Перекрестки Любви

      АЛЕКС.       Это началось сразу же на следующее утро после спектакля. Я влез в почту и обнаружил там письмо… Весьма специфического такого содержания. Я далеко не ханжа и фантазией меня бог не обделил, да и в сексе я давно не новичок. Но здесь даже у меня вспыхнули уши. Неизвестный адресат вовсю расхваливал мои мужские достоинства и предавался мечтам о том, что бы он со мной желал проделать в постели.       Как он узнал мой адрес? Понятия не имею. Нет, конечно, мой ящик хорошо знали в модельном агентстве. Неужели оттуда ветер дует? Я не стал заморачиваться особо, мало ли на свете сексуально озабоченных товарищей, просто удалил письмо, и все. Однако на следующее утро прецедент повторился, и еще на следующее. Я был зол, раздражен и озадачен. И дело было совсем не в содержании писем. Уж что-что, а это я вполне мог пережить. Дело было в ощущении странного почти звериного чувства опасности, которое появлялось у меня после их прочтения. Ото холера! Цо за справы?       А в субботу вечером, когда я ожидал Германа на улице возле библиотеки, возле меня вдруг притормозил шикарный черный Бентли.       - Поговорим, Ангел? – низкий, какой-то обволакивающий с хрипотцой голос заставил меня вздрогнуть.       Я поднял голову. Темное стекло со стороны водителя медленно опустилось. Зеб ми умречь! Я мысленно выматерился. Из глубины салона на меня смотрели уже знакомые мне черные глаза вышедшего на охоту драпника.       - О зем з тоба мовить, шановни? О милочи? – прищурившись, словно пряча в глазах по кинжалу, спросил я. Нет, в переговоры я вступать с ним не собирался, но и узнать, что от меня нужно этому типу, мне тоже не мешало.       Дверца распахнулась, и хозяин автомобиля в одно мгновение оказался рядом со мной.       - Милочи – это что? – он был выше меня и плотнее, в черной водолазке и черных брюках, снег на них выглядел особенно белым, как молочные брызги в чашке черного кофе. – Я не понимаю по-польски.       Я невольно напрягся: от него пахло крепкими сигаретами, крепким коньяком и крепким чувством опасности. Вот такой вот коктейль.       - Это то, что, по всей видимости, тебе не знакомо, прязьсель. У нас так называют любовью. Слыхал о такой?       Он усмехнулся, чуть обнажив белые ровные зубы. Он смотрел на меня как-то странно, изучающее, с любопытством и вместе с тем… Так, будто бы знал обо мне что-то такое, чего я и сам о себе еще не знаю.       - А, это из истории древнего мира? Как же, слышал, приходилось. Образование обязывает. Только мы ведь с тобой не дети, чтоб в сказки верить, а, Ангел?       Это «ангел» на его губах звучало…нет, не издевательски, но так, что у меня начали пылать щеки. Так разговаривают с тем, кого зажали у стенки и вот-вот собираются трахнуть.       - Ну, да, я Ангел, - мне не нравилось смотреть в его глаза, но и опускать глаза я не собирался. – А ты кто такой будешь? Цо за бестия, з якого леса? Может, представишься, раз уж заговорил.       Он достал из кармана брюк сигареты. Черт, я даже и марки такой не знаю – дорогущие, наверное.       - Меня зовут Иван. Еще что-то хочешь знать?       - Нет, зачем мне? - я встряхнул волосами; снег пошел сильнее, и мои волосы были уже совсем белые. И волосы стоящего рядом со мной мужчины – тоже. Это было единственное общее между нами. – Просто скажи, что тебе от меня нужно и как мне вернуть тебе браслетик.       - А что, не понравился? – он закурил, затянулся и выпустил дым горьковатой белой струйкой совсем рядом от моего лица. – Не любишь бриллианты, Ангел? Предпочитаешь другие камешки?       - Я предпочитаю, а, точнее, я хочу, чтобы ты сказал, что тебе нужно и ехал дальше, за свойми справами, слонечко мое, а то не дай бог насморк схватишь, - я насмешливо скользнул прищуренными глазами по его тоненькой водолазке.       - Мне нужно? – его тускло поблескивающие черные глаза вдруг стали странно мечтательными. – Я хочу тебя, Ангел.       - Что? – от такого заявления я едва воздухом не подавился. – А ни пошедзь бы ты где дали?..       Однако он словно и не слыхал моих слов.       - Мне бы не хотелось тебя принуждать, маленький, - тихо и вкрадчиво сказал он.       От этого его «маленький» у меня буквально сорвало крышу – так любил называть меня Герман, поскольку я был почти на полгода его младше. А этот… Козлина дуса, чо он соби позволя?..       - Послушай-ка ты…Ваня, - я сжимаю кулаки так, что из-под ногтей, кажется, вот-вот брызнет кровь, - я мальчик не злой, но, если ты еще раз ко мне подойдешь с такой пропозицией…       - Что, убьешь меня, прекрасный пОляк? – усмехнувшись, он делает глубокую затяжку.       - О, нет, зачем? – в тон ему ласково оскаливаюсь я. – Просто дам тебе в морду. Понял, нет? Тема исчерпана?       Он несколько секунд, молча, на меня смотрит. От его глубокого черного взгляда мне становится не по себе, но я не отвожу глаз, и мой взгляд сейчас не менее глубокий, и, пожалуй, еще более черный. Так продолжается довольно долго… несколько минут или вечность?.. Мой пульс, отсчитывающий секунды, уже давным-давно сбился и перешел на беспилотный режим. Волосы стоящего напротив меня мужчины стали совершенно белыми от снега.       - А ты горячая штучка, Зорин, - он бросил сигарету и зябко передернул плечами. В его пронзительных черных глазах нежность хищника странно сочеталась и острой ледяной насмешкой. – С тобой интересно иметь дело. Такой горячий, такой гордый и такой красивый. Все, как я люблю. Так что расслабься, Ангел, ты все равно будешь моим.       - Ага, - я сквозь зубы сплевываю на снег горькую и горячую, как моя ярость, слюну, - гда слонечко змине колер на зелони. Садись в машину, Ваня, холодно, а то отморозишь себе что-нибудь.       - Боишься, что пострадает моя потенция, Зорин? – он небрежно стряхивает снег с волос и берется за дверцу своего шикарного авто. – Не волнуйся, прекрасный пОляк. На тебя у меня всегда будет стоять.       - Блядь, - я сжимаю кулаки, однако он захлопывает дверь перед самым моим носом.       Машина с глухим рычанием срывается с места, обдавая меня тучами снежной пыли.       - Что такое, маленький? – незаметно подошедший сзади Герман крепко сжимает мой локоть. – Что случилось? На тебе лица нет…       - Маленький? – резко обернувшись, я перехватываю его руку.       У меня сейчас глаза, наверное, совсем сумасшедшие, но Герман как-то даже не удивляется, просто проводит кончиками прохладных пальцев по моей горячей щеке.       - Ты не хочешь, чтобы я тебя так называл?.. Прости. Тебе же вроде бы это всегда нравилось… Если не хочешь, я больше не буду.       - Нет-нет! - я порывисто прижимаю его ладонь к своей щеке. – Называй, родной, мне очень нравится, правда…       Мы целуемся на морозе к зависти и негодованию прохожих, и я думаю, что нет, я не позволю этому уроду в роскошном авто сломать нашу жизнь. Не обломится ему такое счастье, позедл он в дупу.       Письма в мой ящик продолжались сыпаться, и теперь неизвестный адресат обращался ко мне не иначе, как «ангел» или «прекрасный поляк». Впрочем, неизвестным он больше не был, и это меня особенно бесило!       А время шло своим ходом. Приближались новогодние праздники.       ГЕРМАН.       Спектакль прошел, но про эпизод с браслетом мы забыть не могли. Я стал замечать, что Саша все чаще словно «зависает», задумчиво вглядываясь в запорошенное снегом окно. Вроде все так же как всегда, когда в его голове крутилась очередная рифма, или новая идея по пьесе посещала голову. Но я четко ЗНАЛ, что сейчас это не так. Я мог отличить его мысли. Просто по его чувствам, которые в этот момент его обуревали. Мысли о браслете и его хозяине окутывали моего любимого в какое-то темное облако с проблесками вспышек-молний на этом фоне…       Естественно, он не носил браслет. Даже в руки не взял. И я его полностью понимал: это браслет словно заявлял на него какие-то права. А вот на свою независимость мой Ангел никому посягать не разрешал. Даже мне. Иногда казалось, что он ждет, что я как-то вдруг прикую его к себе какими-то виртуальными цепями… Это ощущение возникало у меня всякий раз, когда он, расслаблено откинувшись после очередного секс – марафона, вдруг как-то совсем по-детски прижимался, ласково потираясь щекой о мою грудь. Это было не часто, но это было…       А я не мог даже представить, что ему действительно не хватает именно чувства принадлежности, и могут грызть какие-то сомнения или беспокоить отношение окружающих к его ориентации или поведению… Но его это все беспокоило.. И чувства принадлежности ему не хватало. Мы выяснили это как-то зимним вечером, перед Новым годом, когда я попросил его поехать со мной к моим родителям на каникулы.       Мы по обычаю сидели у камина на чудо-даче. Он потягивал свой любимый кофе с коньяком, ну а я ограничился зеленым чаем. И как бы про-между-прочим, говоря о сложностях сдачи зачета по французскому языку, спокойно проговорил:       - Не хочу его оставлять хвостом. К родителям надо съездить – они просят приехать. Меня и моего друга. Саша, какие у тебя планы на каникулы? Поедем?       Миг – и в мои глаза уперся тяжелый, ледяной взгляд Алекса Прекрасного.       - Да? Со своим другом? И как они отнесутся к тому, что ДРУГ трахает тебя по ночам? А то и днем? Или что ТЫ - е*ешь своего друга? Пожелают счастья? Благословят? Или запрут в комнате, пока у тебя дурь не выветрится из головы, а меня вышвырнут, как заразного? Как ты себе это представляешь, Герман?       Такой атаки я не ожидал… Внутри все словно скрутилось в жуткий клубок боли, душу словно кислотой облили, а организм выставил защитные колючки на автомате…       - Конечно, мои родители любители «клубнички» и потребуют все это перед ними на БИС исполнить… А если честно, мы там пробудем пару-тройку дней. Не думаю, что за это время с твоим либидо что-то случиться. На крайний случай бромчика попьешь. И это, кстати, не только однополых пар касается – мой брат с женой тоже воздерживаются в родительской квартире кувыркаться… Уж извини. Я эту инфу на нормальный разговор приберег: не думал, что все наши отношения именно к ебле и траху сводятся.       Он так сверкнул глазами в ответ, что я просто почувствовал волну леденящего озноба… Ярость, исходящую от него, можно было потрогать руками.       - Именно поэтому, - процедил он сквозь зубы, их-за этого казалось, что он разговаривает на парсилтанге, не иначе, а я - нерадивая туповатая змеюка, - я и не хочу, чтобы твоя нежная психика подверглась прессингу со стороны твоей родни, не ожидающей, что их возлюбленный родич превратился в гея…       - Превратился?? Да не мни о себе много, - я не понял, почему завелся, но его нарциссизм сейчас просто лез из всех щелей, - будь ты милой белокурой девчушкой, вряд ли бы я любил тебя меньше…Меньше всего мои чувства зависят от твоей внешности или пола. Мне вообще красивые люди внушают… недоверие.       - Что? – выдохнул Зорин, - Что ты сказал?? Так ты НАПРЯГАЕШЬСЯ из-за моей внешности? Тебе она неприятна?       - Я этого не говорил, - мне казалось, что я участвую в каком-то диком шоу, которое не могу прекратить, как бы не старался, - я вообще-то попытался донести до тебя мысль, что люблю тебя, и любил бы, не зависимо от того, какая у тебя внешность. Вот уж для кого внешность в людях обязательна, так это для тебя. Извини, моя внешность – просто мезальянс для тебя.       Глядя в его глаза, мне хотелось откусить себе язык. Как проштрафившемуся самураю…Но сказанного не воротишь.       Подскочив с места, он заметался по комнате, что у кого другого выглядело бы довольно смешно – голый и злой... То еще зрелище. Но он даже сейчас выглядел великолепно – словно дикий прекрасный зверь…Остановился, подскочив к стене, он со всего маху вдруг влупил в стену кулаком…       - Не понимаешь, любовь моя? – прошипел он, - Гей – существо второго сорта… И не человек, можно сказать. В любом случае – больной... И твои родственники именно так и решат. И захотят тебя вылечить… Ну, а я – зараза, от которой тебя захотят избавить…       Я слушал его с ужасом. Избавить? Как он это себе представляет?? Лично у меня перед глазами предстала картина, в которой отец и брат в темную дождливую ночь закапывают труп моего любимого где-то в посадке... Так что ли??       - Замолчи! Ты бред несешь! Прошу тебя! Я уже рассказал родителям о том, что я влюбился… Они просто хотят познакомиться с тем, кого я люблю!! Что тут такого?       Я немного лукавил – родители были в шоке… Понять их было можно. Но я рассчитывал на их благоразумие и такт. По крайней мере, то, чего Саша так боялся, не произойдет – в этом я был уверен на все сто. А насмешки Фила я переживу. В этом я тоже был уверен. Лишь бы он сам их пережил…В конце концов, над его женой я долго и методично издевался, с холодным безразличием матадора, втыкающего свое копье в усталого и старого быка, пока у нас с ним не произошел разговор по душам, по итогам которого мы заключили перемирие: он не критикует мой выбор, а я – его. Смею сказать, выбор Фила был не меньшей жестокостью для моей психики, чем мой – для его. Его жена была тупой и агрессивной бабой. К тому же страшной, как смертный грех… Почему ОНА, Фил так связно объяснить и не смог, но регулярно наставлял ей рога. Или что там наставляют женщинам… Единственным светлым моментом был их сын. Который, слава Богу, умом и внешностью пошел в брата, а не в свою жуткую мать.       Фил позвонил мне неделю назад и холодно поинтересовался, в каком же месте своей поганой души я скрывал личину и потребности гея…Я ответил ему так же, как сейчас сказал и своему любимому: мне все равно, мужчина или женщина – я люблю его. Феликс молчал, наверное, минуту. А потом, устало вздохнув, изрек, что это чудо природы, сумевшее вытащить меня из-под льдов Антарктиды, я все же должен явить родителям. И пообещал, что эксцессов не будет… Брат обещает редко, впрочем, как и я, как и отец. Но если обещает – верить можно. И вот теперь….       Я с ужасом наблюдаю неконтролируемый гнев своего любимого. Чудесно.       Пока я предавался размышлениям, Саша подскочил ко мне и, упершись руками в подлокотники моего кресла, навис надо мной, тяжело дыша, и стараясь взять себя в руки. Он явно готовился ко второму раунду, но я понимал, что этот спор может длиться бесконечно, но ничего друг другу мы не докажем все равно. И потому, воспользовавшись тем, что он открыл рот, чтобы растереть меня еще какой-нибудь безусловной истиной для гея, я внезапно для него просто впился в его губы, слегка подавшись вперед… Миг – и я поднимаюсь, вжимая его горячее тело в себя, не давая вырваться или заговорить. С минуту мы боролись: он старался вывернуться из моих объятий или хотя бы голову отвернуть, ну а я, нагло пользуясь достоинствами несравненного Нарцисса – длинными волосами и чересчур горячим нравом – упрямо подталкивал его к дивану….Хорошие достоинства… И здорово помогли – побарахтавшись подо мной, он в конце концов просто озверел от желания, чего я, в принципе, и добивался…       В ту ночь мы так наскакались друг на друге, что я едва смог объяснить срывающимся голосом, что страшно не хочу оставлять его здесь одного. И это была истина – чувство тревоги за него то сжималось в моей груди до размера спичечной головки, то разрасталось, как огромный пузырь, не давая дышать. Я не могу его оставить – и точка. На подушке утром я нашел листик со стихотворением…       Я возьму свинцовый карандаш       и на парусиновой бумаге       нарисую запертые двери -       это ты молчишь…       Я возьму лиловый карандаш       и на бледно-бежевой бумаге       поцелую смуглые колени -       это ты шалишь.       Обмакнув в помаду карандаш,       я на апельсиновой бумаге       растрепаю розу на постели -       это ты грешишь.       Я возьму хрустальный карандаш       и на фиолетовой бумаге       нарисую пляшущие тени,       а под ними - полосы слезинок,       тысячу разорванных картинок,       среди них одну - мою любовь.       это ты ушел….       Я возьму лазурный карандаш       на твоей капризной смуглой щечке       нарисую розовое утро,       шелест крон и крыш...       ты меня простишь?..       И мы пришли к компромиссу: я уезжал домой 1-го вечером, разведывал обстановку и прощупывал почву, а маленький приедет 4-го утром… Чтобы быть уже достаточно приемлемым сюрпризом. Хотя, я думаю, даже это было лишним. Но хоть что-то – и то хорошо.       АЛЕКС.       Герман собрался в гости к родителям, пригласил и меня поехать вместе с ним. Я задумался: нет, посетить маленький приморский городок мне очень хотелось, но… проблемы с его предками нам были не нужны. А, глядя на меня, любой нормальный родитель сразу же задумается: а к чему это его ненаглядное чадо притащило с собой в родительское гнездо этого красавца с надменным лицом, от которого за версту прет сексом?       Я отказался, и мы даже вполне серьезно с ним поцапались, хотя той же ночью снова помирились в постели. Секс был неистовым и горячим, мы скакали друг на дружке по очереди, как сумасшедшие, так что к утру и мне и ему было больно сидеть, а губы распухли, словно их терзал полк солдат.       - Пожалуйста, родной, - положив мою голову к себе на плечо, Герман одуряющее нежно перебирал мои волосы кончиками своих изящных пальцев, - поедем со мной, а? Я не хочу бросать тебя здесь одного.       Я посмотрел в его затуманенные нежностью родные янтарные глаза и понял, что пойду за ним везде, куда бы он меня не позвал. Даже знакомиться с его предками. Однако Герман, всегда чутко чувствовавший любые оттенки моего настроения, тут же сказал, что не хочет меня принуждать к чему бы то ни было, и предложил разумный компромисс: он едет первым зондирует почву, а я приезжаю через два-три дня после него. Ну, что ж, меня это устраивало, на том мы и порешили.       Новый Год мы решили отмечать у меня на даче, в обществе друг друга. Герман никогда не был сторонником шумных компаний, а я с некоторых пор испытывал к ним отвращение. Да и вообще, зачем влюбленным кто-то еще, кроме самих влюбленных?..       Правда вечер 31 декабря решено было провести в компании тетушки Германа, уж очень она желала лицезреть нашу «ренессансную парочку», как она нас называла. Я не возражал, эта дама вывала во мне искреннюю симпатию своим неукротимым оптимизмом и редкой для женщины ее возраста широтой взглядов. Мы посидели до 11 часов, проводили старый год хорошим домашним красным вином. Разговаривали в основном только я и она, Герман же только изредка вставлял что-то юморное и остроумное, и мы хохотали до упада.       - Вот скажите мне, Алекс, - она назвала меня исключительно так, как называли меня мои работодатели на показах моделей. – Вы что же всю жизнь собираетесь вот так вот ходить по подиуму и позировать на камеру для голодных извращенцев обоего пола?.. Вы же такой умный, такой тонкий юноша, неужели вы не замечаете того, как на вас смотрят все эти люди?       Она не стеснялась в подборе выражений, рубила с плеча и я это в ней одобрял.       - Я все вижу и понимаю, милая фрау, я ведь не слепой (я всегда называл ее именно так – мадам или фрау и она всякий раз краснела от удовольствия). – Скажу вам откровенно: особого кайфа в том, чем я занимаюсь, я не вижу, но и особенного отвращения тоже не испытываю. Работа, как работа. Лучше, чем протирать штаны в какой-нибудь конторе.       По губам белокурой матроны пробежала тонкая улыбка.       - Признайтесь, милый юноша, вам просто нравится быть объектом чужого желания? Это льстит вашему самолюбию?       - Тетя Оля! – вмешался, было, Герман, но я оборвал его легким взмахом руки.       - Скажем так, мне нравится быть независимым. А для этого мне необходимо чувствовать свою власть над людьми, вот хотя бы таким бесхитростным, даже где-то примитивным способом.       Она снова улыбнулась – на этот раз задумчиво и как будто бы с сочувствием.       - И вам совсем не страшно, Алекс?       - Нет, - я пригубил вино и обменялся ласковым взглядом с моим любимым. – А чего я, по-вашему, должен бояться?       - Своего выбора, мальчик, - сказала она тихо, почти шепотом и тут же перевела разговор на нашу предстоящую поездку к родителям Германа.       Мы не успели добраться домой до двенадцати – бой курантов застал нас как раз, когда мы выходили из электрички.       - С Новым годом, родной! – я резко и сильно притянул к себе Германа и прижался своими жадными и жаркими губами к его горячим даже на морозе, сладким губам с легким привкусом кофе.       Проходящая мимо подвыпившая компания встретила нас восторженным улюлюканьем. Однако нам было все равно: мы стояли посреди улицы, молодые, влюбленные, пьяные, и целовались, как безумные. Мы пили друг друга, мы дышали друг другом, и весь мир казался нам в ту минуту украшенной огнями и гирляндами огромной и яркой рождественской елкой.       Я купил в привокзальной палатке бутылку дешевого, отдающего керосином шампанского и мы пили, смеясь, его прямо из горлышка. Где-то вдалеке зазвучала музыка, и я принялся учить Германа танцевать танго. Снежинки кружились и падали на наши лица, они танцевали вместе с нами, они говорили с нами на одном языке и чувствовали нашими чувствами. И наши руки и ноги сплетались сами собою, подчиняясь даже не музыке, а какому-то тайному, одному нам ведомому ритму.       Домой мы попали во втором часу ночи, и сразу же прямо у порога, даже не сняв толком одежды, занялись любовью. Герман вдруг словно обезумел: полностью перехватив инициативу, он брал меня раз за разом, не давая даже опомниться. Я пару раз рыпнулся, но потом вдруг почувствовал себя словно захваченным бурным горным потоком… Восхитительным потоком из рук, губ, пальцев, члена, поцелуев, толчков и прикосновений… Я уплывал и улетал. А он то и дело шептал мне что-то сумасшедшее, бесстыдное, жаркое о том, какой я необыкновенный и как он меня любит.       Разумеется, утром мы проспали, и Герман опоздал на первый автобус.       - А, может, ты все-таки со мной? – уже перекинув через плечо сумку, он просительно, с надеждой покосился на меня.       В ответ я притянул его за талию и крепко поцеловал в губы.       - Мы же договорились обо всем, родной. Я приеду через несколько дней, нечего мне долго мозолить глаза твоим родителям.       Он вздохнул и согласился. Я проводил его на вокзал и посадил в автобус.       Вся платформа с тревожным и мрачным интересом наблюдала за нами – все-таки целующиеся парни по-прежнему являются нонсенсом для нашей среды обитания. И мне от этого всегда было больно и обидно: почему прилюдно тискать бабу является делом обычным, а поцеловать парня, а не говорю уже о большем, просто поцеловать, чуть ли не преступлением?.. Но да ладно, бог вам судья, господа идущие мимо.       ГЕРМАН.       Новый год мы провели вместе. От начала – и до конца. Стол у тети Оли, легкая беседа, в которой прозвучал слово «выбор».. Это же слово я сказал Саше в самом начале, когда у нас все лишь начиналось. Это слово, почему-то, всегда играло какую-то непонятную роль в моей жизни. Всякий раз я словно замирал, прежде чем сделать важный шаг, но сделав это самый выбор, я уже не сворачивал с выбранного раз пути, не бился в сомнениях или сожалениях.. В этом и было МОЕ понятие выбора…       Но та беседа… Она словно дала толчок к моим размышлениям: Саша был другой... Он словно постоянно находился в поиске: себя, своего пути, своей дороги... Иногда я чувствовал, что словно веду его за руку. И если я путь видел четко, то он… Вот и сейчас: он замер, обдумывая ее слова. Действительно, ты правильно делаешь, что дразнишь всю эту толпу, родной? Ведь в какой-то миг ты из охотника можешь превратиться в добычу…Если уже не превратился…       За час до полуночи, мы все-таки сумели покинуть гостеприимный дом, и то – после моих умоляющих «глазок», которые были поняты крестной верно, слава Богу! Конечно же мы не успели добраться до нашего приюта, но… И пусть!.. Ох, родной мой!... Да разве может хоть что-то сравнится с твоими чувствами? Особенно, когда ты забываешь о том, что ты – соблазнитель, а просто отдаешься этим своим чувствам... Когда с тебя спадают все маски... когда ты – только мой... И весь мир – лишь морок, где тенями мелькают какие-то люди, а тяжелые мрачные взгляды нежити из углов не могут омрачить нашего счастья?       Мы целовались под пьяный смех каких- то ребят, которые тоже брели куда-то... Пили шампанское «с горла», как в ту незабываемую ночь в разрушенном храме – и снова целовались... Зачем куда-то торопиться? Пусть время остановиться... Страх за него уже настолько влился в мою кровь, что я уже устал бояться. Саша сделал свой выбор. Не в мою пользу, к сожалению. Но мы еще рядом, так пусть же все в этом мире подождет…       Незабываемые часы. Моя душа требовала хоть какой-то компенсации за неверие мне... В эту ночь я брал его.. Брал тело, а отдавал себя... Целиком… Я хотел оставить ему себя, чтобы уже никогда не покинуть, чтобы не произошло… И дело не в тех метках от засосов, которые остались на его белоснежной коже.. Дело было в тех чувствах, которые я пытался донести.       Пробиться в ЕГО душу: я люблю тебя... Я не предам и не оставлю. Не упрекну и не заставлю. Не позволю тебе страдать одному... Только ПУСТИ ЖЕ МЕНЯ!!! Пусти, неуступчивое же ты, своевольное создание... Что ты скрываешь? Что не договариваешь? Почему, родной…. Ты не веришь мне?... Но я – то тебе верю…       Утром мы еле поднялись. И я был рад затянуть время как можно дольше. Но Саша буквально выпихнул меня за дверь. На вокзале я снова попытался уговорить его поехать со мной. Мне вдруг стал ненавистен этот город. Где люди – мертвецы свободно разгуливают по улицам, а еще живые это не видят, не чувствуют... И допускают. Мне казалось, что вокруг уже – только мертвые... И лишь его яркая и свежая жизненная сила, словно маяк в ночи, сияет в этом кладбище... Поехали со мной, родной! Я прошу!...       Я улыбался ему до последнего... Пока он мог видеть меня в окне автобуса. А потом, разувшись, я подтянул колени к груди и просидел так едва ли не треть пути... Родной... прости меня…       АЛЕКС.       Автобус отъехал, и я пошел домой. Однако не успел я еще даже сойти с платформы, как рядом со мной остановился уже знакомый мне черный Бентли. Дверца приоткрылась, и по мне махнули взглядом так хорошо знакомый мне тускло поблескивающие черные глаза.       - С новым годом тебя, Зорин. Говоришь, проводил своего сердечного друга в его приморский Мухосранск?       Ах ты ж, сволочь… Я невольно сжимаю кулаки, но тут же беру себя в руки – драка на вокзале на глазах у озабоченных теток мне совершенно не нужна.       - Ну, не всем же ехать за Дедом Морозом на Майями, - прищурившись и словно пряча в глазах по дулу пистолета, говорю я. - Что тебе надо, Ваня? Мови в чем справа и одойдзь.       - О, какой быстрый, - придерживая дверцу, он делает шаг мне навстречу из салона своего роскошного автомобиля. - Мою … «справу» в двух словах не расскажешь. Проедем со мной, поговорим.       Я с удивлением приподнимаю брови: он что, совсем меня за идиота держит?..       - С какого такого перепугу я должен с тобой куда-то ехать, мой ладни приятель? Дяку бозу, мне есть, цо робить.       В тусклых черных глазах драпника вспыхнул желтый огонек.       - Знаешь, Зорин, я бы на твоем месте не стал бы разыгрывать из себя пугливую девственницу. А то ведь приятель твой до дому может и не доехать.       - Что? – я похолодел так, что даже губы на мгновение сделались ледяными: мне вдруг вспомнилась рожа незнакомого парня, который вошел в автобус вслед за Германом – нехорошая такая рожа, даже не драпника, а безглядного забойца. – Что ты сказал, урод?       - Я говорю, что в дороге может всякое случиться, - великодушно пропустив «урода» мимо ушей, усмехнулся стоящий рядом со мной мужчина, усмехнулся сладко, чуть ли не мурлыкая.       От холера, шоб тя дьяволы взяли!.. Я так живо представил моего любимого в придорожной канаве со сломанной шеей, что меня передернуло.       - Чего ты хочешь? – мой взгляд, брошенный исподлобья, наверное, способен был прожечь стену.       Однако природа драпников такова, что их совесть, а точнее, ее отсутствие, куда плотнее плотности стены.       - Я уже как-то говорил тебе о том, что мне от тебя надо, - его взгляд оценивающе скользнул по мне, задержавшись на моих туго обтягивающих бедра джинсах.       - Только это? – я в сердцах плюнул на асфальт и, резко дернув к себе дверцу автомобиля, запрыгнул в пропахший дорогими сигаретами салон. – Хорошо, поехали. Но это будет у нас с тобой первый и последний раз. А после этого ты от меня отстанешь, понял? Так, чтобы я больше никогда не видел твою рожу.       Он, прищурившись, несколько секунд смотрел на меня – видно моя неожиданная сговорчивость стала для него приятным сюрпризом.       - Как пожелаешь, мой прекрасный, мой восхитительный пОляк, - сказал он и захлопнул дверцу.       Машина бесшумно, словно саркофаг, сорвалась с места.       Уже через каких-то полчаса мы были за городом на так называемых императорских дачах. Что за птицы там гнездились, думаю, объяснять не надо?.. Автомобиль притормозил около одного из домов размером с Зимний дворец и по антуражу своему тоже от него не на много отстававший.       Гориллоподобный охранник в лучших традициях голливудских фильмов открыл передо мной дверцу.       - Не передумал? – хозяин дачи со странной усмешкой покосился на меня в лобовое стекло.       Вместо ответа я оттолкнул охранника, звонко хлопнул дверцей и решительно зашагал по дорожке, ведущей к дому.       - Эй, ты идешь или нет? - поднявшись по розовым ступенькам межу двумя такими же розовыми арками, я нетерпеливо обернулся – больше всего на свете я мечтал сейчас наконец-то со всем этим покончить и оказаться дома в объятиях огромного белого мишки, которого Герман подарил мне на Новый год.       Он по-прежнему сидел за рулем, глядя на меня горящими черными глазами – пустыми и жадными одновременно. Я хотел еще что-то сказать, но резкий сильный удар по затылку не дал мне это сделать. Последнее, что я запомнил перед тем, как отключиться, это входящее мне в шею острое жало иглы…       ГЕРМАН.       На вокзале меня встретил улыбающийся от уха до уха Фил: прилетел посмотреть на «чудо природы».       Он едва ли не с распростертыми объятиями порывался встретить каждого мужика из автобуса. Отрадная картина – настроение немного повысилось. Поэтому я подождал минут 15, после чего сообщил, что Саша со мной не приехал… Брат было взвился в негодовании, но, глянув на мое лицо, решил, что наигранная сцена будет лишней.       Мгновенно посерьезнев, он спросил, стиснув зубы:       - Он не захотел с нами общаться? Или моего слова не достаточно?       Боже! Брат! Если бы я знал… Хотя бы знал, ПОЧЕМУ мне сейчас так плохо…Меня крутило всю дорогу. Сердобольные женщины даже пихали что-то обезболивающее. Я пил, но боль в груди становилась все острее, разрастаясь до неимоверного огненного шара. В конце концов, я свернулся в клубок на задних сидениях, провалившись в какое-то оцепенение, в котором и провел остаток пути…       - Нет, - я помотал головой даже, - он прилетит послезавтра... У него остались незаконченные дела... Я надеюсь, это не страшно?- у меня хватает сил с вызовом глянуть Филу в глаза.       - Нет, - развел руки Феликс, улыбка снова вернулась на его лицо, - парень молоток – даст нам помучить тебя безнаказанно…       И заржал так, что люди шарахнулись от нас в сторону. Хи…. Я бледно улыбаюсь в ответ.       Дома родители вполне благосклонно встретили мою отмазку отсутствия Саши, и принялись расспрашивать ОБО ВСЕМ, как шутливо выразилась мама… Хотя все и так знали это ВСЕ, а то и больше: помимо того, что мы общались день-через день по скайпу, у мамы еще была источником информации тетя Оля… Я улыбался, острил, рассказывало своей студенческой жизни… В основном из-за Филовой супружницы, которая с каким – то жадным вниманием шакала впивалась мне в лицо своими глазками-буравчиками, явно пытаясь найти что-то, что потом можно было бы разнести по всем друзьям, знакомым, родственникам, да просто пролетающим мимо воронам…. Видя это жадное внимание, я не мог себе позволить расслабиться и раскиснуть, но внутри меня разрастался огненный шар дикого необъяснимого ужаса… Что-то где-то происходило с моим любимым. И я не мог ничем помочь. К вечеру я почувствовал, что просто не могу дышать…       Родители, заметив мое состояние, отправили меня спать…Но уснуть я не мог – в груди сердце словно кто в пламенных руках держал, не давая толком вдохнуть. Мое тело же то словно погружали в ледяную прорубь, и я не мог пошевелит и пальцем, выстукивая зубами мелкую дробь, то заталкивали в печь, выжигая разум невыносимой болью… Чем бы все кончилось, я не знаю, но внезапно в мою спальню зашел отец. У меня даже сил удивиться уже не осталось…       - Герман… Что произошло с твоим другом? – тихо начал отец, присев на край моей постели.       От отца я никогда не имел серьезных секретов, а скрывать что-либо сейчас было просто глупо – мне как никогда нужен был совет. Я не знал, что делать. Но и лгать было невыносимо.       - Я не знаю, - слова давались с трудом. Боже как же больно! – Но я знаю, что сейчас с ним происходит что-то очень плохое, папа…       Отец замолчал, обдумывая ситуацию. Конечно, то, что я чувствовал, можно было назвать как угодно. И я знал, КАК бы это было воспринято любыми другими родителями на месте моих. Но это были МОИ родители… Они могли принять и понять что угодно. Я верил в это как в любовь Бога.       В освещенном проеме появился силуэт мамы. Она тоже не спала и волновалась. Сколько же на часах? Сил посмотреть нет…       - Собирайся, сын, - неожиданно произносит отец и поднимается с кровати, ободряюще похлопав меня по плечу, - если твоему любимому человеку плохо, ты должен быть рядом.       Мама от дверей одобрительно кивает словам отца.       Вот так. И ни как иначе. В этом – вся моя семья.       АЛЕКС.       А потом ... потом… Я очень плохо помню, что было потом. И, тем не менее, я прекрасно все помню - свои чувства, свои ощущения, свою чудовищную, ни на что не похожую, почти что животную похоть. Я совершенно голый, лежал на огромной, словно взлетная полоса, кровати, и меня ласкали пятеро мужчин. Нет, «ласкали», это я загнул! То, что они со мной делали, так же мало было похоже на ласку, как вой сирены на колыбельную. Грубо говоря, они имели меня всеми возможными средствами и способами, которые только могло подсказать им их богатое воображение, исключая члены.       - Если кто-то полезет в него х…м, яйца отрежу! – в самом начале шоу предупредил участников вольготно расположившийся в кресле напротив со стаканом коньяка в руке хозяин дачи.       И, разумеется, «х…м» в меня не лез никто, зато лезли всем остальным и по полной программе. Уж не знаю, как бы я внес многочасовую атаку их жадных рук и языков, если бы меня не накачали под завязку наркотиком. А так мое тело словно жило само по себе, отдельно от меня, оно горело изнутри, оно билось в конвульсиях наслаждения, оно плавилось, корчилось, просило и жаждало! Простата словно превратилась в раскаленный уголек, который просто-напросто выл от желания при каждом прикосновении чужих рук. И прикосновения не заставляли себя долго ждать! По всей видимости, мои партнеры были тоже порядком обколотые, потому как свобода их поведения, граничащая с извращенностью, явилась бы настоящей находкой для любого, самого «изысканного» порноролика. А самым поганым было то, что я не мог контролировать свое тело, и оно бесстыдно шло на поводу у чужих желаний! которые теперь стали и моими желаниями тоже.       Сразу несколько жадных ртов колдовало над моим колом стоящим членом – их обладатели рычали и скалились совсем по-звериному, брызгая слюной и отталкивая друг друга. Их пальцы и даже руки без всякой очередности, все вместе, вламывались, врывались в меня, двигались, сжимали, тискали, гладили, так что мои внутренние мышцы отчаянно вибрировали и заходились от желания, отвечая на их прикосновения. И я тоже рычал, стонал и метался, толкаясь своим истекающим страстью стволом в чьи-то губы, насаживаясь на чьи-то пальцы. Я словно со стороны слышал свой сорванный хриплый голос, умоляющий вставить мне, засадить поглубже. И потолок надо мной то светящимся панно серебристо-белых звезд взмывал высоко ввысь, в неведомые дали, то падал вниз, вдавливая, втрахивая меня в кровать.       - Так, а теперь все вон! – где-то по ту сторону сознания услыхал я низкий, пьяный от похоти голос хозяина дачи.       В то же мгновение волна чужих тел схлынула с меня, оставив чувство дикого чудовищного неудовлетворения. Буквально зарычав от ярости, я было потянулся рукой к своему нетерпеливо подрагивающему, болезненно ноющему стволу, как мои запястья перехватили чьи-то крепкие руки и безжалостно ласково защелкнули на них наручники.       - Цо то ты робишь, каналья? Зераз пуск мня, курво, - с ненавистью прошипел я, извиваясь в своих путах.       - Конечно же, мой прекрасный пОляк, - опершись на руки по обе стороны от моей головы, он пристально смотрел в мои глаза своим немигающим темным взглядом. – А что мне за это будет? Может быть, отсосешь мне своим красивым ротиком?       Вместо ответа я тихо хмыкнул и плюнул ему в лицо.       - А вот это ты зря, малыш, - он медленно вытер щеку моими длинными волосами, намотал их на кулак и рванул на себя так, что я невольно застонал.       Легко перевернув меня, словно куклу из папье-маше, он навалился сверху, и я почувствовал… Блин... видно ненависть моя к этому человеку была так сильна, что не помогли никакие возбуждающи средства. Не смотря на то, что я был хорошо растянут его предшественниками, боль была такая, что в глазах потемнело. Неужели у него такой большой член?.. Да быть такого не может. Однако ощущение было, будто бы мою плоть протаранило самое настоящее копье. Я не сдержал стона, вцепившись зубами в подушку.       - Ну, как тебе, Ангел, эта моя штуковина? Нравится? – не выходя из меня, он снова перевернул меня на спину и впился губами в мои искусанные губы.       Не помня себя от боли и бешенства я укусил его в ответ. Он зарычал и резко двинул меня в висок кулаком. В глазах у меня вспыхнули искры. А потом почти тут же опустилась тьма. Мне вдруг стало на все наплевать, если бы он сейчас пожелал перерезать мне горло, я бы, наверное, не стал бы возражать. Но он не стал мне резать горло: придавив меня всем телом к кровати, он приподнял мои бедра и, хрипя от вожделения, принялся в меня вбиваться - сильно, резко, грубо. Почти неистово.       Я только закрыл глаза, чтобы не видеть его искаженное похотью лицо, и через несколько секунд отключился.       ...В себя я пришел от того, что мне в лицо и на живот плеснули холодной водой. Я распахнул глаза и сквозь кровавую пелену увидел мальчика лет 14ти, который, склонившись надо мной, осторожно поливал меня водой из небольшого хрустального кувшина.       - Цо до матка курва, - прохрипел я, оттолкнул его руки и попытался сесть. Но в ту же минуту взвыл от боли: анус горел и пек так, будто бы его всю ночь долбали раскаленной головешкой, на постели подо мной и рядом отчетливо виднелись следы еще не до конца присохшей крови.       Закусив губы, чтобы не стонать, я сполз с кровати.       Моя одежда, аккуратно сложенная, лежала на кушетке у изголовья. Мои ноги и бедра сплошь были в розово-белых потеках; морщась от боли и от отвращения к самому себе, я принялся натягивать на себя джинсы.       - Хозяин ждет вас в гостиной, - глядя на меня с ревнивым восхищением, процедил сквозь зубы парень.       - Что? – я не сразу понял, о чем, точнее, о ком идет речь.       Бля!.. да этот изврат, оказывается, не просто хозяин дачи, он еще и «Хозяин» в самом широком смысле этого слова!       - Поведзь своему пану, цоб он шедзь на хуй, - тихо, с нескрываемой яростью бросил я сквозь зубы и развернулся для того, чтобы уйти, но тут же невольно сделал шаг назад.       В дверях, насмешливо сузив тусклые черные глаза, стоял тот, кого я только что смачно послал на три буквы.       - Тебя мама не учила в детстве, что вот так вот уходить, не попрощавшись с хозяином дома, невежливо? – невозмутимо, словно мы всю ночь только то и делали, что играли в шахматы, спросил он.       Я сжал кулаки, с трудом удерживаясь от непереносимого желания засветить ему в морду.       - А тебя мама не учила, что приводить в дом незнакомых парней, накачивать их наркотиками и ебать до потери сознания не менее невежливо, чем покидать гостеприимного хозяина, не прощаясь? – тихо и зло на одном дыхании выплюнул я.       Он осклабился с добродушием хорошо позавтракавшего тигра.       - Вот, что я тебе хочу предложить, Зорин. Мне ужасно понравилось, как ты выразился, «ебать тебя до потери сознания», а потому я предлагаю тебе остаться со мной.       - Что?? – если бы он предложил бы мне сейчас прыгнуть вниз головой без парашюта, я, наверное, удивился бы куда меньше. – И в качестве кого ты хочешь, чтобы я остался?..       Однако он даже бровью не повел.       - В качестве моего парня, моего любовника, моего партнера. Такая формулировка тебя устраивает?       Я немею: от такой наглости у меня буквально отнимается язык и к щекам приливает кровь. Он что, совсем рехнулся? Или просто не имеет понятия о каких-то моральных нормах?       - Слушай-ка ты…шановный, - я делаю шаг вперед и сталкиваюсь с ним лоб ко лбу. – Отойди-ка в сторону и никогда, слышишь, никогда не появляйся больше на моем пути. Иначе я а себя не ручаюсь.       Однако он не спешит меня пропускать. Вместо этого он вдруг протягивает руку и поправляет одну из моих беспокойно мечущихся по плечам черных прядей.       - Мне не хотелось бы расстраивать тебя, прекрасный Алекс, но для тебя теперь единственный возможный и правильный вариант – это принять мое предложение.       - Это еще почему? – хрипло рычу я, в очередной раз теряя дар речи. Вот же урод, так урод.       Он, не торопясь, достает из кармана пиджака какой-то бланк и сует мне его под нос. Мои глаза, сощурясь, жадно пробегают по строчкам. Что за фигня?.. Коротенькое зловещее слово ВИЧ сразу же привлекает внимание, и рядом – еще более зловещее слово «положительный».       - И цо то за бздура, шановни?- мгновенно пересохшими губами тихо спрашиваю я.       Его черные глаза чуть выше уровня моих глаз превращаются вдруг в пронзительные черные стрелы.       - Это мой анализ на ВИЧ, Ангел. Я инфицирован вот уже почти год. Думаю, что и ты теперь тоже.       Закрыв глаза, я тяжело привалился к дверному косяку.       Когда-то в детстве я упал с пятого этажа, но не разбился, только сильно ударился о землю. Вот и сейчас было похожее ощущение. Только теперь, кажется, мой удар был смертельным.       - Скажи только одно: зачем? Зачем ты со мной ЭТО сделал? Позабавиться решил? Скучно было уходить в могилу одному?       В глубине его прищуренных глаз вспыхивает тусклый голубой огонек.       - Я тебе скажу одну вещь, Ангел. Ты создан для меня. Я это почувствовал сразу, как тебя увидел. Мы должны быть вместе, мой прекрасный пОляк.       - И ты решил это сделать таким способом? - ярость подкатывает к моему горлу и буквально душит меня. Чертов мудак, блядь, курва, за что мне это все? За что?..       Перед глазами тут же встают жуткие картинки больных СПИДом, изможденные лица, изуродованные язвами тела, раздутые конечности и пустые глаза... глаза покойников... Неужели и меня ждет в скором времени то же самое? Тупая игла отчаяния входит в грудь… Я думаю о Германе, о моем любимом, о человеке, которого искал так долго, которого ждал всю жизнь. И что теперь?..       Неужели это конец?       А он делает знак внимательно прислушивающемуся к нашему разговору парню удалиться, проходит к развороченной кровати с присохшими следами крови, как ни в чем не бывало, садится на край и закуривает.       - Вот что я тебе хочу предложить, Ангел. Ты остаешься со мной, вот здесь, в этом доме и делишь со мной мою жизнь, какова бы она не была. А я в свою очередь позабочусь о том, чтобы мы с тобой прожили как можно дольше. К твоим услугам будут лучшие доктора и лучшие клиники. Думаю, что, если есть деньги, то даже со СПИДом можно протянуть не один десяток лет. Как думаешь, маленький?       Это «маленький» бьет меня в висок, словно пуля. Не отдавая себе отчета в том, что я делаю, я бросаюсь на него и одним стремительным сильным ударом опрокидываю его на пол.       - Никогда, слышишь, ты, мразь?.. Никогда этого не будет! Я лучше сдохну, чем буду с тобой! Понял?.. Ты меня не получишь никогда! И никто не получит! Нет, нет, нет…       Несколько секунд мы смотрим в глаза друг другу, затем он, отстранив меня, поднимается на ноги и втирает кровь из разбитой губы тыльной стороной ладони.       - Знаешь, Ангел, я уверен, что ты очень скоро передумаешь. Никому неохота гнить заживо. А тем более – такому красавчику, как ты. И тогда ты ко мне не просто придешь, мой прекрасный пОляк, ты на коленях приползешь.       - Брудло, - я смотрю на него с гадливостью, как на жестокого хищника, который на поверку оказался еще и трупоедом. – Яке ж ты брудло, шановни. Прощай. Очень надеюсь, что ты сдохнешь в одиночестве.       Я разворачиваюсь и иду к двери.       - Мое предложение по прежнему в силе, Ангел, - слово камень, вонзается мне между лопаток его ненавистный голос.       Я стискиваю зубы и захлопываю за собой дверь.       ГЕРМАН.       Я бы не сумел собраться – непонятно откуда взявшиеся слезы облегчения и благодарности не давали мне даже что-то увидеть толком, не то что адекватно соображать или действовать, но мама, оказывается, уже все собрала… И когда успела?? В дверях она так крепко стиснула меня в объятиях, что я даже как-то смутно удивился, что в столь хрупком теле может быть такая сила.       Морозный воздух привел меня немного в чувства, и я с удивлением обнаружил машину Фила возле подъезда, а также самого брата, сидящего на лавке в сигаретой в зубах… И абсолютно спокойного. А что такого?? Ну, отвозит от брата обратно на вокзал уже на следующий день по прибытию в полном раздрае и расстроенных чувствах... Ну, с кем не бывает? Все так обычно, что и слов лишних не требует.       Уже в городе я сообразил, что меня везут не на автовокзал, а в аэропорт. И чувство горячей благодарности в который раз захлестнуло меня, вызывая новую легкую истерику, которую я, правда, задавил: еще ее не хватало…       Было раннее утро – все люди сонные и взвинченные, и потому мы нашли уголок, чтобы хоть немного поговорить перед моем отлетом. А я машинально набираю номер Саши... и вздрагиваю, когда он берет трубку. Ладони враз вспотели…Резко развернулся к отцу и брату спиной, бледно улыбаясь, но брат резко дернул плечом, дескать, понятно, не маленькие…       - Доброе утро, родной, - мой голос звучит на удивление ровно, - не спится? Ты вчера трубку не брал...       - Не брал, потому что думал, - его голос усталый, но холодный, словно поцелуй Снежной Королевы... Да, ты думал. И много, судя по всему.       - И что же надумал? – нам не нужно разводить политесы. Мы для этого слишком хорошо чувствуем друг друга.       - Герман, я возвращаюсь к Андрею, - это Васнецов. Я знаю, что до меня именно он был любовником Саши. – И потому, пожалуй, нам стоит прекратить наши отношения. Я понял, что это все ненастоящее – ты никогда не поймешь меня. Ты не гей. И не будешь им. Тебе нужно жить нормальной жизнью нормального натурала. А меня стоит забыть, как страшный сон… Так что, как ты понимаешь, я не приеду к тебе, да и вообще…       Что вообще, я понимаю: нам не нужно встречаться, любить друг друга, смеяться вместе, чем-то или кем-то восхищаться или негодовать… Нас нет. Ты ЭТО имеешь в виду, родной? Странно, изумилась одна из сторон моей многогранной личности, а ты думал, что та боль, что ты испытал ранее – самое страшное... А вот фигушки!       - Так что, я бы попросил тебя без скандалов принять это, и не опускаться до уровня моей «собачки», – контрольный выстрел был совершен равнодушно-усталым, надменным голосом. Спасибо, родной.       - Я понял тебя. Я полагаю, на нормальный разговор с глазу на глаз, я хотя бы имею право? – какой-то даже гнев, что ли, вдруг поднимает голову в моей измученной душе. Как ты посмел, Зорин!!! Как же ты ПОСМЕЛ!! Вот так вот взять – и выкинуть все, что нас связывает…       - Не думаю, что у нас выйдет нормальный разговор, - он, видно чувствует мое настроение, и откровенно усмехается в трубку, - остынь для начала…       И – гудки…       Наверное, с минуту я стоял и тупо смотрел в одну точку, пытаясь переварить услышанное и подавить гнев. Ни то, ни другое не получалось... Если бы я сейчас его увидел, то просто свернул бы ему шею… Никому не позволено ТАК издеваться над любовью. И уж точно не самовлюбленному нарциссу…       Пальцы машинально набрали номер.       - Здравствуйте, тетя Оля… А... не спите? Спасибо, хорошо… Да я думаю, мама Вам и так все расскажет. Тетя Оля, я прилетаю в аэропорт через два с половиной часа… А нельзя мне Вашей машиной и водителем воспользоваться? Да... Да... Спасибо!       Я вспомнил о терпеливо стоящих за спиной отце и брате и повернулся к ним. И натолкнулся на настороженно – одобрительные взгляды. Они спокойны за меня – я пришел в себя. И это неплохо. О да, это НЕПЛОХО!!       - Брат! – широкая ладонь Фила опускается мне на плечо, - привези хотя бы его шкуру и голову – я даже камин на даче доделаю, чтобы было перед чем разложить и куда повесить…       Я ядовито улыбаюсь:       - В обмен на голову и шкуру твоей благоверной….Вот только ЕЕ голова и шкура не настолько эстетичны…       Брат открыл было рот что-то сказать, но тут…       - Да, - вдруг тянет задумчиво отец, - надо будет и для Германа дачу приобрести. А то как-то несправедливо…       АЛЕКС.       Я не помню, как я добрался домой. Бля, визжа от счастья, кинулась мне на шею, но я равнодушно отодвинул ее ногой и, не раздеваясь, упал на кровать лицом вниз. Единственное, чего мне сейчас хотелось, это исчезнуть. Раствориться, как прошлогодний снег. Из забытья меня вывел надрывный сигнал телефона.       - Да, - мой голос звучал безжизненно и ровно, как у самоубийцы за минуту перед прыжком из окна. Я прекрасно знал, кто мне сейчас звонит, и я так же прекрасно знал, ЧТО я ему отвечу. С этой минуты я – покойник. А покойник не имеет право общаться с живыми, пусть даже и безумно любимыми людьми.       - Родной, боже мой, ты где? Что-то случилось? – голос Германа звучал, казалось, совсем рядом; если закрыть глаза, то можно было подумать, что он сидит напротив – только протяни руку и коснешься его нежной персиковой щеки. – Саша, только не молчи… Родной мой…       Я стиснул зубы, с трудом проглотив горячий комок, нестерпимая боль тут же разлилась где-то в области солнечно сплетения.       - Все в порядке, Герман, - говорю я; каждое слово дается мне с таким трудом, будто бы я выплевываю его с кровью и мясом. – Вот что я хочу тебе сказать, родной. Я возвращаюсь к Андрею. Не ищи меня больше и не звони.       Пауза, долгая и пронзительная, впивается в сердце. Кажется, я слышу его тяжелое хрипловатое дыхание на том конце провода – кажется, будто ему перекрыли кислород и он задыхается. По моей вине! Но я не могу иначе, любимый, пусть бог меня простит, и ты прости, мой единственный, тот, для кого я бы хотел жить, тот, рядом с кем я бы хотел прожить всю жизнь. Я не могу иначе, прости меня, родной.       - Ты шутишь, Саша? – голос моего любимого звучит спокойно, но это то самое спокойствие, от которого хочется выть.       - Нет, родной, - я делаю новое усилие и поворачиваю невидимый нож в его сердце, в его и своем сердце. – Я подумал и решил, что ничего серьезного между нами не может быть. Ты не гей и никогда им не будешь, рано или поздно ты все равно оставишь меня для того, чтобы завести нормальную семью. Так давай уж лучше покончим со всем этим сейчас.       Снова пауза. Мне нужно положить трубку, но у меня не хватает сил. Такое ощущение, будто я умираю.       - Послушай, Саша, - голос Германа, родной, чуть хрипловатый от боли с едва уловимыми нотками отчаяния, снова и снова вонзается в сердце. Господи, за что мне такая мука? Я не вынесу этого, господи! – Послушай, маленький… Я не знаю, что случилось и что такое ты там себе надумал, но я тебя прошу… давай встретимся, просто встретимся, и ты мне в глаза повторишь весь этот бред.       -Нет! – я делаю последнее усилие: если я сейчас умру от боли, то это будет лучший для меня выход. Но я не должен, я просто не смогу с ним встретиться! Не смогу посмотреть в его пытливые любящие глаза и повторить этот безжалостный приговор нам обоим.       - Нет, Герман, это лишнее. Я не люблю мелодрам, родной, они меня утомляют, - говорю я и уже на последнем дыхании даю отбой.       Поздравляю, господин Полански, вы только что перерезали горло своей единственной, первой и последней любви. Браво! Теперь дорога в рай вам точно заказана.       Я достаю из холодильника початую бутылку коньяка и, сделав несколько отчаянный глотков, набираю уже давно забытый номер.       - Привет, Андрей, это Полански… В смысле – Зорин. У меня СПИД, пустишь меня к себе пожить?       Молчание в трубке бьет все рекорды. Я уже было думаю, что он просто швырнул куда-то свой телефон, когда в трубке раздается его обычный, спокойный, насмешливо-отстраненный голос:       - Это такая шутка, Зорин? Новогодний прикол? Не смешно.       - Ха… Представь себе – мне тоже не до смеха! – пьяно хихикаю я в ответ.       Он снова молчит, затем спрашивает еще более тихо и отстраненно:       - Это Иван постарался?       - Точно! Уууууууууу, какие мы догадливые! – я делаю еще несколько глотков и кашляю, подавившись; крепкий напиток обжигает желудок, меня ведет, меня тошнит, но мне становится легче – по крайней мере, я хоть как-то могу дышать.       - Я сейчас приеду. Не пей больше, - говорит он и отключается.       Ага, как же! я приканчиваю бутылку, а потом все оставшиеся полчаса до появления моего бывшего любовника нежно обнимаюсь с унитазом.       Васнецова я встречаю сосредоточенный, холодный и злой.       - Но так цо там о моеи просьби? – без всякого приветствия прямо в лоб спрашиваю я.       Андрей Николаевич, сдвинув тонкие светлые брови, несколько секунд с любопытством на меня смотрит. Бля, какого дидька? Что он хочет увидеть в моем лице? Сыпь, или следы саркомы? Так еще вроде бы рано.       - О чем конкретно ты меня просишь, Зорин? Чего ты хочешь?       Бля, чего я хочу… Только удавиться, а так ничего.       -Я хочу, чтобы Герман подумал, будто бы я вернулся к тебе. Я хочу, чтобы все так подумали.       Он крепко сжимает губы, играя желваками. Что за мысли бродят сейчас в его голове, понять невозможно.       - И что я буду с этого иметь? Ты подумал, зачем МНЕ это надо?       Я устало пожимаю плечами, опускаясь на край кровати. Мягкий бежевый мишка смотрит на меня укоризненно и словно бы с болью. Медведик, как его трогательно, по-детски называл Герман. Он подарил мне его на Новый год, зная, что уедет на несколько дней. «Чтобы ты его тискал вместо меня», - так он определил провокационную суть своего подарка. Все внутри меня снова скручивается от боли.       - Не знаю, Андрей. Честно, не знаю. Ты можешь отказаться. Тебе это и вправду незачем: трахать-то меня сейчас опасно, никакой презерватив не дает стопроцентной гарантии.       - Ну, почему, есть много и других способов получить удовольствие, - глядя на меня с какой-то странной насмешкой, напоминающую гримасу, протянул Васнецов. – К тому же ради твоих чар, Зорин, можно было бы и рискнуть. Слушай, а ты вообще проверялся после этого? Сдавал анализ?       - Нет, - я сжал в пальцах сигарету, курить не хотелось, просто нужно было что-то мять и давить, если не чью-то шею, то хотя бы сигарету. – Пока что рано еще, это только вчера случилось, ничего не будет видно.       - А почему ты тогда так уверен в том, что заразился? - не отставал мой дотошный куратор.       А и вправду, почему? Почему я так был уверен в этом?.. Шанс, что я не заразился, все-таки был, и он очень велик. Но. Я вспомнил рысьи глаза этого мудака, его впивающийся в горло взгляд исподлобья, кисловатый, приторно-мерзкий запах его семени и … Нет. У меня не было ни малейшего сомнения в том, что он своего добился – погубил меня.       - Я просто в этом уверен, Андрей. Уверен - и все. Так понятно?       - Вполне, - пожал плечами мой бывший любовник и неторопливо встал. – Ну, что пойдем? Или тебе нужно еще собраться?       Я с тоской огляделся по сторонам. Каждая вещь в этом доме хранила на себе отпечаток Германа и словно дышала им. Я снова почувствовал, как мое сердце вот-вот разорвется. Я подхватил в одну руку укоризненного медведика, в другую упирающуюся Бля и решительно направился к двери.       - Пойдем, Андрей. Все, что мне нужно, я взял.       Мы ехали. Молча. Я понятия не имел, куда он меня везет, а спрашивать не было ни сил, ни желания. У меня вообще ни на что не было сил. Даже дышать я мог с трудом – меня как будто бы выпили.       Он остановил машину в спальном районе возле какой-то довольно обшарпанной высотки.       - Этаж самый последний, квартира 88, - не поворачивая головы, Васнецов бросил ключи мне на колени. – Здесь жила моя мать, год назад ее не стало. Там все, как было при ней. Я ничего не трогал. Только за порядком следи по возможности.       Я обалдело посмотрел на него – у меня даже глаза открылись – такие широкие жесты были вовсе не в характере моего бывшего любовника.       Однако это было еще не все.       - Я по утрам буду за тобой заезжать, в университете нам лучше появляться вместе. И отвозить тебя буду обратно, вот сюда вот. Ты же хочешь, чтобы все думали, что мы вместе? Тогда это идеальный вариант. Но ты уж тоже будь добр, поддерживай иллюзию. Пусть все в универе знают, что ты ко мне вернулся и что мы снова вместе.       Ах, вот оно что!.. Я с едва заметной иронией смотрю на него. Ну, да, ну, да, вы же всегда были дико тщеславны и самолюбивы, господин философ. И для вас вернуть в свои объятия самого красивого парня в универе есть дело чести и вопрос самоуважения. Пусть даже вернуть фиктивно.       - Конечно, Андрей, даже не сомневайся! Сделка есть сделка.       Я поднялся в пустую, темную, пропахшую нафталином квартиру, прямо у порога опустился на пол и тихо завыл.       Мое заключение в аду началось, и я сам, своими руками отрезал себе все пути к свету.       ГЕРМАН.       Я прилетел в большой город уже спокойный, как покойник, но на даче, где обитал мой любимый, и куда меня спешно доставил шофер крестной, его уже не было… В гостиной в одном из кресел, где мы так любили пить кофе с коньяком после горячего секса, сидел растерянный парень, который оказался сыном владельцев дачи. Вениамин, так он представился, и ревниво окинул меня взглядом. Я не стал уточнять степень нашего с Сашей знакомства. Просто сказал, что вместе учимся, и поинтересовался, а где, собственно, его постоялец. Но он не знал…. Удивительно, но почти все вещи, которые с такой тщательностью ему подобрала тете Оля, остались. Не было лишь ноута, каких-то мелочей и, конечно же, Бля…Боже, родной, что же ты наделал??? Почему вдруг?? Эта твоя дебильная отмазка яйца выеденного не стоит…       Сессия прошла как в тумане. Универ находился в блаженном неведении, что изрядно сохранило мне нервную систему. Сашу я поймать просто не мог – он как-то неуловимо появлялся и исчезал. Васнецов, же ходил, гордо вскинув голову и, возможно, выглядел бы победителем, если бы не мрачно-угрюмое выражение его глаз. Что-то не чисто в этом королевстве…       Каникулы я провел, тщетно пытаясь выяснить, что же произошло. Никто ничего не знал. Его труппа, и даже Наташа, с которой он иногда делился своими идеями и замыслами, находились в полном неведении. Ну, по крайней мере, очередной спектакль все же намечался, а это уже не мало…       Мне пришлось открыться Наташе. Что мы расстались. Точнее, Саша меня бросил. Нахмурив тонкие брови, она внезапно выдала:       - Это нереально, Герман… И причина – смехотворна. Саша НИКОГДА не боялся трудностей. И то, что ты не гей, лишь подстегнуло бы его, но не оттолкнуло. Тем более что его чувства к тебе были вполне очевидны. Он любит тебя…       - Но, может, как раз поэтому, - выдохнул я, надеясь и боясь, что она вот так вот возьмет – и развеет мои сомнения.       Но она их не развеяла, а лишь укрепила.       - Нет, - Наташа даже головой покачала, - Он Нарцисс, Герман. С большой буквы Нарцисс. Как бы он тебя не любил, он не забудет этого, и не отступится. Вот только…       Она задумчиво уставилась в окно, крутя пальцами прядь длинных волос.       - Знаешь, - она вдруг резко повернулась ко мне, - он мог бы тебя бросить лишь в одном случае. Если ТЕБЕ угрожает смертельная опасность из-за встреч с ним…       Да, Наташа – натура творческая и легковозбудимая… И это выглядит бредом, но….       Холодные глаза живого мертвеца… Жадные взгляды, направленные на моего любимого со всех сторон в зале… И леденящий блеск огромного бриллианта на злополучном браслете…       Что же ты мне не рассказываешь, родной??? Зачем?....       АЛЕКС.       С этого дня я больше не принадлежал этой жизни, я выпал из нее. Я словно скользил где-то над нею, не соприкасаясь и порой даже не замечая ее. Универ снова гудел, словно улей, бурно обсуждая мое возвращение к Васнецову. Тот ходил гоголем, гордо вскинув голову. Я ничего не подтверждал, но и не отрицал, я вообще избегал всяческого общения. Однако все видели, как господин философ привозит меня утром к главному входу и как оттуда же забирает меня вечером. И вопросы отпали сами собой.       Германа я практически не видел, я старательно избегал любых пересечений с юристами, а, несколько раз случайно уловив в коридоре знакомый золотистый взгляд, бежал так быстро, что едва не покатился с лестницы. Мое сердце кровоточило, хотелось просто-напросто разорвать себе грудь и вырвать его с мясом.       Через неделю моя труппа, не выдержав моего равнодушного отчуждения, прислала для переговоров Наташу.       - Алекс, что случилось? – с места в карьер начала она. - Ребята волнуются.       - Плевать на ребят, - я был предельно краток и лаконичен. – На все плевать.       Она нахмурилась и внимательно окинула глазами мою напряженную, как натянутая струна, фигуру.       - Ты болен? Саша, неужели ты…       - Я умираю, милая. У меня СПИД.       Она ахнула и прикрыла рот дрожащей ладошкой.       - Ты уверен?       Я кивнул. Признаки появились уже к концу месяца - кашель, боль в груди, ночные температуры и сыпь во рту. Я был вымотан морально и физически и меня сейчас меньше всего на свете интересовали проблемы моей труппы.       Время шло, с каждым днем мне становилось все хуже. Для себе я решил сразу, что лечиться не буду. Зачем и ради чего? Продлевать агонию? Нет уж. Увольте. Особенно плохо было по ночам – плюс к жару и изматывающему кашлю меня терзало чувство дикого одиночества. Я уснуть мог только под утро, крепко прижав к себе медведика. Его теплое плюшевое тельце согревало и успокаивало меня. И от него невероятно, до головокружения пахло Германом.       ГЕРМАН.       Начало семестра ознаменовалось просто потрясающей новостью для универа: Зорин бросил Буланова и вернулся к Васнецову!... Ура, товарищи!...       Все же говорили этому выскочке, что так и будет? Все!! Так возрадуемся, что ВСЕ оказались правы, а этот идиот – нет!       Ну, примерно так…       Я, возможно, захлебнулся бы в злорадно-сочувствующих взглядах, если бы реально замечал их. Но меня сейчас волновало совсем другое. По обострившейся с момента начала наших отношений связи, я просто чувствовал, в каком аду сейчас пребывает мой любимый.. Внутри все пекло и горело в агонии… Боже, родной… Ну почему ты такой упрямый??? Неужели забыл? Я чувствую тебя…       С Наташей мы договорились так: я НИКАК не достаю и не преследую Сашу – пища для сплетен не нужна, привлекать к себе лишнее внимание не стоит. Наташа же по возможности разузнает, где же Зорин сейчас обитает…Мне был НУЖЕН его адрес. Что бы ни случилось, я все равно должен быть рядом. Хотя бы издали.       И мне нужна информация. И начал я с Васнецова. Мне не составило большого труда узнать его адрес: тупо попросил его у крестной. Она, позвякав минут тридцать, выложила мне на стол бумажку с нужной инфой. После лекций, я отправился туда, и первое, что увидел – двух милых бабулек, стоящих перед подъездом философа…Фраза о безобразиях, которые творят владельцы машин, ставящих их под подъездами, положила начало потоку нужного и ненужного. Но кое-что я выяснил: ОЧЕНЬ красивый парень с рыженькой собачкой не появлялся с осени… Правда одна вспомнила, что он вроде появлялся не так давно, после Нового года, но пробыл не долго, и ушел с баулами….Ага!...       Наташа рассказывала мне все, что касается Саши. И первое, что она отметила: он болен. Я встревожился… Любимый практически никогда не болел... Обычными болезнями. У него было редкое заболевание крови – аллергия на любую кровь, которую ему могли бы влить. Сколько бы он не потерял крови, переливание невозможно… Он бы тут же умер. Потому любая кровопотеря влекла анемию. Гемоглобин и так у него был довольно низким. Но может у него простой грипп?? Наташа сказала, что он кашлял… Воспаление легких? Мой разум выдавал всевозможные ужасные картинки…       Издали я замечал, как он словно становился прозрачным... Худеет... Его красота становиться словно хрустальной... и мне реально становиться страшно: что же происходит??       Тем не менее, каждый день он уезжает из универа вместе с Васнецовым… Но не живет у него. Что же происходит????       Лекции по философии теперь вызывают у всех студентов невероятный ажиотаж: все ждут, когда же мы с Васнецовым схлестнемся, но дни идут, а стычки так и не происходит. Мы крайне корректны по отношению друг к другу: Васнецов скользит пустым взглядом по мне, а я отвечаю ему тем же.       Однако мои нервы еле выдерживают – Саше хуже с каждым днем, зато Васнецов, кажется, словно сил набирается. Еще немного, и я решу, что он пьет у него кровь… Но, как оказалось, первыми нервы все же не выдержали у Васнецова.       В тот день в середине февраля, он задержал меня после лекции, и, по обычаю, дождавшись, когда аудиторию покинет последний студент, начал своим равнодушно-надменным голосом:       - Я смотрю, Буланов, ты достаточно спокойно отпустил Зорина… Не такие уж и глубокие чувства, как выяснилось…       Он сделал паузу, в надежде, что я вступлю в полемику. Я молчал. Его нападки меня не трогали. Равно как и его мнение обо мне.       - А ведь тебя ВСЕ предупреждали, что его привязанность долго не держится. Рано или поздно ты бы пополнил ряды брошенных. Так что могу тебе сказать, что он получил по заслугам…       Что?? Что он сказал?? Я отмер и навис над сидящим за столом Васнецовым.       - Что Вы сказали?? Это потому он болеет? Что Вы сделали с ним??       Васнецов словно и не слышал меня: откинувшись на спинку стула, он торжествующе разглядывая меня прищуренными ледяными глазами.       - Болеет? Не заметил... А вот что он получил – безусловно…Не дергайся, Буланов.. А то и ты получишь то, что заслужил. В конце концов, именно ты стал тем, кто помог получить Зорина так просто. Интересно, - и его глаза оказались прямо напротив моих, почти вплотную, - каково быть тем, из-за кого твоего любовника поимела толпа ублюдков?       Почему я ему так безоговорочно поверил? Потому что подспудно такая мысль сидела в моем подсознании? Похожая... Но все же НЕ ТАКАЯ…Мне показалось, что весь воздух из меня выкачали. Не осталось ни жизни, ни сердца, ни дыхания. Только душа где-то трепыхалась на грани полной потери рассудка…И именно в нее я вцепился всем своим существом.. В нее, в свою Любовь, которую мне предстояло отстоять, как выясняется… Именно отстоять.       Я не понял, как вышел из кабинета Васнецова. Я и не помнил, что там было, но костяшки на кулаках были безбожно ободраны. Да даже если убил – мне было все равно. Боль внутри меня настолько развернулась, что я не мог вдохнуть и от этого невыносимо пекло в груди. Мне было не до лекций, ни до чего. Я тупо шел домой. Уже на выходе из универа меня догнала Наташа. И что-то вроде говорила. Но я ничего не слышал. Она видно поняла, схватила меня за руку и шариковой ручкой написала на внешней стороне ладони какие – то слова.       - Это важно, Герман…       Как из тумана… Важно? Да что вообще ВАЖНО в этом мире?? Почему все считают, что есть что-то важнее Любви?? Важнее раздавленной души? Я не о своей душе сейчас так переживал. Моя-то почти в порядке… Ну не дышу.. А дыхание – важно? Моя душа билась в агонии, потому что я понимал, что твориться с ним… И дело не в ублюдках...дело во мне? Он разлюбил меня после этого?? Я стал противен? Слишком цена высока? Я – НЕ НУЖЕН?? Наташа что-то говорила о том, что он мог бросить меня, только если угрожали… Но почему он тогда не захотел встретиться? Точнее... ладно... я тоже его не искал. Но он буквально сбежал с дачи. Я и перехватить не успел. Это же в какой спешке он уходил?? Я шел и шел… И на светофоры не смотрел. И из метро вышел скорее по моторной памяти... Мой мозг устало гудел, как старый процессор от перегрева…       Уже перед самым подъездом мне пришла мысль, что он мог не захотеть меня видеть после того, что сделали с ним, так как он считает, что Я могу его разлюбить… От этого меня просто согнуло прямо на ступеньках. Боль была словно яркая вспышка: четко, словно лезвие, она вошла в сердце по самую рукоять…Почему в фильмах люди так легко теряют сознание? Почему у меня не получается? Боль терзала меня... Хотелось заорать, но я мог только сдавленно мычать.. Господиииии……..Во истину, можно пережить боль физическую.. Но как пережить боль душевную???       В квартиру я ввалился, как зомби из фильмов ужасов… Примерно так же я оценивал и все вокруг себя: меня вели, раздевали, что-то говорили, что-то дали выпить – и постель. И – темнота…       …Как странно, но я проснулся в своей комнате у родителей. За окном – то ли раннее утро, то ли просто пасмурный день. Солнца нет, но зелень за окном подсказала, что я все-таки вижу сон. Не более. И я сажусь и терпеливо жду – сейчас что-то произойдет. На мне пижама, но это не смущает: во сне в чем я только не щеголял… Я знаю, что сейчас, кроме меня, никого нет. Даже птицы не поют. Я жду.       И тут в комнату вбегает … БЛЯ?? Хватает меня за штанину и тащит к выходу. Ну что ж... Посмотрим. Иду за ней. Спускаюсь с нашего пятого этажа и рыжая собачка, весело помахивая хвостиком, ведет меня со двора куда-то за дом. Везде пусто и тихо. Нереальный неподвижный пасмурный день. Я не успеваю сделать шаг, который бы повел меня по дороге к соседнему дому, как совершенно внезапно, словно кирпич на голову, все вокруг заливает свет ярчайшего полуденного солнца…       Листья на деревьях и трава начинают нежно шелестеть под порывами легкого ветра, птицы – щебетать…Но меня это не волнует. Меня волнует молодой мужчина, что сейчас стоит, повернувшись ко мне спиной… На нем одета странная одежда: длинная приталенная туника, а волосы чуть ниже плеч, но я знаю, кто это… В руках у него острый меч – солнце переливается и искрит на лезвии, и этим мечом, он словно играючи, небрежно похлопывает себя по голенищу высокого сапога…       Он словно ждет кого-то... Да почему – кого-то? Он ждет меня…       Миг – и он разворачивается ко мне. И улыбается… Так светло и радостно, что у меня сердце, словно и не было дикой боли, начинает весело кувыркаться в груди…Любимый мой… Он подходит и целует. А я… Словно деревянный, даже пошевелиться не могу. Только чувствую, как слезы текут по щекам. Родной. Он говорит что-то? Я не слышу...Берет под руку – и снова ведет к моему дому. Зачем? Я слегка упираюсь, не понимая, но он поворачивает ко мне лицо – оно встревоженное.       - Родной... Тебе сейчас безопаснее всего быть дома… Погоди, еще придет время.       Время? На что? Но я послушно иду за ним, радуясь его прикосновениям. Пусть как угодно, только вместе…       Мы заходим в подъезд и поднимаемся ко мне домой. Подъем кажется бесконечным… Да на каком этаже я живу?? На сотом?? Не успеваю додумать, как из квартир на каком-то очередном этаже вываливают люди в черных одеждах и масках, и на какое-то время меня охватывает ужас, что у них нет лиц, - и набрасываются на нас. Но я безоружен и почему-то сражаться н могу, и бой ведет только мой любимый…       Это дикий, запредельный бой. Он, кажется, всюду – и враги падают, один за одним, но их все больше и больше... Мы бы и вырвались, но сзади меня вдруг обхватывают черные руки еще каких-то тварей, и он отвлекается на меня... И тут же несколько черных мечей пронзают его тело… НЕТ!НЕТНЕТНЕТ!!!!! Это настолько нереально и больно!! НЕТ!! ЗАЧЕМ?? Что происходит?? Меня тащат, отволакивают от него, но я слышу его слова:       - Прости, но мы не встретимся в этой жизни… Прощай, Свет Зари…       … Я видно кричал и наяву, так как просыпаюсь в постели в квартире крестной, и она яростно трясет меня за плечи:       - Проснись!!! Герман! Проснись же!! Проснись!       Я не могу и пошевелиться. В груди пусто… Я умираю… Зачем жить? Мне больно…       - Герочка, мальчик, - шепчет тетя Оля, - что с тобой?       Со мной? Да так… Все самое страшное я уже увидел. Вот только надо убедиться, что ОН жив. Только пусть ОН ЖИВЕТ!!!       Я поднял руки, чтобы освободиться от ее хватки, но сил нет – руки лишь скользят. Но, слава Богу, крестная поняла и отпустила меня – и помогла подняться. Что я не сделал ЕЩЕ? Я сел за стол, и в полной темноте что-то пишу. Левая рука нащупывает кнопки ноута, экран осветил мою писанину. Это стихи. И не долго думая, я отправляю ему их на ящик… Пока письмо отправлялось, я вдруг понял, что написала мне Наташа на руке… Это адрес... ЕГО адрес.       - Тетя Оля, Вы отвезете меня к Саше?       АЛЕКС.       Прошел январь. Я как всегда, безукоризненно сдал сессию. Но мне было все равно - я все делал по инерции. Ивана я больше не видел. Только единственный раз мне померещился из окна проезжающего авто его прищуренный рысий взгляд. Ждал ли он, по его словам, что я приползу к нему на коленях? Или же благополучно меня забыл, найдя себе новую игрушку?.. Уж я-то на свой счет не обольщался.       Ближе к середине февраля меня охватила тупая не проходящая тоска, такая, что временами мне больно было дышать… По ночам я просыпался, жадно хватая ртом воздух. А, когда понял, что через несколько дней наступит один из самых моих любимых праздников – День влюбленных, я отчетливо понял и другую важную вещь. Я не хочу, не желаю проводить ЭТОТ день в одиночестве. И я вообще не желаю больше проводить НИ ОДИН день в этом мире. Я хочу уйти. Мне незачем жить. Мне не для кого и не за что бороться.       Ну, что ж… Опыт самоубийства у меня уже, как не странно был. Пять лет назад, когда меня пытались принудить делать то, что я не хотел, я резал себе вены. Правда - неудачно. Ну, что ж. надеюсь, что в этот раз все получится. Опасные бритвы у меня, к счастью, были.       Я все приготовил, набрал ванну, и некоторое время просто тупо сидел, уставившись в экран компьютера. Что я там хотел увидеть?.. загадка для меня самого. Возможно, просто собирался с духом.       Было около полуночи… Неожиданно значок моей почты вспыхнул красным огоньком. Я машинально раскрыл письмо. Господи… у меня просто перехватило дух. Это были стихи – настолько пронзительные и безыскусные, что у меня слезы стали в горле. Стихи от Германа. Это было еще тем удивительнее, что он еще ни разу в жизни, по его словам, не писал стихов. А здесь… Раскрыв глаза, я смотрел на экран, вчитываясь, вглядываясь в каждое слово. Черт, или у меня разыгралось воображение, или он каким-то чудом понял, почувствовал, что со мной сейчас происходит. ОН ПРОСИЛ МЕНЯ НЕ УХОДИТЬ!..       Мне хочется сказать тебе: «Постой!       Не уходи во мрак свой души…       Уйти всегда успеешь! Только не простой       Удел твой в жизни… Так что – не спеши!»       Мне хочется сказать тебе: «Поверь!       В себя поверь, в мечту свою, друг мой!       Поверь в любовь – откроется та дверь,       Где счастье ждет, и радость, и покой»…       Мне хочется сказать: «Не торопись!       Не стоит жизнь, как бурю представлять…       За тучами, дождями – неба высь!       А в небе - будет радуга сиять!»       Мне хочется за руку тебя взять…       Прижать к груди… Ты чувствуешь тепло?       Прими его! Ведь мне не жаль отдать       Его тому, кого морозит зло….       Бозе, не заставляй мня… Матка светя, помози мня!..       ГЕРМАН.       Мы едем сквозь ночь. Но меня словно и нет в машине… Я уже там, где меня ждет мой любимый... Мой Ангел. Моя жизнь. Он жив – я жив… Его нет – и меня не будет. Зачем? Я ничего не вижу дальше без него…       Высоченная монолитная этажка.. Я выскакиваю из машины...откуда только силы берутся? … и несусь к железным дверям… На мое счастье, из двери выходит мужик с собакой на поводке – здоровым кавказцем, и я влетаю в подъезд… Времени глянуть, следует ли за мной крестная, нет… Я ЧУВСТВУЮ, что время идет на минуты.. А то и на секунды…       Лифт ползет откуда-то сверху, останавливаясь чуть ли не на каждом этаже – и я не выдерживаю и несусь по лестнице вверх. Почему же мне так тревожно? Но эти мысли скачут в голове, а времени все меньше и меньше. Он живет на 17-м, и я влетаю на его этаж, взмыленный и дрожащий от ужаса в рекордные сроки. Его дверь – справа по коридору. Естественно закрыта, а за ней – тишина. А где же Бля?? И я, сначала неуверенно, а потом все сильнее и сильнее, начинаю лупить в деревянную лакированную дверь. Открой же, открой мне!!! Бля заходится таким неистовым лаем, что начинают шебуршиться люди за другими дверями, но мне плевать... Открой, Саша!! ОТКРОЙ!!       Дверь распахивается так стремительно, что я буквально впадаю в нее, попадая в его объятия…И тут же обхватываю руками, судорожно шаря по всему телу: ты ничего не успел с собой сделать?? Нет?? Разум понимает, что, сделай он с собой хоть что-то, он бы тут не стоял с таким странным лицом… Да, выражение странное. Как будто он пытается не поверить в то, что видит, но реальность его сурово обманула. Ну, да, это я, зачем так удивляться?… Ждал кого-то другого? Наконец, я отлипаю от него и приваливаюсь к стене. Мы смотрим друг на друга… Просто смотрим…Он явно болен, это не только видно. Это я почувствовал, только что, прикасаясь – температура зашкаливает, на его теле блины можно жарить. Волосы грязные и небрежно свернуты в какой-то хвост. Глаза лихорадочно блестят, а губы… Боже!.. Его мягкие, нежные губы… Обветренные, искусанные, все в ранках и язвочках... Что же ты творишь, родной? ЗАЧЕМ ты так с собой и со мной?       Говорить мы начинаем разом:       - Я тебя не звал...       - Можешь не стараться, я никуда не уйду…       Выпаливаем – и смотрим друг на друга. Он морщиться и все же жестом предлагает зайти. И я перевожу дыхание…       Прохожу в комнату. Беспорядок, как и всегда: везде бумаги, бумаги, бумаги… Исписаны жутким неразборчивым почерком. А возле погребенного компа – стопочка аккуратных листов и куча скомканных…Что-то пишешь? А на диване он – медведик... Которого я подарил ему на Новый год.. В груди уже знакомо стиснула челюсти боль. Но мне хорошо… Ты помнишь меня. Все равно любишь и помнишь? Как же мне это понять?       Саша прислоняется спиной к стене и скрещивает на груди руки.       - Ну? Зачем пришел? – голос ровный, безжизненный. Глаза смотрят в противоположную стену, не на меня. Таак, мне предстоит бой, и я невольно подбираюсь.       С чего начать? С требований объяснений? Меня выставят вон. С уличения во лжи? Даже слушать не станет…С расспросов о том случае?? Я что – идиот? Вроде нет… Тогда с чего??? А времени все меньше и меньше… В конце концов, надо что-то делать. И я делаю.       Подхожу к дивану, сдвигаю весь беспорядок в сторону и усаживаюсь, закинув нога за ногу. И для верности стискиваю медведика в объятиях.       - Может, кофе сделаешь? – примиряюще улыбаюсь. Но с намеком: не принесешь кофе – вообще здесь жить останусь…       Он какое-то время смотрит на меня прищуренными злыми глазами, стараясь выжить меня из моего гнезда. Но нет. Меня этим не проймешь – упорно вздергиваю подбородок: давай-давай. А драться со мной бесполезно – скручу в два счета…Что-то прошипев по-польски выскакивает из комнаты, едва не плюнув. А я, прислушиваясь к грохоту на кухне, быстренько подрываюсь, усаживаю мишку на груду вещей, сдергиваю куртку и мельком ныряю взглядом в комп... Ага!! Ты в личке, и там мое стихотворение… О! Я ТАКОЕ написал?? Ну, надо же… Ладно... Он его читал, так? Значит все-таки в ящик заходил... Понятно, что не ради меня, но стихотворение я отправил… приблизительно часа полтора назад, а оно еще открыто… Что это мне дает? А фиг его знает… Быстро падаю на место и делаю безмятежный вид. Внутри грохочет сердце – да тише ты…. Всю мою безмятежность гробишь…       Саша входит в комнату с таким видом, с каким, наверное, Александр Невский встречал рыцарей на Чудском озере… Но я старательно делаю вид, что я гость желанный, а не тот, что хуже татарина, и принимаю чашку, до последнего сомневаясь, что содержимое не полетит мне в лицо.       Саша садится на стул. У него нет кофе, и смотрит куда-то в пол. Ждет, что я уйду? Ну почему же так больно?       - Ну, - он прерывается это молчание, - чего ты хотел, Герман? Говори – и уходи… Я занят.       И я цепляюсь…       - Занят? Чем же? Записку предсмертную пишешь? – мой голос звенит. От отчаяния, горечи, любви, злости… Что же ты делаешь, родной??       А он вздрагивает как от удара и поднимает голову... Ну, наконец, хоть какой-то блеск... Пусть и от злости. Хотя нет. Это не злость. Отчаяние??       - А почему нет? Я болен. И это неизлечимо, Герман. Поэтому… иди домой. Прошу. Если ты меня еще любишь…       Что он сказал??? БОЛЕН НЕИЗЛЕЧИМО?? У него рак? Чума? ЧТО?? И почему я должен уйти? Тогда точно чума… Мои мысли скачут в черепной коробке как резиновые шарики...       - И.. ЧЕМ ты болен? – задаю дурацкий вопрос, потому что, если честно, мне плевать – чем. Главное, что он вот тут сидит. Передо мной. ЖИВОЙ.       - У меня ВИЧ…       ВИЧ?? Это что?? Я напрягаю свой взбесившийся мозг, и тот выдает: да, вещь неизлечимая, но с ней живут… И долго так живут… И счастливо порой. Я не понимаю. Искренне. Но он серьезен. Я уйду – он убьет себя. Что ж…       - Да ладно, - я вжимаюсь в диван сильнее, - не стесняйся. Убивайся. Да и мне тетю Олю подставлять не придется…Тоже здесь буду…       На его недоуменный взгляд поясняю:       - Умрешь – я тоже жить не буду… Так что – не стесняйся. Иди. Что ты там делать собрался? Только если травиться будешь, погоди – я тоже таблеток побольше куплю пойду. Подождешь? Или ключи дай… Что бы я под твоей дверью это не глотал, а то не дай Бог скорую вызовут – и откачают….       Я говорю это спокойно, словно мы ведем обычную свою беседу перед камином после любви. Но это не игра и не блеф. Я уже видел, как он умирает. Пусть во сне, но видел. И теперь знаю, чего в этой жизни боюсь даже больше собственной смерти или смерти кого-то еще. Поэтому я спокоен.       - Ты ИДИОТ??? – шипит пыхатый пан, - Что ты тут болтаешь? Ты меня слышал вообще?? Я заражен. И УМИРАЮ, не ясно?? У меня... все симптомы... И…       Его внезапно скручивает приступ жуткого кашля, и он сгибается едва ли не пополам, пытаясь откашляться…Чуткая Бля тут же подбегает к нему и, опершись на его колени, заглядывает ему в глаза. Так, беседа откладывается. Молча убираю все с дивана, достаю подушки, словно знаю, где тут и что, плед, иду на кухню, и словно заученно, завариваю чай. Голова отключилась – слава Богу, включился автопилот.       Возвращаюсь - он полулежит на диване, под головой подушки, сверху накинут плед…Рядом примостился медведик… Рыжая подружка свернулась клубком возле дивана. Ну, так лучше, если честно… Теперь он – на диване, а я – на стуле. Ну да, мы же универсалы…       - Саша, я так полагаю, что ты считаешь, что твоя жизнь закончена? – я говорю тихо, спокойно. Почти и не слышу себя из-за шума крови в ушах…       - Да.       Ну что ж, коротко и понятно.       - И тебе ничего не интересно, так? Ничего тебя не держит, ни о чем жалеть не будешь, так?       - Да…       А вот это согласие ему дается с трудом…Что ж, не все потеряно. Когда-то я настолько неплохо увлекался астрологией, что даже давал советы друзьям, как подкатить к той или иной девице, зная ее знак зодиака. Саша – Близнец.. А КАК заинтересовать Близнеца? Да еще когда он считает, что его жизнь кончена, и смысла в ней нет?? Когда он настолько ненавидит своего любовника, что даже с чувствами его не считается? Да и за что такого любить по большому счету?... Господи Боже…ТАК!! Не раскисать! Итак.. Близнец… Перед глазами стала картинка: Близнец – ребенок стоит и заинтересовано смотрит, как какой-то извращенец, не иначе, машет ему кульком с непонятным содержимым из-за угла, а ребенок представляет, что бы могло лежать в этом кульке….Именно! Близнеца надо чем-то поманить… ЗАГАДОЧНЫМ!       Набираю воздуха в грудь и начинаю…       - Я предлагаю тебе сделку, Саша…       Он посмотрел на меня так, как будто усомнился в том, что я – человек. Скорее всего – розовый слон с радужными крыльями…       - Ты помнишь лишь одну жизнь, где мы встретились… А я помню другие. И я тебя…проведу по ним. Ты вспомнишь все. И те, где ты…       …что бы такое сказать?...       - ..мог практически ВСЕ! И я думаю, что эти… силы в тебе еще есть…       Нет, на ТАКОЙ эффект я даже не рассчитывал: глаза моего любимого стали на пол лица. Он взволнованно облизал губы. С минуту он словно обдумывал то, что я сказал, а потом недоверчиво щурится:       - А почему ты не хочешь мне это сказать сейчас? Может, я захочу эти силы применить, как знать? Переверну небо и землю? Вылечусь на худой конец? – его голос звучал издевательски. Он не поверил мне, это понятно.       - Нет, - я даже головой помотал, - сейчас нельзя. Иначе бы ты и сам все вспомнил. Значит, ты что-то делаешь не так. Так что это невозможно – должно пройти время! Но, - я делаю паузу, - если тебе не интересно, и ты торопишься на тот свет – не буду задерживать.       Затаиваю дыхание и жду. И, естественно, дожидаюсь… Он фыркает и устало цедит сквозь зубы:       - Если это все – выкатывайся отсюда, Буланов.       Что ж… Последний козырь… Я поднимаюсь и иду к дверям. По пути захватываю свою куртку и накидываю на себя. Руки дико дрожат, дебильные слезы подкатывают к горлу, и я бросаю последний взгляд на него…Он отвернулся, я не вижу его лица. И мне так больно, но... А вдруг??       - Ну, если тебе не интересна жизнь, где ты называл меня Свет Зари…       Я дохожу уже до входной двери, когда слышу позади тихий голос:       - Какие условия? Помимо того, что я... ничего с собой не делаю? У тебя, я уверен, будут еще условия? Так?       Еле перевожу дыхание. Я, оказывается, и не дышал все это время. В груди аж печет. Но надо все выдержать до конца.       - Да, условия есть. Но, раз уж мы с тобой на равных, ты можешь выдвинуть и свои встречные условия…       Он хмыкает, и я слышу, как прошлепали босые ноги обратно к дивану. Скидываю куртку на невесть откуда взявшийся в прихожей стул, и снова иду в комнату. Падаю на свое место, и мы уже спокойнее и веселее рассматриваем друг друга. Точнее, ОН рассматривает, а я пытаюсь тихонечко отдышаться. Его глаза уже не выглядят мертвыми, они снова блестят…. Пусть и не так, как в наши счастливые времена… Ничего, родной, эти времена вернуться. Я ВСЕ для этого сделаю…       - Ладно…Давай свои условия,- его голос сейчас совсем обычный, словно и не было этого дикого приступа кашля и нашего странного разговора.       Я обдумываю тщательно – он натура, может, и творческая, но ЭТИ условия он запомнит, как тексты своих спектаклей – зубами не выдерешь…       - Ты лечишься, - осторожно начинаю я, и, прекрасно зная, как он ненавидит больницы, тут же примиряюще вскидываю ладони, - хотя бы дома, но основательно. Я не знаю, что у тебя там за ВИЧ, но легкие лечить надо…       Он настороженно кивает, принимая это мое условие и ждет следующего, потихоньку отхлебывая горячий чай из чашки, что я принес, и не сводя с меня глаз.       - Ты позволяешь мне за тобой присматривать и помогать, – выдыхаю я последнее свое условие, и обреченно ловлю в его взгляде какое-то отвращение.       Боже милостивый, неужели я ему настолько противен, что даже рядом быть не разрешит?? Опускаю ресницы, не надо на меня смотреть ТАК…И жду – я не отступлюсь от этого своего условия. Ничего, потерпит. И я потерплю. Но кто-то должен быть рядом… Хотя бы и ненавистный тебе человек. А он молчит. И боль, к которой я так привык, и которая немножко разомкнула свои зубы с момента, когда я ввалился в эту квартиру, снова начала смыкать свои челюсти…       - Ты не вмешиваешься в мои дела, - начинает он глухо, глядя в чашку, словно на дне ответы какие-то ищет, - я сам определяю, как я лечусь и где. И сам определяю, на каких условиях ты будешь за мной…присматривать и помогать. Надеюсь это понятно?       Да куда уж понятней – он практически к нулю сводит ОБА мои условия. Ладно… Поживем – увидим. Зато согласился, что я БУДУ помогать и быть рядом, и то хорошо…       - И никакого секса, - буднично добавляет он.       А я вздрагиваю…Боже, все ясно. Все и так ясно… Ладно….Ладно… Пусть… В конце концов, ничего нового я не узнал, так? Он меня ненавидит. Ладно… Нормально все…Главное, что я смогу быть рядом. ЭТО – главное. Ничего… Переживу…       Я киваю, принимая условия. И его взгляд словно тухнет. Да что не так-то?? Ну, до чего же ты все-таки непредсказуем, родной! Ты думал, я тут полемику разведу? Или чего ты ждал? Буду в ногах валяться? Торговаться? Я не понимаю…       Тяжелое молчание разрывает сигнал вызова моего смарта. Тетя Оля.       - Милый, мне ехать надо, у меня сегодня показ. Не скучай там, увидимся дома, - выпаливает она, и отключается….       Дела-а-а… И на чем я обратно поеду?? Метро еще не открылось... Сколько сейчас? Полчетвертого утра…Растеряно обвожу взглядом комнату, словно ищу сочувствия – меня тут точно не оставят, и начинаю собираться… Придется брать такси. Где там деньги? Блин... Не хочется тратить из своих карманных, их и так мало, но…       - Куда собрался? – голос Саши выдергивает меня из моих мрачных раздумий, - Сбегаешь, Буланов? Условия чересчур тяжелы? Ну, извини… А если не очень тяжело, так тут диван широкий. Если его разложить, конечно. Вот и проверим твою готовность условия соблюсти…       И пошло так, прямо как в первую нашу встречу, облизывает свои губы…       Какая-то рациональная часть моего мозга, далекая от любви, которой в последнее время особо воли не давали, очень серьезно спросила меня: а не придушить ли его? Человек умереть хочет... Ладно, сейчас не очень хочет, но это мелочи же, так? И совместить полезное с приятным!!       Героически задавливаю эту самоубийственную для себя мысль и вздыхаю: ничего я ему не сделаю…Увы…       Расположившись на своей половине разложенного дивана, и налюбовавшись на спину своего любимого вдоволь, я вдруг улыбаюсь: какая-то светлая и тихая радость наполняет мою душу. Тело расслабляется, наконец, и позволяет мне отдохнуть в кои-то веки. Чего-то не хватает, и у меня нет ни сил, ни желания анализировать свое состояние. Мне хорошо – и ладно. И уже засыпая, я вдруг вспоминаю: а завтра 14 февраля… Дебильный праздник... Но его любимые ландыши… или хотя бы фиалки... нужно хоть из-под земли достать…       Любимый Господи, спасибо Тебе…       АЛЕКС.       Так-не так, так-не так… Старенькие часы, не торопясь, отсчитывают на стене минуты… Вечность тихонько струится в окно вместе с лунным светом…       Светом?..       То, что он предложил мне – чистой воды сумасшествие. И то, что я на это согласился - чистой воды безумие. Однако он предложил, и я согласился. Свет Зари, блин… а я тогда кто?.. Сумеречный барон? Однако что-то там, в глубине души, судорожно и исступленно орало «да», мой пульс как-то странно всколыхнулся и сделал кульбит в ответ на слова Германа.. А, может, все и правильно? Именно так, как и должно быть?       Мы лежим на широченной старой тахте, по разные ее стороны, и между нами только что меча не хватает. Хи…… донельзя комичная ситуация со стороны, и в глубине души – страшная. Ах, Герман, Герман, мой же ты свет… Я спиной чувствую на себе его теплый золотистый взгляд, который, словно ладони, скользит по моей коже. Ух… истома тут же разливается по телу, горячими искрами вспыхивая в паху… Э, нет, так дело не пойдет, родной... Я до подбородка натягиваю на себя плед и вжимаюсь лицом в теплый бочок плюшевого мишки.       Я люблю тебя, родной. Я все еще слишком тебя люблю для того, чтобы вот так вот запросто тебя покинуть… Я не могу причинить тебе ТАКУЮ боль, как не могу изнасиловать собственное сердце... Наверное, это и есть основная причина, по которой я сегодня сказал «да».