       Я поднимаю глаза и снова встречаю этот странный пристально-обволакивающий взгляд черноволосого мужчины в другом конце зала. Панно с гиенами?.. Хммм… Точно, подобное - к подобному. В груди у меня клокочет и поднимается к горлу глухое раздражение.       - Знаешь, Славик, - говорю я, играя желваками, ледяная вежливость моего голоса сейчас просто замораживает, и я это прекрасно чувствую. – Поведз шановному пану, аби пошукав соби девку в иншом месте, либо идзь до него сам.       Мне не требуется переводить сказанное - мистер мерлин прекрасно понимает мой польский, его узкое холеное лицо под толстым слоем грима покрывается пятнами. Но сказать он ничего не успевает – сидящий напротив меня Герман вдруг наклоняется ко мне и, сладко улыбаясь, как умеет только он, кладет руку на мой судорожно сжатый кулак.       - Алекс, дорогой, уже поздно, а ты обещал моей маме, что в целости и сохранности доставишь меня домой.       У бедного Славика падает челюсть, когда я, сдерживая с трудом рвущийся из груди нервный смех, так же сладко в тон ему отвечаю:       - Звичайно, моя радоскь.       Прихватив со стола бутылку шампанского, я подхватываю Германа под локоть, и мы идем к двери. Однако уже у самого выхода нас поджидает неприятный сюрприз в лице двоих мудаков, специфическая внешность и мимика которых с первого же взгляда говорит об их принадлежности к семейству гиен.       - Не так быстро, парень, - один из них вполне бесцеремонно хватает меня за плечо и дергает к себе, как будто бы я мопед, который он собирается вернуть владельцу. – Тебя ждут и с тобой хотят пообщаться, понял, шалава?       - А, если у меня нет желания? Не стоит у меня сегодня на общение? – не делая попытки освободиться, мило улыбаюсь я.       Брови половозрелой особи из семейства гиен презрительно ползут вверх.       - Да кому нужно твое желание, идиот? – начинает было он, однако стоящий за моей спиной Герман, отточено-мгновенным движением вдруг бросается вперед и бьет его куда-то в плечо.       Секунда – и здоровенный мужик, взвыв от боли, падает на пол прямо к ногам выкатившего глаза от изумления сотоварища. Я, приподняв брови, с невольным уважением кошусь на Буланова – вот же сукин сын, знает куда бить, четко угодил в нервное окончание.       - Бежим! – Герман дергает меня за рукав и, проскользнув под самым носом опешившего секьюрити, несется на улицу.       Ну, что ж… Бежать, так бежать, сказала белка и погнала свое колесо.       ГЕРМАН.       …Музыка стихает, а я все не могу вернуться в этот мир… мир, где мы стоим в лучах прожекторов, где вокруг воющая и вопящая толпа, где нужно что-то делать… Убраться, например, отсюда подальше... Мне сейчас реально никто не нужен. Я нашел человека, которого ищу не одну жизнь… Так к чему мне все остальные?       Смотрю в единый миг ставшие такими родными и теплыми глаза и не могу не улыбаться… Что? В бар? Ну, пойдем. Раз тебе так хочется. Но я бы предпочел уйти. Мы идем к бару, нам расчищают путь, а перед стойкой, как по волшебству – места. Со всех сторон на Алекса несутся такие взгляды, что мне просто не по себе. Как он может жить в такой жуткой атмосфере? Его же словно мясо на рынке – ощупывают взглядами, взвешивают и едва ли не на вкус пробуют…       Особенно тот странный тип в глубине зала. С малоподвижным взглядом змеи выпуклых темных глаз. И с настолько низкой энергетикой, что у трупов порой она выше. Любитель свежатины. Сенсей, зная мою способность определять людскую энергетику, как-то сказал, что в наше время скорее удивишься наличию ЖИВОГО, то есть человека с живой аурой, чем отсутствию ходячего мертвеца. Но глядя на этот экземпляр, я понимаю, почему сейчас так модно снимать фильмы про нежить…Мужик словно впился взглядом в Алекса. И тут я понимаю еще одну причину, по которой и меня так сильно тянуло к нему: Алекс просто излучал сумасшедшую, бешеную энергетику. Кто-то это видел как животную страсть и сексуальность. Но это было не так. То, что излучал Зорин, можно было назвать двумя словами – Энергия Будущего.       Ох, родной. Нам надо просто линять отсюда!...       К нам подкатывает накрашенный аллигатор и начинает что-то лопотать про то, что с Алексом хочет познакомиться… Кто?? ГИЕНА?? Не удивлен. Хотя у гиены, я думаю, жизненная энергия повыше…       Зорин раздражен, и я его так понимаю!       - Пойдем, Алекс, - поизношу спокойно, но окидываю предупреждающим взглядом аллигатора, - мы и так задержались. А я ж мальчик маленький, мне баиньки пора. А ты за меня ответственность несешь.       Аллигатор удивленно хлопает глазами, переводя взгляд с меня на бокал шампанского в моей руке, пытаясь видно определить, на сколько то, что я сказал, является шуткой. Но Зорин тут же подыгрывает, мгновенно разворачиваясь ко мне лицом и подхватывая под руку:       - Пойдем, пойдем, радость моя, а то твои родители шкуру с меня спустят, и придется объяснять, где ты был, что делал…       И подхватывает бутылку шампанского, которое выставили нам на стойку.       Мы начинаем пробираться к выходу. Причем, видно у нас настолько решительный вид, что местное сообщество как-то остерегается вставать на дороге…. И это правильно. Я просто чувствую всей кожей, ощущаю всем телом, как начинает сгущаться вокруг нас атмосфера…       Мы уже практически вышли. Получили свою одежду... но выйти не успеваем – в небольшой гардероб вваливаются два «мальчика». Элитная охрана для таких же элитных уродов.       Становятся по обе стороны от Алекса – и каждый прикрывает руками все самое для себя дорогое: один скрещивает руки, прикрывая пах, другой – задницу. Интересно, но мои наблюдения показывают, что те, кто закрывают пах, обладают чуть более высокой энергией будущего. Правда, только в драках, а мы ж мирные? Ну-ну… Здесь разница в энергетике «мальчиков» настолько незначительная, что могу предположить, что сделано скорее по привычке…Ничего дорого у этих двоих уже давно нет.       Меня игнорируют – и правильно. Я юноша не злой. Я справедливый.       А вот Зорина просто не узнать. Оказывается, летняя драка в скверике вовсе не в полной мере отобразила его сущность. Я, наверное, помешал… Он словно льдом покрывается, распространяя вокруг себя просто непередаваемо звенящую ауру…Подбирается и нейтральным тоном интересуется, а что, собственно, происходит. На что получает прямой ответ: гиена все же НАСТАИВАЕТ… понятно. Есть тип нежити, которая сама не живет, и другим не дает. Этот как раз такой.       Один из охранничков же продолжает авторитетным тоном вещать о том, что таким людям отказывать нельзя и так далее. Концовку я уже не слышу, потому что второй из них подхватывает Алекса под руку… И у меня просто срывает крышу…Я даже не ожидал от себя такой вспышки убийственной ярости. Миг - и мои пальцы едва ли не до половины входят этому уродцу в плечо, которое он, наверное, считал всегда дико накаченным, и просто таранит плечевой нерв. Он отпускает Зорина и орет так, что кажется, что и музыка в зале тише становиться. Падает и начинает просто выкручиваться, пытаясь восстановить дыхание и убрать судорогу. Вещающий охранничек так и застывает с открытым ртом на полуслове… Сказать явно нечего. Я переступаю через дикую гусеницу в костюме и просто выдергиваю Зорина на улицу. Гнев клокочет и бушует во мне подобно урагану. Давешний секюрити, заглянувший в двери, вздергивает брови и поднимает большой палец Зорину, но я это уже не осознаю. Я просто хочу успокоиться. Спасибо, Зорин решил дебильные вопросы не задавать, а просто ведет меня куда-то, а я просто следую, благодарный до ужаса.       Ненавижу такие всплески эмоций у себя. Потом чувствую себя выжатым как лимон. Если конечно лимоны еще и дрожать после этого умеют…       Мы куда-то идем, потом едем. Потом снова идем. На улице – глубокая ночь. Но мне плевать. Мы молчим, но это не разъединяет, а словно объединяет нас еще больше. Я не понял, на каком этапе нашего путешествия не знамо куда моя рука оказывается в его. И кто кого первый за руку взял? Да не важно.       АЛЕКС.       …Я не знаю, зачем, кем и когда был построен католический храм в конце города. Я не знаю, когда и кем он был разрушен. Но я точно знаю, что ничего более прекрасного и величественного в своей жизни я не видел.       - Зачем мы здесь? – в темноте глаза Германа светятся совсем по-кошачьи.       - Тс! – я прикладываю палец к губам и беру его за руку. – Пойдем наверх.       По полуразвалившейся каменной лестнице мы поднимаемся на колоннаду.       Здесь все сохранилось еще хуже, дожди и ветра почти полностью уничтожили покрытие на полу и на стенах, оставив только голые камни. Однако даже в этом была какая-то особая, суровая с надрывом красота.       Герман, осторожно, не торопясь, подходит вслед за мной к открытой площадке балкона и ахает. Да, открывшийся отсюда вид того стоит! Сколько раз смотрю, и не перестаю удивляться, каждый раз вижу это все словно впервые.       Сияющая махина мегаполиса, увитая огнями, похожа на вынырнувший из темноты волшебный оазис. Реальность полностью отступила и сдала свои позиции, и то, что мы сейчас видим, и то, что с нами сейчас происходит, больше всего напоминает чудесный сон или сказку.       - Нравится? – становясь рядом с Германом плечо к плечу, спрашиваю я.       Он чуть заметно кивает.       - И часто ты здесь бываешь?       - Да уж частенько, - вздыхаю я, потирая озябшие руки. – Знаешь, в этом месте время течет как-то по-особенному. Его словно бы совсем не чувствуешь и в то же время чувствуешь до странности остро. Понимаешь, о чем я?       Он несколько секунд внимательно смотрит мне в глаза и снова кивает.       Звезды над нашими головами кажутся рассыпанными по небу бриллиантами. И все эти бриллианты, я бы, не задумываясь, бросил сейчас к ногам стоящего рядом со мной юноши.       ГЕРМАН.       Наш вояж заканчивается у какой-то заброшенной... или наоборот – строящейся?... церкви. Или – не церкви? Темно настолько, что сам бы я тут себе давно шею свернул, но Зорин тут явно бывал, и не раз. Или в темноте видит, как кошка. Но идет уверенно, пробираясь между какими-то горками и завалами не известного для меня происхождения. Тишина такая, что у меня невольно возникает чувство, что мы вообще не в городе... Да даже и не в своей стране... Да даже и не в своем времени…А где? И снова чувство непонятного узнавания. Такое уже было… Где? Когда? Его теплая ладонь просто внушает мне спокойствие и уверенность. Так я могу идти хоть всю жизнь…       Мы выходим на самый верх, причем я просто перепрыгиваю за ним по каким-то балкам и перекрытиям. Обычно от высоты у меня ладони потеют. Но не сейчас. Проходим через небольшое помещение – и выходим… на балкончик?.. террасу?.. не важно. Вид, открывшийся передо мной, просто завораживает… Море огней, словно я нахожусь на берегу неведомого океана, который вдруг решил высветить в своей глубине каждого своего обитателя… Показать все свои тайны и красоты… Заворожить и увлечь. Красота такая, что я забываю, как дышать, и прихожу в себя только тогда, когда вдруг понимаю, что Алекса рядом нет. И резко разворачиваюсь, чтобы глянуть, где же он.       Он тут, рядом. На балкончике расположено старое, но явно ухоженное кресло. Видно не только Зорин любит посмотреть на панораму города. Есть еще любители. Причем такие, которым подавай комфорт. Он сидит, раскинувшись и скрестив длинные ноги, опершись щекой на руку, и задумчиво взирает на лениво колышущийся океан огней перед ним. В другой руке – бутылка шампанского, про которую я уже и думать забыл.       Подхожу, молча отбираю бутылку и присаживаюсь на подлокотник. Хорошее шампанское. И накручено не хило. Но, не смотря на долгий марш, оно не пенится, и лишь легкий дымок взвивается над горлышком, когда я все-таки выкручиваю бамбуковую пробку… Принюхиваюсь – и отпиваю прямо с горла. Ну а что делать? Вряд ли к креслу еще и фужеры прилагаются…       Зорин молча протягивает руку, и я передаю бутылку ему. Он вдруг вскидывает глаза на меня и подносит горлышко к губам, слегка улыбаясь, а я вдруг вспоминаю выражение: бесконтактный поцелуй… И щеки вспыхивают, словно к ним спичку поднесли…Я резко отворачиваюсь, пытаясь справиться с волнением и каким-то сладким томлением, что возникает в теле. Да что же это?.. Мы только что целовались на глазах десятков людей. И никакого смущения, а тут? Или это влияет принятое шампанское и… эта необыкновенная тишина и полная наша изоляция от всего мира? Ведь здесь мы одни. Совершенно.. От этой мысли сердце уже просто начинает выламывать грудную клетку… Глубоко вдыхаю... Боже! Возьми себя в руки, Герман! Сейчас же! Или ты – глупая «собачка»? Хотя… при чем тут «собачки»? У меня с ними есть что-то общее?? Судя по Зорину и его поведению – ничего общего… Но это ЖЕЛАНИЕ, что поднимается, словно прибой в океане, воспламеняя кровь – они чувствуют то же самое? Я не знаю... Я такого не чувствовал никогда…       Эти мысли просто разрывают на части: с одной стороны, я просто жажду чувствовать его руки и губы на себе, с другой – я судорожно пытаюсь восстановить самообладание и контроль над взбесившимся телом и инстинктами. Но разум сдается… проигрывает по всем фронтам.       Меня словно током прошивает, когда Зорин внезапно берет мою руку и вталкивает в нее бутылку. Взгляд, что он бросил на меня, какой-то насмешливо-грустный…И произносит слегка глуховатым голосом, отведя глаза на мерцающие огни города:       - Что? Диалог ведешь тихо сам с собой? Поделись, что ли…       И вдруг декламирует, задумчиво и как-то печально:       Ты говоришь: «да»,       Я говорю: «нет».       Ты говоришь: «судьба»,       Я повторяю: «бред».       Ты говоришь: «Восход»,       Я говорю: «Закат».       Ты говоришь: «Эрот»,       Я поправляю: «Брат».       Ты говоришь: «Прости»,       Я говорю: «Прощай».       Ты говоришь: «Лети!»,       Я усмехаюсь: «В рай».       Наши с тобой слова –       Это осколки чувств.       Нет ни добра, ни зла,       Лишь притяженье уст.       Блин! Я просто теряюсь, настолько он сегодня на себя не похож. И присасываюсь в бутылке… Еще немножко – увижу истину. Пью и чувствую, что из головы просто улетучиваются все сомнения и страхи… Что я думал, когда мы стояли на сцене? Он – моя судьба… Любимый человек... человек, которого я ждал всю жизнь.. А может и не только эту жизнь... Так что же я тут менжуюсь?? И мучаю его? Вот и истина! Отставляю бутылку, разворачиваюсь на подлокотнике – и просто падаю на колени слегка удивленного Алекса… точнее ВЕСЬМА удивленного... хи...обнимаю за шею и просто вливаюсь в него поцелуем... губы словно живут своей жизнью... Живут – и ладно. Только не отталкивай меня!!       АЛЕКС – ГЕРМАН.       А.......... Порыв ледяного ветра заставил мне отвернуться, пряча лицо, а когда я через мгновение повернулся снова... Это тоже было похоже на ветер, только на горячий… нет, на обжигающий... Его губы... Я только тихонько вздохнул и подался вперед, когда Герман меня поцеловал, поцеловал легко и между тем властно, робко и самозабвенно, невинно и так вызывающе чувственно, что у меня запылали щеки. И не только щеки...Черт... в паху мигом потяжелело. То, чего мой бывший любовник добивался путем всяческих ухищрений и изысканных ласк, Герман добился сейчас одним-единственным поцелуем…       - Ты?.. блин, - я с трудом перевожу дыхание, глядя на него исподлобья немигающим горящим взглядом. - Ты чего это творишь, Буланов, а?       - Целую тебя, Зорин, - как-то странно, совсем не похоже на себя усмехается он и снова накрывает горячим порывом ветра мои губы.       Г. Целую... неужели непонятно? это ТЕБЕ-то, Зорин? Чувствую, как в душе просто вскипает восхитительно свежее и просто-таки искрящееся чувство легкости и свободы... Целую... Не так, как он целовал меня на сцене - я и не умею так… А словно пытаюсь ему что-то вложить в душу... Моя же душа тоже словно распахивается навстречу этому парню с тысячей масок вместо чувств... А до чувств… доберусь ли? Ведь там, в клубе, он не лгал! я знаю...И я обнимаю его не только руками, но и непередаваемо золотистым светом, который словно покрывалом укутывает нас обоих... Люблю... Я люблю тебя, Алекс Зорин! Ответь же мне... НЕ ОТТАЛКИВАЙ!!...       Ты же не шутил тогда? Ты же мой...       И он отвечает... сдавливает меня, словно тисками... И непередаваемо горячие губы начинают жарко и страстно отвечать...Это совсем не такой поцелуй, как на сцене. Сейчас я знаю, он не отпустит меня. А я не отпущу его. Что бы тут не произошло....       А. Я всегда думал, что умею целоваться, я был в этом просто уверен. А оказалось – нет, до этого дня я и не целовался ни разу по-настоящему... Губы Германа напоминали настоящий шквал. Они буквально сминали мои губы... Так, что я даже не понимал, где мы сейчас и на каком свете находимся... Опомнился только тогда, когда почувствовал его горячие нервно подрагивающие пальцы на моем члене.       - Ты уверен? - я резко перехватил и сдавил его запястье.       - Да, - выдохнул мне в губы и положил на мой ствол другую руку.       И тогда меня повело... и шампанское здесь было уже не при чем.       - Хорошо, - я легонько его оттолкнул и, поднявшись с кресла, вышел на середину площадки. Холодный ветер обдувал меня со всех сторон, однако я даже его и не чувствовал, настолько раскаленной казалась сейчас кровь в моих венах.       - Смотри на меня, Буланов! Внимательно смотри… - сказал я и сдернул с плеч куртку.       Он замер, сидя в кресле на моем месте. Обхватив руками почти пустую бутылку, он молча, с пылающими щеками наблюдал за мной, за тем, как я раздеваюсь…       Г. Боже! Как же он целуется! не знаю, разве можно еще лучше? Голова кружится... все тело пылает! Невыносимо жарко.... Дыхание обжигает ... мы целуемся взахлеб.. словно до этого никогда и не занимались этим. Ну ладно я... Рука, словно железо к магниту, потянулась к его паху...И уперлась в настолько внушительную выпуклость, что какая-то часть моего сознания на мгновение просыпается и громко вопит: "И что делать будешь?? " Но тело задавило этот проблеск безжалостно, как сапог - брошенный окурок... Не рыпайся! Зато вдруг Зорин перехватывает мою руку и отводит... Что?? Уверен ли я? А не заметно? Он держит мою руку... Ну, у меня их две. Слава Богу...А он отталкивает меня. И в сердце острой вспышкой бьет боль... Но я не успеваю ею задохнуться - он застывает посреди пустого пространства. И смотрит на меня тяжелым, горящим взглядом....И начинает раздеваться.... Я невольно подтягиваюсь... И что я должен увидеть? Серьезно считает, что что-то должно заставить меня отступить? И я вздергиваю подбородок... Ну-ну...       А. Одежда падает к моим ногам, словно снежные комья. Мгновение - и я замираю в двух шагах от него совершенно обнаженный. Ветер леденит кожу, однако не может погасить восхитительного пожара внутри. Еще мгновение - и бутылка с протяжным стуком падает из рук Германа. Мы смотрим друг на друга не отрываясь, глаза в глаза. Я знаю, что красив, и многие находят меня неотразимым, но восторг во взгляде сидящего предо мной парня совсем иного рода. Он словно бы видит еще что-то... что-то помимо того, что на виду, помимо спины, плеч, бедер. Что-то, что может понять и разглядеть только он. И от этого его видения мне вдруг становится........ жутко, так, словно я сам отрезаю себе все пути назад.       - Нравится картинка? - усмехаюсь я обветренными губами, пытаясь разрушить и в то же время до ужаса боясь разрушить этот покачивающийся на ветру между нами хрустальный замок на шпильке.       - Ты прекрасен, - говорит он просто, поднимается с кресла и идет ко мне.       Г. Он снимает с себя одежду, вещь за вещью... Обнажая совершенное тело... Я никогда не видел таких красивых людей. А он действительно красив, как «демон искушения», так же сказанула Вера? Но я... вижу и не вижу все это. У меня всегда было поганое зрение, и сейчас, освещенный только луной, что мелькает в тяжелых тучах, и призрачными огнями города, Зорин был не более, чем прекрасным видением, непонятно как попавшим на эту землю.... Самое же главное, что я видел - необыкновенно чистое сияние, свет... чистоту прозрачного лесного родника и свежесть луговых трав... Он был самим воплощением жизни... Первозданной и ... у меня на языке крутилось "девственной"... Вот и верь репутации и поведению человека... Я был потрясен... Я... действительно достоин ТАКОГО??..ЕГО??.. И я не верил своим глазам...так не бывает! Но все мое существо тянется к нему, словно сплетаясь, вливаясь в него…Ловлю его напряженный, горящий взгляд и вдруг понимаю - он боится... Боится моего вердикта.....       Какая глупость! Я люблю его – моя душа словно распахивается навстречу ему… Он мой... Словно только для меня…И я иду к нему, чтобы доказать это...       А..... Мы одного роста, он чуточку выше. Глаза в глаза, губы в губы, сердце в сердце. Глухой удар о грудную клетку, еще удар... его горячие руки на моих бедрах. Я закрываю глаза, всей кожей, каждым нервом впитывая эти его прикосновения, безыскусные, но такие пронзительно чувственные, что мой член становится просто каменным…       - Пойдем, - чуть качнувшись вперед, я обдаю горячим дыханием его маленькую розовую мочку.       - Куда? - обдавая меня в ответ теплым облаком цветов и цветения, шепчет он.       Вместо ответа я беру его за руку и толкаю на парапет балкона. Здесь вовсю гуляет ветер, срывая снежные клочья.       Упершись бедрами в каменную кладку, доходящую ему до поясницы, Герман смотрит на меня во все глаза. И в них нет страха - только ожидание, и сумасшедшая, почти физически ощутимая тяга…       В два прыжка я оказываюсь рядом, и распахиваю на нем куртку, рубашку, торопливо расстегиваю и сдираю вниз брюки. Он не мешает и не помогает мне, только тяжело и напряженно дышит мне в лицо. Кажется, его грудь сейчас разорвется...       Г. Я смотрю в его глаза и не могу поверить, что когда-то наталкивался на стену холодного безразличия и бешенства... Как же я ошибался! Как же ВСЕ ошибаются в отношении него... Всей душой тянусь к нему... Всем сердцем... Не оттолкни же меня... Не испугайся! Но в его глазах я вижу лишь горячее, сумасшедшее желание, нежность и... неуверенность?.. И тянусь к нему... руки обхватывают его бедра... Боже... Кожа нежная и горячая... Даже на этом ледяном ветру...       И он увлекает меня на край балкона... к парапету, толкает на его край... Что? Здесь? Хотя... Какая разница? И его глаза вспыхивают так, что становиться больно дышать от стиснувшего грудь непередаваемого томления... Сердце молотом вбивается в грудь, и я уже ничего не слышу, только чувствую... его обжигающее дыхание, его нетерпеливые руки, срывающие мою одежду, его желание, сносящее последние сомнения и преграды...       И холодный ветер только добавляет остроты горячему телу... ДА!!! СПАСИБО ТЕБЕ, БОЖЕ!!!!       А. Трусь горячей щекой о его такую же горячую щеку.... Он тянется к моим губам за поцелуем. Но нет... Я секунду смотрю в его черные дышащие зрачки, затем, опускаюсь на колени накрываю губами его твердый, налившийся страстью член. Он только глухо вскрикивает и впивается пальцами мне в плечи, когда я беру в рот его влажную головку.       - Родной...       Странное слово, слетевшее с его уст, заставляет меня вздрогнуть. Боже... именно так назвал он меня в моем сне за минуту до того, как я вонзил в его грудь кинжал... Что же это такое? Что это, Господи??...       Я неистово ласкаю его губами, то вбирая его тугой трепещущий ствол глубоко в горло, то почти полностью его выпуская... Он постанывает, толкаясь бедрами мне в рот, толкаясь осторожно, и в то же время, с неудержимой, почти что звериной, страстностью...       - Да, родной, да, пожалуйста, не останавливайся, - шепчет он, откидываясь назад.       Я чувствую, что он возбужден настолько, что уже на грани. И осторожно передавливаю его член и поднимаюсь на ноги…       Он разочарованно всхлипывает и чуть не плачет...       - Сейчас, мой хороший, сейчас все будет, - шепчу я, проводя кончиком языка по его влажным векам.       Г. Тело к телу... Кожа к коже... одно сердце на двоих - даже бьются в унисон... Он прижимается ко мне и я не могу оторваться.. великий Боже, почему все происходящее кажется таким правильным? Почему я не могу без его рук, без его поцелуев? Тянусь к нему губами... хочу снова почувствовать их нежность и мед, но он вдруг становиться на колени передо мной и не успеваю я даже что-то сказать и сделать - вбирает ртом мою плоть... Крик застревает в горле... Запрокидываю голову и заполошено дышу... Боже!!!.. не могу... Вокруг завывает ледяной ветер, а все мое существо пылает словно я горю в пламени....Шепчу... Шепчу одно лишь слово, которое действительно имеет значение сейчас, помимо "люблю"... "Родной, родной, родной..."....       И самое жаркое в этой ночи - его губы... его рот... его язык, который неутомимо бегает по моему члену...неконтролируемые стоны срываются с закушенных до крови губ, но я ничего не могу поделать.. Стараюсь изо всех сил контролировать взбесившееся тело - и не могу... Страсть, вихрем пройдясь по телу, тугой спиралью скручивается внизу живота, где неистовствуют язык и губы моего любимого... Звездное холодное небо начинает кружиться перед глазами, и я чувствую, что скоро не выдержу. Боже... БОЖЕ!!!!..       Но он вдруг поднимается, пережав мой член, и я просто скулю от невыносимого, но прерванного удовольствия...       - Тише, тише, мой хороший, все будет... потерпи...       Закрываю глаза... Значит - будет... Я верю ему безоговорочно...       А. Я трогаю своими потрескавшимися на ветру губами его искусанные до крови губы, потом медленно облизываю свои пальцы и, продолжая покрывать поцелуями его лицо, аккуратно касаюсь кончиком указательного пальца плотно сжатого входа в его тело...       Он вздрагивает, но не пытается отстраниться... Напротив - всем телом тянется за моими пальцем, пытаясь, захватить его, насадится сам... Я снова облизываю палец и толкаюсь внутрь. Он стонет... на ветру слюна высыхает моментально, и ему больно. Реально больно.... Однако ни у него, ни у меня даже мысли не возникает остановиться. А тем более - повернуть назад.       - Потерпи, потерпи, родной. - шепчу я ему в губы, облизывая языком нижнюю, - пожалуйста, прости меня, но будет больно...       - Ничего, родной, - он пытается улыбнуться и целует меня в уголок рта, прямо в кровоточащую от ветра трещинку, - только не останавливайся, я хочу, пожалуйста, любимый...       Я киваю, закусываю губы, и продолжаю проталкивать пальцы в его неподатливое, но такое желанное и жаждущее тело. Два... три пальца... Он с трудом сдерживает стоны, упираясь пылающим лбом мне в плечо...       Г. Ну почему? Блин! Только сейчас сквозь затуманенное сознание, наконец, пробивает мысль, что, наверное, должно было быть что-то, что облегчает проникновение, но этого нет... И я с внезапным ужасом осознаю, что он может и отказаться!... Но нет... Сердце перестает отдавать внезапной болью - палец настойчиво пытается проникнуть в меня... И чувство глубокой нежности и благодарности затапливает мою душу и все мое существо...Пытаюсь расслабиться... Но неистовое желание, которое, несмотря на боль, продолжает прожигать меня, скручивая в сжатую пружину, не дает успокоиться телу... Больно... Острая боль и такое же острое желание... И острый, просто колючий ветер... Толкаюсь на него! И вздрагиваю от какого-то непонятного триумфа и радости, когда, один за другим, его пальцы оказываются во мне…       - Потерпи, родной ...       Его шепот возбуждает сильнее ласк, сильнее поцелуев.... Будет больно? Да разве это важно??... Только не останавливайся и не отталкивай меня....       Стараюсь не пугать его... прижимаюсь к нему и просто жду... Я жду, любимый...       А....Он все еще невероятно, дико узкий, но терпеть уже нет сил, да и он, кажется, не смотря на боль, сходит с ума от желания. Наконец, мне удается найти, то, что я хотел. Крошечный твердый бугорок внутри него вздрагивает под пальцами, когда я осторожно надавливаю на него горячей подушечкой... В то же мгновение тело Германа рядом с моим телом словно пронзает нехилый электрический разряд. Он пронзительно и хрипло вскрикивает и всем телом подается вперед, на мою руку...       - Что?.. Что это??...       Не говоря ни слова, я продолжаю терзать его губы и все давлю и давлю на простату, глажу ее подушечками пальцев, тру, нежу, ласкаю.. Его крики становятся все громче и, кажется, заглушают собой шум ветра... Не отдавая себе отчета, он кусает мой плечо и забрасывает свою левую ногу мне на бедро... О, любимый, ты уже готов? Ты этого хочешь?...       Я резко выдергиваю из него пальцы, подхватываю под бедра, легко поднимаю над землей и, опрокинув спиной на каменную кладку, насаживаю, нанизываю его на свой член.       - ААААААААААаа!!!!!! - наши крики, слившись в единый, как стрела, вонзаются в серый, истекающий мокрым снегом осенний купол.       Г. Необычайно нежные, сводящие с ума поцелуи - и терзающая боль внизу.. Такой дикий контраст не дает успокоиться.. Все тело пылает и желает.. ЕГО... Я уже готов взмолиться чтобы он взял меня... Бог с ним, растянул, не растянул... Но его горячие настойчивые пальцы вдруг задевают внутри меня что-то... БОЖЕ!!!! Не могу сдержать крика, и сведенное судорогой горло только и может, что выдавить хриплый заполошенный стон... ЧТО ЭТО??... Боже, ЧТО??... Он продолжает снова и снова касаться этого места внутри меня, и я уже не контролирую себя: все тело извивается, кричу и толкаюсь на его пальцы... Что я делаю? Только подумать успеваю, а зубы вонзаются в его плечо... Рук не хватает, обнимаю ногой... притягиваю ближе... Я ХОЧУ!!! ПРОШУ!!!!! НЕ МУЧАЙ МЕНЯ!!       И он, словно слыша мои беззвучные вопли, наконец, покидает меня, чтобы в следующий миг, опрокинув на такой приятно-ледяной парапет, ворваться в меня свои немаленьким таким членом... БОЖЕ!!!! Наш общий крик просто взрывает тишину этой неспокойной ночи... Спасибо тебе, любимый....       А. ........... Мы висим на самом краю балкона, словно две слившиеся в страстном танце ласточки... Занимаются ли ласточки любовью? Не знаю. Это не важно, так же как не важно, занимаются ли любовью звезды. Мы висим над бездной, он стискивает меня ногами, сам толкаясь, нанизываясь на мой раскаленный ствол, а я, сжимая его твердые, покрытые тающим снегом бедра, вхожу, вбиваюсь в его теперь уже совсем раскрытое, распахнутое для меня тело.       - Родной, родной, - шепчет он, срываясь на стон с каждым моим ударом.       Я чувствую, как по моим и по его бедрам горячими тоненькими струйками стекает кровь... Я порвал его? Да, конечно, я его порвал - практически без смазки, девственника и с моим-то размером!...       Но я не могу остановиться...Я не остановлюсь даже в том случае, если старая кирпичная кладка под нами обвалится и мы рухнем вниз. Будь, что будет, родной! Будь, что будет, но МЫ ВМЕСТЕ!! Мы встретились, и я больше тебя никуда не отпущу!       Оргазм, мощный, как цунами, сотрясает одновременно наши сведенные страстной судорогой тела... Я чувствую, как в голове у меня фейерверком взрываются тысячи молний. И я кричу... кричу... стиснув, сжав его раскаленные бедра. И он, обняв, стиснув меня изнутри не менее крепким объятием, отвечает мне таким же сумасшедшим, полным дикого, чувственного восторга криком…       Г. ГОСПОДИ!!!!... обжигает... Меня обжигает ВСЕ! Его раскаленные пальцы... Его неистовый, просто пылающий член внутри меня!! Срывающийся так не вовремя снег, который вдруг начал кружить, неведомо откуда... Обжигает даже ледяной парапет под моей спиной... Кричу и толкаюсь на него... я знаю, там внизу - бездна, но мне не страшно... Ты не дашь мне упасть, любимый... Теперь - и всегда! Ты не дашь мне УПАСТЬ!!!       Обжигает дыхание... Ветер... И я словно распят над бездной, над которой меня удерживают руки моего любимого... Тягучая боль внутри меня в какой-то момент сменяется острой и режущей, но это лишь добавляет остроты этому страстному, жадному и такому чистому и долгожданному соитию... И без того крышесносному и неистовому... Он снова и снова бьет меня по тому чувствительному и чувственному месту внутри меня, и в какой-то момент я просто чувствую, что больше не могу... НЕ МОГУ!!!!... Тело извивается... я выгибаюсь и ору, а его член каким-то сладким тягучим и резким одновременно движением прокатывается внутри меня и я ВЗРЫВАЮСЬ!!!... Выгибаюсь в его руках, и чувствую, как меня внутри обжигает его семя... Боль и наслаждение сплетаются в неразрывный клубок, и я ОРУ!!!! Толкаюсь на него и ОРУ, слыша его крик... чувствуя его пульс внутри... Господи... спасибо... Небо кружит над головой... я чувствую, что просто уплываю.. ДЕРЖИ МЕНЯ!!!!!       А. Я прижимаюсь своей раскаленной щекой к его залитой слезами щеке.       Мокрый снег одевает нас влажным плащом, и ветер, словно чьи-то руки, гуляет в волосах. Ночь дрожит и тает, и небо густым влажным куполом давит нам на плечи....       Я не отпущу тебя, любимый, ни сейчас, ни позже. Мы всегда будем рядом, пусть вот так вот на краю, на границе, между сном и вечностью, но ВМЕСТЕ. Просто вместе, не смотря ни на что. Да будет так. Аминь.       Почему на заре восток       Так пронзительно нежен к звездам,       И дрожит под рукой курок,       Как в руке у святого роза?..       Почему на губах слова       превращаются в лед и пламя?       Зимней полночи – наше «да»,       А цунами над нами – знамя.       Я отдам вам свои молитвы,       Я отдам вам свои оковы,       Первый отзвук последней битвы,       Свое первое клятву-слово.       Я отдам вам свое дыханье,       Ну, а если этого мало,       Сердцем вашего сердца стану,       словно пуля в груди Че Геварры.       А любовь, как в последний раз,       Свяжет наши сердца и руки,       И утонут в каньоне глаз       Звон мечей и молитвы звуки.       На вопрос «быть, не быть, иль стать?»       Нет ответа у старой ведьмы.       Как в ответе за сына мать,       Так и мы за свой крест в ответе.       Я отдам вам свои молитвы,       Я отдам вам свои оковы,       Первый отзвук последней битвы,       И сдержу свое клятву-слово.       Я отдам вам свое дыханье,       Ну, а если этого мало,       Сердцем вашего сердца стану,       Словно пуля в груди Че Геварры...       АЛЕКС.       Моя жизнь в очередной раз круто изменилась. В ней появился смысл. В ней появилась любовь. Теперь каждое утро я просыпался с мыслями о том, что где-то там меня ждет, человек, который мне безумно нужен и которому нужен я – мой любимый человек, мой рыцарь, мой Герман. А, поздно вечером, ложась в постель, я, перед тем, как заснуть, каждый раз шепотом повторял его имя, иногда добавляя что-то вроде «ничь тя пыльнуе бог».       Какими стали мои стихи, которые я пишу теперь каждую ночь? Я не знаю.. Но ЕМУ нравится. Я вижу это по его глазам…       Мы встретились на берегу       цветущею весной.       Твой взгляд, как луч....ой, не могу...       что сделал он со мной?..       На землю сбросив плащ и меч,       к тебе я подошел.       Коснулись губы твоих плеч -       да, я тебя нашел.       И юных тел стальной орган       всю ночь звенел и пел,       И боль была, но не от ран -       ты просто так хотел..       Нам ветер кудри расплетал,       и ночь укрыла нас.       Мой стон, рождаясь, замирал       на дне любимых глаз.       И плоть вонзалась в плоть , как нож,       и к небу рвался крик -       во мне рождал пожар и дрожь       безумный твой язык.       И солнца луч, сорвавшись с гор,       под утро встретил нас.       Я погубил тебя, родной?       ты улыбнулся: спас.       Да, именно Герман оказался тем, кого я ждал и искал всю свою жизнь, о ком мечтал, кого желал душой и телом. И вот теперь…теперь мои душа и тело получили то, что хотели. Я только вопросительно приподнял брови, когда сразу же на следующий день после нашей ночи на развалинах храма, Герман отправился ко мне на дачу и там, глядя мне прямо в глаза своим немигающим медовым взглядом, притянул меня к себе за талию.       - Можно? - его мягкие сильные ладони настойчиво и в то же время просительно и немного робко скользнули мне на ягодицы.       - Конечно, - кивнул я, кладя свои руки поверх его ладоней, еще больше усиливая соприкосновение.       В тот вечер я отдался ему, не задумываясь, самозабвенно и неистово, словно первый раз в жизни. И Герман, прижимаясь своими горячими влажными бедрами к моим бедрам, как живую воду, впитывал мои стоны и крики и шептал мне в губы какие-то горячие смешные нежности…       - Тебе понравилось? – робко спросил он потом, когда мы пили кофе у камина… О, да, здесь на даче был великолепный камин с красивой кладкой, так похожий на старинные камины из голливудских фильмов!       Я усмехнулся и, отобрав у него чашку, поцеловал в чуть прохладные волнованные губы.       - Это значит «да»? - слегка нахмурившись, сосредоточенно спросил он.       В ответ я расхохотался и вместе с креслом опрокинул его на пол.       - А я еще не понял, мой рыцарь. Давай-ка повторим и я тогда тебе точно скажу. Мечз в длонь и до бою, мой воевник!       Мы повторяли и повторяли всю ночь на разные лады этот урок, а утром я отвез его домой. Хорошо, что было воскресенье и нам не нужно было идти на занятия. А потому тем же вечером мы снова встретились, и я по его смущенной просьбе и из собственного «шкурного интереса» стал неторопливо, наслаждаясь и смакуя каждое мгновение, обучать его такой простой и вместе с тем такой невероятно сложной науке любви. Я стал показывать ему, что и как нужно делать, чтобы доставить удовольствие любимому, самому получая при этом не меньшее, а, может, даже и большее наслаждение.       Герман оказался способным учеником: все мои идеи он встречал неизменным густым румянцем на щеках и смущенным «ухххххх!», но тут же с неизменным азартом принимался воплощать в жизнь. Ему дико нравилось доставлять мне удовольствие, видеть, как мое тело скручивается от желания, чувствовать, как нетерпеливо подрагивают мои мускулы, ловить чутким ухом мои стоны и вздохи. Да, как любовник он оказался просто идеален. И не только, как любовник. Дело в том, что у меня никогда не было друзей – моя распроклятая внешность вообще не признавала такого понятия, как дружба. А потому все претенденты в так называемые друзья, не зависимо от пола и возраста, почти сразу же норовили влезть ко мне в штаны – на этом вся дружба и заканчивалась. С Германом же было не так – он удивительным образом как-то сумел совместить в себе любовника и друга, и мне это дико нравилось!.. Наверное, потому что это был ни кто-то, а именно он, тот, кто мне нужен, тот, кого я ждал не одну жизнь и не одно столетие.       Любимый, я тебе дарю       моих объятий боль и сладость,       тройное дно - мою судьбу,       тайник, спираль, позор, балладу?..       Тебе хочу я подарить       сюжет безумного рассказа -       мою кармическую нить,       которой я с тобою связан.       С тобой взлетая к облакам       в лучах трех лун, на пике страсти,       швыряю я к твоим ногам       холодный шелк ненужной маски...       Герман почти сразу же познакомил меня со своей крестной: милая дама бальзаковского возраста приняла меня, как родного. Что ж, когда я этого хочу, я умею быть джентльменом, и женщин это сражает наповал. Я стал желанным гостем в ее доме и, к моему удивлению, тут же стал ею восприниматься, как парень ее крестника – не больше, не меньше. Это давало нам потрясающую возможность не прятаться и не скрывать свои чувства. Что мы с успехом и делали. Университет гудел по этому поводу, словно растревоженный улей. Еще ни разу не случалось такого, чтобы красавец и самовлюбленная сука Зорин заводил с кем-либо длительные отношения и так откровенно совал эти отношения окружающим в глаза.       А я это делал и получал от этого удовольствие! Мне надоело болтаться между случайными партнерами, как собачий хвост, я просто до жути хотел, наконец, принадлежать кому-то, и чтобы этот кто-то принадлежал мне. И как раз вот это у нас и получилось с Германом: мы совпали с ним, как две половинки, так было и раньше в наших вкусах и предпочтениях. Но теперь оказалось, что у нас и в сексе предпочтения одинаковые. Мы оба были универсалами, а потому легко могли примерить на себя любую роль, мы ненавидели насилие, любили то, что обычно называется «телячьими нежностями», и просто-таки обожали разные сексуальные эксперименты. И он, и я полностью друг другу доверяли и позволяли себе творить с нашими телами все, что душа пожелает, лишь бы телу было в радость. Меня удивило и очень обрадовало то, что Герман, выглядевший раньше, как сексуально закомплексованный подросток, оказался на самом деле очень чувственным и смелым в этом отношении парнем. И широта его взглядов и предпочтений в этом вопросе порою ….гм…шокировала даже меня, «бывалого» воина постельных битв.       Мы стали практически неразлучны. Утром я за ним заходил, если он ночевал у крестной, что, правда, было не часто. Мы шли на пары, и все перерывы между ними неизменно проводили вместе, прямо как шерочка с машерочкой к глубокой досаде и зависти окружающих.       Потом шли домой, а точнее, отправлялись ко мне на дачу. И там, как сумасшедшие, иногда всю ночь напролет занимались любовью – до золотых бабочек в глазах!.. Это было необыкновенно, сказочно и так желанно, что мы просто-напросто забывали об окружающем мире, выпадали из него. Мы ничего не планировали, мы не думали о будущем. Мы просто наслаждались моментом, тем, что сейчас имеем...       Мы с тобою - две птицы, любимый,       два сияющих белых огня.       глядя в небо, шепни мое имя -       сквозь миры прилечу к тебе я.       Мы с тобой - два тревожащих эха,       что во тьме отыскали свой дом.       Нам костры палачей - не помеха:       мы прошли уже свой Рубикон.       Мы с тобою - два странника вечных.       звездной пылью сияют мечи...       обними меня, милый, за плечи.       говори... нет - целуй и молчи.       ГЕРМАН.       Эта ночь изменила все…Пришел конец моему вечному ожиданию и отстраненности от всего мира. Я перестал был наблюдателем за жизнью, я сам стал жить.       Весь универ просто подавился новостями, которые, как я считал, относятся только к нам, и больше никому, по идее, интересны быть не должны. Однако, почему-то наши отношения как и ожидалось стали просто аншлагом… Откуда узнали? Я понять не мог. Однако, все, теперь уже бывшие, «собачки» бросились искать теперь уже и моего внимания, чего я понять просто не мог. Моего любимого это откровенно забавляло:       - Не волнуйся. Ты им интересен, потому что они в полном и окончательном потрясении.       При этом выражение его лица выражало лишь холодное презрение к этому их раболепному пресмыканию к своему кумиру и его «фавориту»…       Я догадывался, что за потрясение. Еще в начале, когда мы просто дружили, меня просветили, что стадия так называемого «ухаживания» у Зорина длится максимум пять минут, а «постельные» отношения – не более недели. Мы же не отрывались друг от друга уже больше месяца, включая период, когда мы просто болтали и не вылезали из спортзала…       Мои «болельщицы» пребывали в состоянии стабильного шока. Но подходить опасались – случай с Верой убедил их в моей невменяемости, не иначе…       Общий фон эмоций окружающих меня студентов и даже преподавателей складывался следующим: все просто ждали, когда же Зорину надоест новая игрушка. Одному Богу известно, сколько было заключено пари и разбито ложных надежд – наши «отношения» не заканчивались, а, казалось, набирали обороты.       Ну, а то же касалось нас – мы просто любили…А заодно продолжали узнавать друг друга. Увлечения, предпочтения, тайны и надежды. Интересно было все…       ….Еще в такси, когда доставлялась «до дому до хаты» моя истерзанная тушка, в тот вечер, когда мы оба заглянули в бездну, я все же не выдержал, и мучительно пытаясь найти удобное положение для своей пятой точки, кровь из которой перестала течь после непродолжительного сидения на ледяной кладке парапета, спросил:       - Тебе нравиться, когда я зову тебя Зориным? Или предпочтешь все же Алекс?       На что он, как-то тихо и мечтательно улыбаясь в окно, ответил:       - Саша… Зови Саша. Так мне будет приятней.       Я аж о боли забыл, удивленно вглядываясь в своего любимого. Его маски с тихим шелестом просто растворялись во тьме бесконечных веков, из которых мы оба пришли. Саша.. Господи, родной… А что же будет дальше?       А дальше была неделя невероятных отношений. Когда он, стараясь не причинять мне лишней боли, такое вытворял с моим телом, походя покоряя разум и волю, что я еще долго не мог вспоминать это, не залившись краской до кончиков ногтей… Несмотря на боль разорванного ануса, я невероятно желал его, и первое, что было сделано на следующий же день в его жилище – он научил, как овладевать им… Естественно, без варварских кровавых жертвоприношений…       Первого и единственного было достаточно для нас обоих.       С крестной у Зорина сложились просто удивительно радушные отношения. Она, как владелица сети магазинов брендовой одежды, и крайне заинтересованное лицо в качественных показах мод, была просто в восторге от моего друга: он был одним из ведущих моделей, демонстрирующих мужскую одежду. Тетя Оля, наконец, обрела БЛАГОДАРНОГО почитателя ее сумасшедшего вкуса, а также главный объект ее не менее сумасшедшего желания кого-нибудь во все это одеть.       - Я удивлена, милый, что твой выбор пал на мальчика, - задумчиво протянула она на следующее утро, когда я, лежа в кровати, из которой думал уже никогда не вылезу от стыда и боли, пытался хотя бы втянуть воздух в парализованное смущение горло, - Но, по крайней мере, ты выбрал лучшего.       Мне в этот момент захотелось дико заржать, что, в общем-то, делать не рекомендовалось – низ живота словно в адском огне пылал, а воздуха таки не было: Я ВЫБРАЛ!!! Божееееее…. Тетя Оля совершенно не исправима! Так что, ГОРДИСЬ Зорин, Я тебя ВЫБРАЛ!!       Пат же была от Саши без ума. Причем – в прямом смысле. У него потрясающая особенность производить просто-таки сногсшибательное впечатление на женщин среднего возраста – Пат была похожа на обнюхавшегося валерианы кота. Правда, из-за этого ее просчеты в работе стали настолько очевидными, что крестная пригрозила увольнением. И бедолага Пат чуть не окосела от старания и дело свое сделать качественно, и на Зорина полюбоваться. Наконец, она нашла компромисс, и ее кулинарные таланты просто превзошли все, что я когда-либо ел в своей жизни. Зато Саша уж не скупился на похвалу. А что еще надо? Правильно – поесть и попросить завернуть с собой добавки. Потому что, после того, как я, наконец, смог выбираться из постели и дома, мы стали ночевать у него…Правда ехать далековато, но мы не жаловались. Еще чего!       Дом, в котором жил Саша, был огромен... Дача, как небрежно пояснил он, пожить пустили, не волнуйся. Ню-ню… У нас уже было заведено – захочет, расскажет сам. Он не давил на меня, я не давил на него. Мы притирались. Словно кружили, иногда сталкиваясь в горячих спорах, но в основном мы просто кружили, стараясь оберегать от ненужных волнений друг друга, а также исподволь выяснить все, что хотелось узнать… А узнавать было много чего. Причем не только того, что было известно хотя бы одному из нас, но и то, что ставило в тупик обоих.       После недели осторожного секса, мы просто сорвались… Во мне вдруг проснулась такая дикая чувственность и совершенно непостижимая для моего разума умелость и смелость, каких я в себе просто не ожидал. Зато мой любимый был в восторге, и, вглядываясь в мою изумленную физиономию, тихо хихикал, растравляя и без того до нельзя уязвленное самолюбие: ну не знал я за собой такого! Не знал!! Само получается! А вот он словно чувствовал, где нужно зацепить, чтобы я вдруг срывался, и словно голодный зверь, накидывался на предложенное «лакомство», в чем бы оно не выражалось. Как ни странно, но для обоих было истинным наслаждением брать друг друга по очереди до полного изнеможения и взрывного оргазма…Вот правда ПОСЛЕ мы вели себя по разному: он словно получал необходимую ему порцию адреналина и энергии и мог до утра сидеть и то ли сочинять очередную пьесу, то оттачивать сценарий на спектакль, то просто писать стихи листик с которыми я неизменно, каждое утро находил на постеле рядом с собой… Я же вырубался спустя какое-то время, оставаясь даже теперь счастливо сопящим «жаворонком». Утром картина была обратная: Саша упорно не желал просыпаться, поэтому приходилось едва ли не на себе тащить до метро, отпаивая кофе. Правда, стоило показаться зданию универа, как его неуемная энергия мгновенно взлетала до небес, и он уносился в свой любимый театр – постановка спектакля шла полным ходом…       А вечером, после первого секс-раунда, я с удовольствием слушал его рассказы о репетициях: ставился спектакль по его пьесе «Во искупление, или Бал Полнолуния» - изумительная вещь по мотивам «Мастера и Маргариты», моей любимой книги. Саша оказался довольно-таки требовательным постановщиком, которого за глаза труппа называла «садистом», что в купе с его внешностью и обычной кажущейся вальяжностью выглядело настолько контрастно, что не удивительно, что эта ярчайшая личность совершенно не давала покоя всем, кто невольно подпадал под его влияние…       В спектакле было много музыки и танцев, и Саша просто не давал мне покоя, обучая всем этим танцам. И обучаясь сам. И такой «непокой» мне был только в радость. Самая забавная вещь – самба…Мы так часто занимались после нее любовью, что он, смеясь, как-то заявил, что как бы рефлекс не выработался. А партнер на сцене – девушка…       АЛЕКС.       Герман влился в мою жизнь, жил моей жизнью, интересуясь моими интересами и увлекаясь моими увлечениями. А главным моим увлечением помимо фехтования был ТЕАТР. Да, именно так – большими буквами. Можно даже сказать, что это было делом моей жизни. За три года мне удалось сколотить неплохую труппу из ребят и девчонок, более или менее талантливых, но полностью разделяющих мое увлечение. Спонсоров я тоже нашел без труда: основным стал тот Дом моделей, где я вот уже почти год подрабатывал в свободное время. Именно они предоставляли нам костюмы и декорации, именно на их деньги я нанимал осветителей и записывал фонограммы к спектаклям.       Я не знаю, откуда это во мне взялось и почему, я ведь никогда этому не учился специально, но я могу написать и поставить пьесу вполне профессионально. Это какое-то врожденное чутье диктует мне законы режиссуры и сценического мастерства. Точно так же как природная пластика и хореографическая жилка помогает легко придумывать и ставить танцы, обыгрывать сцены и указывать каждому из актеров именно его место. Все это я умел делать. Плюс ко всему я был, опять же, видимо, от рождения, неплохим актером. У меня часто спрашивали, почему я не поступил в театральный.       Вот и Герман тоже спросил.       - Почему же, я пытался поступить, - сказал я; мы сидели с ним на мягкой волчьей шкуре возле камина в перерывах между страстным и неутомимым сексом и лениво потягивали кофе с коньяком.       - И что? – не отставал мой друг и любовник, который иногда, нужно отдать ему должное, бывал ужасным занудой. – Ты не прошел по конкурсу?       Я хмыкнул и покосился на него. Ах, Буланов, Буланов… Наивная вы душа, сударь.       - Прошел, Герман, прошел… Даже не сомневайся.       - Но тогда - почему? Я не понимаю, - во взгляде моего парня читалось искреннее недоумение.       - Для чого, запытуешь?.. У мня ни зализна дупа, коханий, - усмехнулся я и плеснул себе в кофе еще коньяка.       Герман несколько секунд соображал, вдумчиво переваривая мои слова, а затем залился густым румянцем. Понял он меня или нет, но больше разговоров на эту тему не заводил.       К Новому году я планировал поставить «Мастера и Маргариту» в своей собственной, совершенно не похожей на булгаковскую, интерпретации. Зачем я это делал?.. Уж совсем не для того, чтобы переплюнуть г-на Булгакова, просто я так ЭТО чувствовал. Пьесу написал быстро, практически за одну ночь, и тут же приступил к постановке. Мне нужен был один из актовых залов для ежедневных длительных репетиций и я, не откладывая дело в долгий ящик, отправился к Васнецову.       Я не виделся с ним практически с того прекрасного вечера, когда от него ушел. Я даже вещи свои не стал забирать, мне как-то все это стало катастрофически не важно. Лекции по философии я теперь усердно игнорировал, а на курсовую положил свой немаленьких размеров прибор. И вот теперь я заявился к нему, как ни в чем не бывало, просить об одолжении. Борзый щенок, скажите вы?.. Да, когда мне это было нужно, я умел быть и таким.       Завидев меня, мой бывший любовник оторвался от экрана ноутбука и поднял на меня свой немигающий тяжелый взгляд.       - Здравствуйте, Андрей Николаевич, - изящно закинув нога на ногу, я без приглашения оккупировал кресло напротив него.       - Зорин? - его глаза были холодны и ироничны, но я прекрасно знал, что это одна из его масок – это, пожалуй, было единственным, что нас сближало, целый гардероб образов, которые мы время от времени на себя примеряли. – Что, возникли какие-то вопросы по поводу Канта?       - Нет, что вы, Андрей Николаевич!.. Кант – замечательный мужик, и я его искренне люблю и уважаю. Вопросы у меня по поводу спектакля.       Я сложил руки домиком и чуть коснулся кончиками пальцев своего подбородка.       - Мне нужен зал для репетиций. И так, чтобы он до конца месяца оставался только моим. Терпеть не могу, когда мне мешают.       По тонким губам сидящего напротив меня мужчины пробежало что-то похожее на улыбку. Или это была гримаса?.. Я не понял.       - Как поживает Буланов? – игнорируя мою просьбу, спросил он.       - Замечательно. А что? – я невинно захлопал длинными ресницами.       Вообще у меня поначалу были сильные опасения, что мой бывший партнер, воспользовавшись своим положением, станет всячески доставать Германа. Однако я, к счастью, ошибся. По словам моего друга, который, в отличие от меня не переставал посещать лекции и практические занятия, Васнецов его просто не замечал. Видимо, он считал ниже собственного достоинства так мелко, по-детски мстить. Но в том, что он когда-нибудь мне выставит счет, я в этом даже и не сомневался.       - Да просто спросил, - играя маркером, он смотрел на меня, на мой вызывающий прикид из едва держащихся на бедрах узких джинсов и стильной плетеной безрукавки, почти до половины открывающей грудь. - Надеюсь, на свадьбу ты меня пригласишь, детка?       От этого его «детка» в купе с холодным официальным взглядом меня просто-таки перекосило.       - Звычайно, мой солодкий, - мои губы сами собой растянулись в наипошлейшую улыбку, почти не скрывающую клыков. – Прагнення пана для мня есть право.       Он поморщился так, будто бы раскусил лимон.       - Убил бы тебя за твой польский, Зорин. Возьми ключи от розового зала на вахте. Я напишу приказ - зал в твоем распоряжении до начала сессии.       Так, малой кровью, мне удалось получить отличное место для репетиций. Но я четко осознавал: мой счет растет с каждым днем. И господин Васнецов только поджидает удобного случая для того, чтобы мне его предъявить.       ГЕРМАН.       В один из мрачных дней, когда уже днем было темно как ночью, он познакомил меня со своей труппой. Точнее с теми, кто должен был играть в спектакле. Ребята и девчата были все на удивление разными и я, если честно, был изрядно удивлен этому – я с трудом представлял, как он с ними со всеми управляется? Но подобраны актеры были мастерски… естественно Сашей. Этим тоже занимался он.       Маргариту должна была сыграть Наташа – высокая красивая девушка с копной вьющихся длинных черных волос и довольно развитой фигурой. При знакомстве, она оглядела меня с головы до ног, явно пытаясь определить, а что же во мне ТАКОГО… Со слов Саши, я знал, что она едва ли не единственная девушка, с которой он не только мог, но и желал общаться…Что уже заставляло ее уважать – обычно он кроме корректных толерантных фраз ничего о девушке выдавить из себя не мог. Воспитание не позволяло материться, а удивительная правдивость не давала врать в таком тонком вопросе…Не думаю, что она нашла, что-то ТАКОЕ, но общаться с ней и впрямь было удивительно приятно.       Роль Мастера играл просто таки донельзя странный парень. Откуда Саша его выкопал этого Лешу – загадка века. По виду – приблажный и малость не от мира сего, он обладал просто потрясающей, светлой и чистой, как у ребенка, улыбкой… И при этом не мог запомнить ни одной хоть малость длинной фразы… С ума сойти!...       А вот Кот удивил… Миниатюрная полненькая девушка-старшекурсница Надя с просто обалденным обаянием и мурлыкающим, тягучим, как патока, голосом. Ну, кот, да и только! Еще и смешливая до ужаса…       Девица по имени Стаси (!), играющая Геллу, окинула меня настолько откровенным взглядом, что пришлось вспомнить все наши перепалки с Алексом Незабвенным, пока не поздно… И достойно ответить совершенно безразличным и скучающим видом: а вот нефиг, сударыня… Я может и дурак, что на тебя не клюю, но не до такой степени. Хочешь убедиться – оглянись на своего режиссера-постановщика.       Отдельное слово заслуживал и парень, играющий роль мужа Маргариты: Серж, парень видом и манерой поведения наперсточника на вокзале… И при этом довольно-таки умной головой, которая, правда, не помешала ему втрескаться в «садиста», и не сводить ревниво-бешенного взгляда с меня.       Остальные ребята и девчата, в той или иной степени верные рабы своего режиссера, просто жили и дышали его идеями и его невероятной энергией, и готовы были не только вкалывать по 6-7 часов на репетициях в ущерб учебе, но и безропотно броситься с крыши главного корпуса нашего универа, если такова будет воля его…       Воланда же играл Саша. Что и следовало ожидать. Со свойственной нарциссу позицией: лучше меня играю только я сам. Правда, как я слышал, играл он отменно. Хотя… Кто его знает? Сложно понять, как играет идол… Кто ж на него плохо скажет?! Октябрьскую постановку я пропустил по вполне объективным причинам, и рассчитывал восполнить все свои пробелы сейчас.       В универе же постановку ждали с таким ажиотажем, что я невольно задумался, а может, все же, и здорово будет… Почему-то решили, что я чуть ли не билеты продаю на эту постановку, и прошла почти неделя, прежде, чем мне удалось убедить всех, что это не так – билеты распределяет деканат. Туда, пожалуйста. Я только надеялся, что Саша мне хоть один забронирует, не забудет…       О роли Воланда мы заговорили самым неожиданным образом: однажды, когда Саша, казалось, хотел просто остановить мое сердце просто необыкновенно нежным соитием, я снова увидел... почувствовал тот необыкновенный, сияющий, чистый свет, что окружал его всегда, но был виден лишь тогда, когда он скидывал все свои маски... Обведя дрожащими пальцами его скулы, я прошептал, уже засыпая в его объятиях:       - Ты потому играешь Воланда, потому что он Ангел?.. Падший Ангел?... Как и ты?...       Он вздрогнул, напрягаясь. Взгляд стал острым, словно рапира, словно клинок. И мои глаза захлопываются, не сумев вынести этого глубокого взгляда черных до синевы глаз...       - Что ты сказал? - он слегка встряхнул меня, пытаясь разбудить, как я полагаю, но я упорно засыпал.       - Ты – Ангел… Я знаю... Вижу…       - Ты шутишь? – в его голосе было столько отчаяния, что я все же открыл глаза. Не сильно, но все же….       - Нет… А почему ты считаешь, что я могу так глупо шутить? – если ставить вопрос так, то вариантов ответов не так уж много. И он теряется. А я засыпаю…       - Ты с ума сошел?? Какой я АНГЕЛ??- долетает с другого конца Галактики.       - Настоящий…, - я катастрофически сплю, - мой…..       И вырубаюсь.       День спектакля с самого утра был суматошным. Накануне вечером Саша просто до изнеможения довел меня в постели, заставив кончить не меньше пяти раз. А уж сколько он кончил – учету не поддается. А с утра, свежий, как огурчик, подорвался ни свет, ни заря, и потащил меня в универ. Предновогодняя суета огромного города была просто в апофеозе, и толкотня с утра разминает почище самого крепкого кофе, так что до универа мы просто допрыгали – злые и счастливые.       Он умчался в театр, я побрел на лекции. Идти не хотелось, хоть умри. Но уже в лекционном зале слегка взбодрился – староста, оказывается, каким-то чудом добилась шикарных мест в зале на всю группу, за что мы устроили ей шумные овации. Естественно, никто не слушал лекторов, да и сами лекторы подозрительно часто поглядывали на дверь – им тоже не терпелось слинять. Все же впереди зачетная неделя – и Новогодние выходные…       Исключение составила лекция и последующий семинар по философии… Господин Васнецов и так в последнее время пользовал меня своим особым вниманием, а тут я едва не дымился от дыр, которые тот прожигал во мне всю лекцию. Обе группы – юристов и филологов – настороженно наблюдала за этим аутодафе…Конец лекции все встретили облегченным вздохом.       На выходе, Васнецов все же остановил меня, и терпеливо дождавшись, когда аудиторию покинет последний студент, прошипел, прищурив холодные глаза:       - Не рассчитывай, Буланов, что будешь в первом ряду с деканом и почетными гостями красоваться, не про тебя честь…       - Да я и не рассчитываю, - я так удивился, что чуть дар речи не потерял, - я со своим курсом сидеть буду, если вы не возражаете.       Тут уже ему сказать было нечего. Побуровив меня еще с минуту своим змеиным взглядом, все же выдавил:       - И не рассчитывай на его вечное внимание, лучше приготовься, что он очень скоро уйдет, ничего не объяснив…В тебе нет ничего, что может привязать его надолго.       Понятно… Это я уже столько слышал, что если записать каждое подобное высказывание – «Война и мир» по толщине выйдет.       - Я учту, спасибо.       Ну а что еще сказать?       АЛЕКС.       Наступил день спектакля.       Я, как обычно, ни черта не успевал и метался, как в задницу раненый. Дела, связанные с постановкой, я не доверял никому и все всегда взваливал на себя. Герман, пытался было мне помочь, но тут же попал под горячую руку – я на него рыкнул, и он от греха подальше отошел в сторону, чтобы не путаться под ногами. Слава богу, хоть понял, что обижаться на меня в данной ситуации глупо – в такие минуты я не то, что ему, себе не принадлежал!       …До начала первой сцены оставалось каких-то 10 минут. Все актеры были готовы. Осветители и ребята, следившие за фонограммой, ждали только моего слова. А я в полном воландовском прикиде – в высоком шлеме-короне и длиннющем черном плаще - стоял перед зеркалом, критически себя разглядывая. Ко мне бесшумно подошла Наташа, игравшая Марго, и мягко, по-кошачьи, прижалась ко мне со спины – она так всегда делала перед выступлением, говорила, что таким образом подпитывается от меня моей бешеной энергетикой для того, чтобы как можно лучше сыграть свою роль.       - Ты в зал смотрел? – спросила она, проверяя, хорошо ли закреплен шлем у меня в волосах и не слетит ли во время танца. – Как всегда битком набито, кажется, и не продохнуть.       - Ага, - сказал я, рассеянно продолжая на себя пялиться. Я тоже таким образом подпитывался энергией – а поскольку мне ее взять было неоткуда, я брал ее от себя самого.       - Ты не знаешь, что это за мудак в первом ряду? Вот сразу через кресло от ректора? – чуть отодвинув занавес, Наташа с интересом разглядывала кого-то в зале; при всей своей интеллигентной и утонченной наружности, эта девушка не скупилась на крепкие словечки, и это меня с ней странным образом сближало.       - Что, на весь зал только один мудак? – меланхолически протянул я.       Стоящие рядом ребята из труппы тут же заржали – все уже давно привыкли к тому, что после каждого спектакля меня преследовали своим вниманием слишком эмоциональные и слишком озабоченные зрители.       - Не один, конечно, - в тон мне усмехнулась Марго: Наташа уже вошла в роль, и теперь передо мной была именно она, женщина, способная на все ради своей любви, - но это уж особо какой-то мудаковатый.       Я подошел к краю сцены и с интересом посмотрел туда, куда упирался ее взгляд. Твоююююююю матьььььььььь………. Холера ясна!       В первом ряду практически рядом с ректором со скучающим и пренебрежительным видом в кресле восседал тот самый тип, с которым меня не так давно усиленно пытался свести Славик!.. Охотник-любитель из семейства гиен. Бля, ну за что же мне такое везение-то, а?.. Впрочем, есть надежда, что он меня не узнает. Да и кто бы вообще узнал разгильдяя и бонвивана Зорина в величественном падшем ангеле с черным шлейфом обугленных крыльев за спиной?       - Ты его что, знаешь? - пристально следя за моей мимикой, негромко спросила Наташа.       Я плотно стиснул сильно накрашенные (черт бы побрал гримера – вечно увлечется и переборщит!) губы.       - Не маю хонору, мила пани. Ту расу драпиников я ни знам.       И, обернувшись к выжидательно замершим ребятам, вполголоса объявил:       - Вперед, ребята. Едьзимо з бодзем!       В ту же секунду занавес начал медленно подниматься…       Спектакль начался.       ГЕРМАН.       Как и ожидалось – актовый зал универа был набит битком... Люди даже в проходах стояли. Были не только студенты и преподаватели. Были спонсоры, почетные гости и просто шишки, также родители, опекуны, родственники… Полный аншлаг. Тетя Оля тоже была – где-то впереди, среди шишек… Но я к ней не подошел, просто протолкнуться не смог. Сашу тоже не увидел: мы договорились встретиться через час после спектакля – к тому времени он уже обещал освободиться для меня. Потом и вместе можно было разгрести все дела. Как я помню, у него где-то даже настоящие мечи припрятаны были – для последней сцены. Из этой сцены по его словам я понял только одно: все криворукие.       На сколько я знаю, все будет без особых декораций и изысков – ближе к мюзиклу, чем спектаклю, но я плоховато разбирался, вот сейчас и разберусь... Зал погрузился в полумрак, весь свет сосредоточился на сцене. Занавес…       Я знаю пьесу, и знаю, что первыми выйдут Маргарита – Наташа и ее домработница. Весь диалог зал слушал спокойно, я не чувствовал особых эмоций: интересно – не более. Наташа и впрямь играла бесподобно, именно так, как и нужно, не переигрывая, очень естественно. Саша всегда отзывался о ней, сдерживая восторг и некоторую ревнивую зависть, но она и впрямь была хороша. А вот девушка, игравшая домработницу немножко сильно орала.. боялась, что не услышат? Скорее – от волнения.. По мере диалога она явно успокаивалась, и сцена полилась… Как спокойная вода реки, где ничто не задерживает и не мешает…       Сцена, в которой участвовал Саша – в конце... Сначала – звуки «Легиона». Песня Агаты Кристи. Тяжелая и сильная. Выносит мозг – и в то же время подчеркивает важность момента. А момент важный… Ребята и девчата из труппы, одетые в средневековые платья и камзолы, высыпали на сцену, подчиняясь ритму музыки… И тут весь зал словно вздохнул резко – и выдохнул... словно единый организм – на сцену вышел Воланд… Именно Воланд. Я вглядывался в фигуру мужчины, что стоял посередине сцены, красивого до такой степени, что сжималось сердце – и не видел своего любимого. Маски, которые Саша снимал дома – сейчас они все были на нем. Словно броня. Воланд же был одет в камзол до середины бедра, обтягивающие ноги брюки и высокие сапоги. Шпага на бедре, перчатки. Невероятно длинный плащ тянулся за ним, словно он тащил за собой всю тьму Вселенной… Этот плащ был подхвачен средневековыми дамами и кавалерами… И взоры всех, включая затаивший дыхание зал, были устремлены на лицо… Да, Саша красив… Но здесь был Ангел. Ангел Тьмы. Что давало именно ЭТОТ эффект? Лицо, и без того бледное, словно алебастровое, сейчас подчеркивалось еще сильнее: его, обычно яркие, темно-вишневые губы, теперь подчеркнуто темные... Почти черные. А глаза… Две звезды. Иначе не назвать… Подводка и своеобразный макияж сделали невозможное: прекрасное – просто нечеловечески прекрасным…       Я огляделся по сторонам – зал просто прикипел взглядами к центральной фигуре на сцене. Во взглядах зрителей было все: восторг, восхищение, потрясение, вожделение и откровенная похоть… Сердце сжалось, словно в кулаке зажали… Я снова глянул на сцену – Воланд и его свита удалялись. Нет, здесь не было моего любимого. Я могу спокойно посмотреть спектакль…Но сердце почему-то не хотело принимать аргументов, настороженно сжимаясь и отдавая тянущей болью…       Вторая сцена меня приятно удивила: зная Лешу, парня, что играл Мастера, я откровенно боялся, что он не сможет и слова сказать. Но он говорил! И еще КАК! Сцена была бесподобно живой, и зал откровенно реагировал на любую шутку, или неодобрительно клокотал, если с чем-то был не согласен. Появление Воланда снова вызвало эту волну, от которой у меня словно все сжималось внутри. В конце концов, пережить можно все, уговаривал я свое беспокойное сердце. А смотреть на него было одним сплошным удовольствием. Если не думать, кто под этими масками…       Сцена, где Саша должен играть Пилата, меня снова удивила: это был НЕ Воланд. Это был Пилат. Необыкновенно прекрасный – но Пилат. В белоснежной тунике и плаще с кровавым подбоем... Его волосы, теперь великолепно оттеняемые светлым одеянием, шелковым черным покрывалом укутывали плечи прекрасного пятого прокуратора Иудеи. Зал просто стонал…       - Что он еще сказал? – слышу я голос Пилата. Беспокойный и в то же время какой-то отчаянный. Что, родной? Трудно играть того, кто предал? А вот ЭТО – точно не твое…       - Ничего особенного… Все то же. Да, еще добавил, что на свете нет большего порока, чем трусость.       Это жестоко. И в этом зале, битком набитом людьми, которые в девяносто девяти случаях из ста убеждены, что никогда никому не сделали никакого зла, меньше всех эти слова заслуживаешь ты…       Я вздрагиваю… Почему я ЭТО подумал?? В виски осторожно царапнула боль: можно? НЕЛЬЗЯ!! Спектакль едва ли на середине!       Четвертая сцена и начало пятой проходят словно в тумане. Разум, как усердный статист, отмечает появление Сержа – разболтанная походочка и томный, слегка истеричный баритон. А потом снова появляется Воланд. Со свитой. Здесь он надменен, небрежен и расслаблен. Он ИГРАЕТ. Вальяжно, словно нехотя – и все кружат вокруг него, как мошки вокруг паркового фонаря. Словно тянуться… а он лишь окидывает всех ироничным взглядом чуть прищуренных глаз.       И в такой же манере его разговор с Маргаритой. Хотя нет. Тут он мягче... Нежнее, что ли? И я вдруг внезапно вспоминаю, как любит Саша мне что-то дарить… Не важно что: стихи, шикарный плед, конфеты, браслет ручной работы или цветы…. А он ЛЮБИТ делать подарки. Очень! Словно отдает всего себя. А мало кто бы захотел взять ВСЕГО его…Разве что сломать и уничтожить…       - И за это я должна буду…отдать вам душу?       - Это тоже придумано людьми, Маргарита Николаевна. Вы исполните мою просьбу. Не приказ, а именно просьбу.       Ты приказываешь? Нет.. Ты просишь, хоть и нет вопросительной интонации… Нет, все-таки там на сцене – мой любимый. И от этого боль начинает вгрызаться острыми зубами куда-то в сердце, расползаясь в груди…       - Убить кого-нибудь? Обольстить? Отравить? Я все сделаю.       Убить?? О, Боже!       - Быть королевой на моем балу…       И снова Пилат… И тут он еще более человечный – здесь он страдает. От того, что НЕ СПАС! И умирает….УМИРАЕТ??? Да нет же! Ты же ЖИЛ! Я помню! Помню???       Я чувствую, что просто задыхаюсь… Зал заворожен прекрасным Ангелом. К чему ему знать, откуда эта боль? Что она напоминает ему? Что он выплескивает из себя, падая на кушетку с судорогах смерти?? Нет… Нет! Нет! Ты должен был жить… Зачем ты это сделал, родной??       Он поднимается, и я с нарастающим ужасом слушаю эту музыку и его слова:       - …Я буду прощен, друг?.. Да, я буду прощен. Нужно только подождать совсем немного – каких-то 2 тысячи лет, и мы встретимся. А сейчас мне пора – черные кони оседланы, и мои звездные рыцари ждут меня. Глаза мои превратятся в звезды, а сердце – в огненный пульс Вселенной. Я – Пилат… Я – Цезарь…Я – Торквемада. Я – грех, я – жизнь, я – бессмертие…       И над всем этим звучит «Ураган»… Опять агата Кристи… На сцену врываются танцоры в средневековых костюмах, и он танцует... Боже! Этот танец! Жизни? Смерти? Надежды?       Я не могу дышать… Не могу…       - Герман, тебе плохо? – на руки ложится рука Веры. И нет сил глянуть в ее глаза: я не уверен в том, что в них сейчас отражается что-то адекватное.       - Да.. Прости.. Здесь просто душновато, - выдавливаю я улыбку.       - Ну.. Это же постановка Зорина. У него всегда аншлаг, - слава Богу, в ее голосе нет негатива. Только восторг. Гораздо лучше.       Тело расслабляется под ее рукой, и я уже спокойно откидываюсь на спинку кресла и смотрю, как Пилат разрывает на себе тунику, явив себя – Воланда… падшего Ангела.       Бал протекает под Самбу Белого мотылька, и я постепенно успокаиваюсь. Какое-то непонятное даже неестественное спокойствие наполняет мою душу и тело: я кое-что вспомнил, родной… И это интересно, о, да! Но ты молчишь, хотя помнишь больше меня... что ж, и я помолчу. Тебе очень идет эта самба, мотылек… Очень!       Заключительная сцена настолько феерична, что захватывает дух. Зал же просто в дичайшем восторге! Под бешенную энергетику Европы массовка из кавалеров и дам устраивают настоящее побоище на мечах, отстаивая душу Мастера и Маргариты, не давая им соединиться, и только ворвавшийся Воланд спасает ситуацию, соединив два любящих сердца…Здесь он танцует и сам, и в паре с парнем, который кружит его, тогда как Саша обхватывает его талию ногами… Воланд уходит, и свет лишь ярче разгорается и вспыхивает…       Зал подрывается, скандируя и вопя… Я же просто сижу. Этот вечер… Я его точно не забуду, родной…Как же много ты мне не говоришь…       АЛЕКС       …У меня есть одно незыблемое и четкое правило – я никогда не появляюсь на сцене после того, как занавес опущен, на так называемый «поклон публике». Не появляюсь и не появлюсь, даже если меня об этом попросит сам президент. Я вообще считаю эту традицию в корне неправилььной. Сказка закончилась, и все образы исчезли, растаяли вместе с ней. Тогда какого же хрена эти самые образы в несвежих костюмах, в поту и потеках грима снова лезут в свет софитов и расшаркиваются перед голодной толпой?.. Нет, это не по мне. Остальным я этого запретить не могу, а потому сразу после того, как опустился знанвес, наша труппа под оголтелые крики и вой студентов, восторженные овации гостей и чинные аплодисменты университетского начальства снова появилась на сцене. А я рухнул в кресло, вытянув ноги. Я не просто устал, я был выжат, как лимон. Я всегда вкладывал в свою игру столько сил и энергии, что ею, как говорит Наташа, можно зажечь и погасить звезды.       - Снова выделываешься, Зорин? – знакомый голос металлом резанул ухо. - Почему не идешь на поклон, как все нормальные люди?       Я быстро открыл глаза. Надо мной стоял Васнецов в стильном сером костюме. В руках у него была огромная, ну просто-таки фантастических размеров корзина с белыми лилиями.       - Это что за фигня? – нахмурившись, я подозрительно покосился на него. – Откуда дровишки? Из какого лесу?       На тонких губах мужчины появилась ироничная усмешка.       - Если ты думаешь, что это от меня цветочки, Зорин, то ты сильно ошибаешься.       - Ну, что вы, Андрей Николаевич! – в тон ему подхватил я. – Я ж не дурак. Где вы, а где цветочки!.. Если только предположить, что вам их какая-то влюбленная студенточка притаранила, которая понятия не имеет о ваших предпочтениях.       - Не надо хамить, Зорин, - голос его звучит почти ласково. – Букетик тебе велел передать один твой большой поклонник. Ну, ооочень большой поклонник.       Явное злорадство в его голосе заставляет меня насторожиться.       - И кто то есть, если то не таемница?       Васнецов ставит корзину на стол передо мной и наклоняется к моему уху так, что его губы практически касаются моего виска.       - Видел парня в партере рядом с ректором? Знаешь кто это?       Бля… Острый ледяной комок подкатывает к моему горлу. Конечно же знаю, шановный. Хищник из породы гиен, из самой что ни на есть отвратительной породы.       - Кто? Восставший из ада или незаконнорожденный сын президента?– не спеша уклониться от скользящего прикосновения его губ, равнодушно спрашиваю я.       Васнецов вдруг резко отстраняется и внимательно смотрит на меня.       - Ну, практически, угадал, Зорин. Не из ада, и не президента, но очень близко к истине.       - Что?! – я с удивлением распахиваю глаза.       Что за хуйня? Такого дерьма еще не было в моей дерьмовой коллекции.       - То, что слышал, детка, - искренне наслаждаясь ситуацией, Васнецов проводит по моей щеке кончиком указательного пальца. – А потому я бы на твоем месте слегка поумерил бы свой гонор.       Дверь за нашей спиной распахивается и на пороге с сияющим лицом появляется Герман.       - Саша, это было изумительно! У меня просто…       Завидев рядом со мной ледяное лицо моего бывшего любовника, он осекается и замирает. На его смуглых щеках вступает густой румянец, который почти тут же сменяется какой-то прозрачной, ну просто-таки фарфоровой бледностью. Васнецов несколько секунд внимательно на него смотрит, затем медленно отстраняется от меня и идет к двери.       - Не волнуйтесь, Буланов, у меня к вашему бой-френду был совершено невинный разговор, из которого он, надеюсь, сделал соответствующие выводы.       У самого порога они практически сталкиваются. Герман не спешит уступать ему дорогу, а господин философ не спешит его обходить - несколько секунд они просто друг на друга смотрят, внимательно, глаза в глаза. Затем Васнецов все-таки делает шаг в сторону, а Герман чуть отступает, и они расходятся…блин…как в море корабли. Господин философ выходит, бесшумно прикрыв за собой дверь.       Герман поднимает на меня тревожные и вопросительные глаза.       - Что это было, Саша?       Я пожимаю плечами и, молча лезу в корзину в поисках записки или визитки – обычно эти мудаки всегда суют туда что-то такое. Но вместо этого вытаскиваю небольшой футляр черного бархата.       - Саша? – Герман, кажется, перестает дышать.       Наклонившись к свету, я открываю коробочку. Матка бозка! Бай мне до дидька!.. На черном бархате сияет непорочным и зловещим светом золотой браслет с крупным бриллиантом-подвеской.       - Саша…       Герман зажимает ладонью рот и почти с ужасом смотрит на меня.       Я медленно опускаю крышку.