Falling Inside The Black

Я по-прежнему тебя люблю, но абсолютно тебе не верю. У тебя глаза человека, который сорвался с крыши, но всё ещё обманывает себя, что стоит на карнизе. Дмитрий Емец, Мефодий Буслаев «Стеклянный страж»

Когда Сириус открыл глаза, о минувшей ночи напоминала лишь примятая подушка слева от него. Всё случившееся могло показаться ему дурным, безумным сном, если бы он не ощущал ещё вкуса поцелуев Беллатрисы на своих губах, если бы наслаждение не оставило тёплый бархатистый осадок на его сердце. По правде сказать, Сириус предпочёл бы, чтобы ничего не было, чтобы Белла оставила его вчера вечером, как он и просил… Врагом ей быть было проще, куда проще, чем понимать, что его сердце тянется за этой женщиной, что страсть и… не мог он позволить себе назвать это любовью! Словом, сложные чувства к Беллатрисе, которым Сириус не мог или просто не хотел дать название, делали его миссию намного сложнее. Предаст он Волан-де-Морта и вернётся в лоно Ордена Феникса как полноправный его член или останется он с Пожирателями Смерти, предав своих старинных друзей, но теперь он точно что-то потеряет. Блэк беззвучно рассмеялся, проведя руками по лицу. На память ему пришёл давнишний разговор с Беллатрисой. Тогда-то она едва ли что-то испытывала к нему, тогда она грозила ему, а он не желал верить её угрозам. Я увижу, как ты оступишься, сказала она тогда, и голос её был полон неизбывной ненависти, и подтолкну тебя в пропасть. Задумывалась ли Белла хоть на миг этой ночью, что так и случилось? Глубину падения Сириуса было тяжело измерить, но без неё, без её руки, подтолкнувшей его, ничего бы не случилось. Если бы она ушла или осмеяла его… ему было бы больно, но он бы сумел после извлечь силы из этой боли, найти утешение в ненависти, что вспыхнула бы в нём в ответ на насмешку. А теперь… А что теперь? Он даже не мог представить себе, как выйти из спальни и встретиться взглядом с Беллатрисой. Как понять, что всё случившееся было не игрой, не ловушкой, в которую он так глупо попался; или, если это было и тем, и другим, понять, как выбраться из этой западни. Ну а Рудольфус? Не было между супругами Лестрейндж ни страсти, ни любви, но в глазах закона и общества Белла принадлежала ему. Сможет ли Руди Лестрейндж закрыть глаза на измену жены ради объединяющей их цели? Теперь Сириус расхохотался во весь голос, но смех его был полон горечи. Подумать только, он вошёл в этот дом как мученик, как герой, а теперь он был всего лишь перевёртышем, соблазнившим чужую жену! Стерпит ли Тёмный Лорд такого в своих рядах? Он был, казалось, не слишком щепетилен в подобных вопросах, да и вообще мало интересовался личной жизнью своих приспешников, и, в конце концов, Сириус всё ещё оставался более благородным, чем, например, Хвост, но всё же… Он не простит себе, если вот так глупо потеряет всё, чего добился здесь, чего добился для Ордена. И он не простит себе, если потеряет Беллатрису. Это было хуже всего, и Сириус постарался задвинуть эти нелёгкие мысли на задворки сознания. Но вот и их черёд настал. Его чувства к кузине были также преступны, как если бы он всерьёз присягнул Волан-де-Морту. Даже хуже. Ведь это означало, что он принимал Беллу такой, какой она была на самом деле – со всей её жестокостью, безумием, тёмными страстями, владевшими её душой. А, принимая её, он не мог больше сражаться с нею, и, самое страшное – становился таким же. Медленно, капля по капле тьма просачивалась в его душу и вот, похоже, затопила до края. Как иначе можно объяснить, что он всё же поддался чарам Беллатрисы, что променял все свои идеалы, с которыми жил всю жизнь и собирался умереть, на поцелуи и прикосновения одной-единственной женщины? Он ведь всегда презирал мужчин, которые в погоне за юбкой забывали обо всём на свете, а теперь и сам таким стал. Нет, он должен был продолжать путь, который избрал, и довести дело до конца, но только теперь каждый шаг его будет тяжелее. В конце концов, если он сделает то, что должно, Тёмный Лорд будет побеждён, и Беллатриса вместе с ним. А это означало либо её гибель, либо… Пожалуй, Сириусу было проще увидеть её мёртвой, чем допустить, чтобы она узнала о его лжи. Если узнает, она попытается убить его, конечно же, но и это Сириусу будет вынести легче, чем увидеть, как те крохи тепла, которые Сириус видел в её взгляде, и те прикосновения, которые она дарила ему, слова, которые говорила, обращаются жгучей ненавистью. Было так странно осознавать, что именно это чувство объединяло их, когда они впервые встретились в этом доме после долгих лет горького соседства в Азкабане – о, как же они ненавидели друг друга тогда! Время стёрло эту ненависть, изменило её до неузнаваемости, и новое лицо её Сириус увидел вчера в дверях своей спальни, когда Беллатриса ответила на его поцелуй, зарываясь пальцами в его волосы. И он не хотел, чтобы это чувство снова сменилось ненавистью. Казалось, никогда в жизни прежде Сириус не чувствовал себя настолько одиноким. Сражаться и даже проигрывать в одиночку было не больно и почти не страшно, а вот сомневаться, тосковать и корить себя за ошибки Сириус всегда предпочетал с кем-то – желательно за бокалом-двумя чего-нибудь покрепче. А сейчас тоска, презрение к самому себе и страх – внезапный, всепоглощающий страх, когда он, шагая по тонкому канату, всё-таки оступился, упал и расшибся – пожирали сердце Блэка. Ему нужен был человек, который бы выслушал его без упрёков, без осуждения и даже без советов, который смог бы принять всё то, что случилось с Сириусом и… да просто промолчать, давая ему выговориться. Когда-то таким человеком был Джим – да, впрочем, вполне возможно, что, узнав о связи Сириуса с Беллатрисой, и тот бы сорвался, – но теперь у Сириуса не было никого, кто мог бы бесстрастно выслушать его и дружески потрепать по плечу, выражая беспрекословную поддержку во всём. Теперь его ближайшим другом был Римус, но Римус был совсем другим. Он всегда был слишком правильным и, увы, скорым на осуждение. Сириус и сам испытал это на себе тогда, когда его обвинили в убийстве Питера, и сейчас, когда ему пришлось солгать Люпину о своём местонахождении. Правда, впрочем, пришлась Римусу по вкусу ещё меньше, и иногда Сириус даже жалел, что уговорил Дамблдора рассказать ему обо всём. - Сириус! – глаза Римуса изумлённо расширились, но затем он нахмурился, между бровей пролегла глубокая складка. – Но что ты здесь делаешь? Я полагал, что тебе небезопасно высовываться из… ну, словом, где ты там находишься, кроме крайней необходимости… Слушая друга, Сириус всё меньше верил в успех своего предприятия. Римус слишком честен, слишком прямолинеен, ложь и двойная игра даже ради благого дела – не для него. Стоило лишь вспомнить, как он говорил о Северусе Снегге. Но Северуса – эту одинокую чёрную душу – Люпин, надо сказать, жалел и мог позволить себе проявить эдакую великодушную снисходительность к давнему школьному недругу. С Сириусом же он наверняка будет куда более категоричен. И Блэк теперь не был уверен в том, что Римус поймет его. Чувствуя себя как никогда неуютно под испытующим взглядом друга, он оттягивал момент объяснения тем, что откупорил бутылку лучшего огневиски из коллекции своего отца и разлил напиток по бокалам. Увидев, что бокала три, Римус нахмурился ещё больше и уже открыл рот, чтобы задать вопрос, но в этот момент дверь отворилась, и в комнату вошёл ещё один человек. - Профессор Дамблдор? Разве я что-то пропустил, и сегодня внеочередное собрание? В записке вы просили меня прибыть сюда, но я не думал… Дамблдор опустился на стул, жестом отвергая предложенное Сириусом огневиски. Тот пожал плечами и лихо разделил порцию директора Хогвартса между собой и Римусом. Даже если всё пойдёт, как надо, им понадобится осушить несколько таких вот бокалов прежде, чем всё будет расставлено по своим местам. - В самом деле, Римус, ты не ошибся: сегодня нет никакого собрания. В этом доме нас только трое: ты, я да Сириус. А, прошу прощения – ещё почтенная миссис Блэк! – довольный своей шуткой, он улыбнулся Сириусу, но Блэк лишь скривился: думать о матери сейчас совершенно не хотелось. В нём, похоже, всё ещё жил мальчишка, боящийся нарушить заветы матери, а одним из железных правил, которые Вальбурга Блэк старательно вбивала в своих сыновей, было предельно простое, но подчас невыполнимое правило: не лгать. Вот и сейчас, совсем как в детстве, Сириус его нарушал. – И ты совершенно прав: Сириус не покидает своего нового пристанища без крайней необходимости. Но сейчас как раз и наступила эта крайняя необходимость. - Но что случилось? Что-то с Гарри? – Римус метнул быстрый взгляд на Сириуса. - К счастью, с ним всё хорошо. От одного упоминания имени крестника сердце мужчины сжалось. Вот, кто ещё должен был быть с ними сейчас за этим столом. Но Дамблдор, не испытывавший восторга и от решения Сириуса рассказать всё Люпину, о присутствии Гарри и слышать не желал. С каждой секундой промедления Римус становился всё более недоверчивым, и скоро, скоро наступит момент, когда он не поверит ни единому слову Сириуса – а, если поверит, то раз и навсегда разочаруется в друге. - Нет никакого убежища, Римус, - Блэк пододвинул бокал к нему. – И я не скрываюсь от Пожирателей. На самом деле со дня битвы в Отделе Тайн я нахожусь в доме Малфоев. Сперва я был их пленником, потом стал… - он сглотнул. – Теперь они думают, что я принял их сторону, и я делаю всё для того, чтобы они остались убеждены в этом как можно дольше. - Что?! – взгляд Римуса подёрнулся ледком, он даже словно отшатнулся от Сириуса. Затем схватил бокал с огневиски и осушил его одним глотком. – Ты… ты на стороне Волан-де-Морта?! - Делаю вид. Он и представлять не хотел, какие вещи готов был наговорить ему Люпин, но тут вмешался Дамблдор. Его поднятая вверх раскрытая ладонь словно погасила пыл Римуса. - И вы знали? Поверить не могу, Сириус! Ты – и в стане врага! - Конечно, я знал. Собственно говоря, это была моя идея, - в голосе старого мага Сириусу даже почудился вызов. Римус, похоже, тоже уловил это, потому что совсем по-мальчишески покраснел. – Во-первых, это сохранило жизнь Сириусу, а таких бойцов у нас немного, - он потрепал Сириуса по плечу. – Во-вторых, это удваивало наши шансы узнать о Пожирателях Смерти что-нибудь нам полезное. В-третьих… - он загнул средний палец на правой руке, - Сириус будет рядом, непосредственно внутри этого змеиного гнезда и, может быть, ему удастся изнутри разрушить его. Даже если хоть немного… это будет нам хорошим подспорьем. Признаться, Римус ,я не хотел, чтобы кто-то из Ордена знал об этом, ведь, чем больше людей знает, тем больше риск разоблачения Сириуса, а это будет означать его смерть. Но Сириус настоял. Взгляд Люпина был растерянным, когда тот посмотрел на Сириуса. - Я не мог допустить, чтобы ты узнал по-другому: например взял меня в плен и решил, что я переметнулся по-настоящему. Тогда бы ты точно не поверил мне, правда? - Не поверил бы. Я и сейчас с трудом верю. Но как же ты… уживаешься? - С трудом, - невесело усмехнулся Сириус. – Иногда я забываю о роли, которую играю, и мне хочется перебить их всех прямо там. Особенно нашего милого Питера. Жаль только, что даже с поддержкой Снегга я бессилен. - Я рад, что ты рассказал мне, - вдруг произнёс он. – Я знаю тебя, Бродяга, и верю, что ты ни при каких обстоятельствах по-настоящему не примешь их сторону. Не примешь ведь? – с этими словами он протянул Блэку раскрытую ладонь. Сириус с чувством пожал её. Он был благодарен Римусу даже за то, что тот изобразил понимание, а уж если он действительно понял, почему Сириус поступил именно так, и чего это ему стоило… - Ничто на свете не заставит меня быть с ними заодно на самом деле. Я клянусь тебе в этом, Римус. Тот кивнул. - В таком случае, будь осторожен, Бродяга. И поскорее возвращайся домой. Что ж, ещё одна нарушенная клятва. Когда Сириус рассказывал Римусу о своём мнимом предательстве, он был гораздо больше уверен, что ничто не удержит его в стане Пожирателей Смерти на самом деле. Люпин, пожалуй, был прав с самого начала, сомневаясь в нём.Теперь, стоило ему подумать о том, что рано или поздно придётся вернуться к своим, перед его мысленным взором вставало лицо Беллатрисы. Она ему этого никогда не простит. Он сам себя не простит.

***

Беллатриса сидела у зеркала, пристально рассматривая своё отражение. Порой она касалась кожи на лбу, на веках, у уголков рта; почти незаметная паутинка морщинок легла на её облик, черты стали жёстче, чем много лет назад, губы теперь были чаще сжаты в тонкую, полную недовольства и презрения линию. Она как будто впервые по-настоящему смотрелась на себя в зеркало со дня побега из Азкабана. Нет, она, конечно, каждый день смотрела на своё отражение и всё ещё осознавала, что красива, дьявольски красива, но воспринимала это как должное, как что-то, что было и будет всегда. Сейчас же она впервые присмотрелась к себе. И побудил её к этому – смешно сказать! – Сириус. И, пусть Белла старалась отрешиться от его образа, мысли о Сириусе и ночи, проведённой с ним, всё время возвращались, не давая Беллатрисе покоя. Всю её жизнь её верность принадлежала лишь двоим: её мужу и её лорду. Рудольфуса Беллатриса не любила даже в пору их помолвки, но их роднили одинаковые взгляды на вопрос чистоты крови, гордость за свои древние семьи, желание вернуть чистокровным волшебникам былое могущество; конечно, отпрыск семейства Лестрейндж был хорошей партией – он был богат и хорош собою, и был, безусловно, очень обходительным. Сириус смеялся над «хорошей партией», но Рудольфус, как и сама Белла, понимал, что именно это – залог счастливой и привольной семейной жизни. Ни разу за всё время их брака у Беллатрисы не возникло желания изменить мужу, как, впрочем, не возникло и вопроса, изменял ли ей Руди. Их единственной страстью долгие годы оставалось страстное желание угодить лорду Волан-де-Морту и помочь ему придти к той единственной верной цели. Верность Тёмному Лорду была совсем иного характера: у неё никогда не было даже мысли взглянуть на милорда, как на обычного мужчину, коснуться его или, не приведи Мерлин, поцеловать. Тёмный Лорд был превыше других мужчин, превыше всех людей на земле, для Беллатрисы он был почти что богом, а божество нельзя желать, осквернять низменными страстями. Служить ему и умереть за него – вот, о чём мечтала Беллатриса Лестрейндж, ни больше, ни меньше. Но с её кузеном всё было по-другому. Она всё ещё презирала его, всё ещё не доверяла ему; Беллатриса говорила себе, что сделала это для того, чтобы крепче привязать его к себе, к Пожирателям Смерти, чтобы сломить и подчинить его волю. Это было, быть может, унизительно – отдавать себя, своё тело, – но, похоже, весьма эффективно. И всё же Белла не могла не признать, что к Сириусу её тянуло. Казалось, за годы Азкабана он почти не изменился, лишь ожесточился, как и они все, но он оставался таким же вспыльчивым, упрямым, безрассудным, каким был в детстве, когда все они считали честью и высшим благом уметь удачно копировать чопорность взрослых, и юности, когда они научились притворяться. Этот проклятый дух противоречия, который заставлял Сириуса доводить свою матушку до белого каления разными выходками в школе и дома, который заставил его сбежать из дому, встать на сторону маглов, вступить в Орден Феникса, был силён в Сириусе и по сей день. Его не пугала ни перспектива кары, ни недоверие других Пожирателей, он был готов рассмеяться им всем в лицо, даже понимая, что не уйдёт живым после этого… Это не могло не броситься в глаза. Это притягивало. И Беллатриса сама перестала замечать, как подпрыгивало в предвкушении очередной баталии её сердце, когда лицо кузена приобретало это упрямое, вызывающее выражение. Препирательства с Сириусом будоражили ей кровь и очень скоро стали так же необходимы, как крепкий сладкий кофе по утрам. Она стала нуждаться в Сириусе. И тем, похоже, саму себя загнала в тупик. Даже в юности, в отличие от своих сверстниц и подруг, Беллатриса не была склонна к различного рода романтическим глупостям, не была мечтательной или порывистой. Она всегда знала,чего хочет от жизни – и что ей нужно сделать, чтобы этого добиться. Даже её собственные сёстры – натуры страстные и увлекающиеся – считали Беллатрису бессердечной ледышкой, а что уж говорить о других… Но на примере сестёр Белла очень быстро поняла, что случается, если бездумно следовать лишь сердцу, потакать своим желаниям: Нарциссе в мужья достался самый никчёмный мужчина в магической Британии, а Андромеда связалась с грязнокровкой и была изгнана из семьи, из общества, потеряла всё. Сердце же Беллы всегда билось ровно, не ускоряясь, не замедляясь, всегда было подавлено холодом её рассудка. До недавнего времени. Теперь оно чаще сбивалось с ритма, и, стыдно сказать, порой в голову Беллатрисы приходили мысли, совершенно далёкие от миссии, которую она избрала для себя много лет назад, больше похожие на те, что она должна была испытывать, будучи юной девчонкой. Это пугало Беллу. Легко было сказать себе, что вчера она пришла к Сириусу лишь затем, чтобы окончательно забрать его душу, подчинить себе и, как следствие – навсегда сделать слугой Тёмного Лорда; куда сложнее было взглянуть правде в глаза и понять, что она сделала это потому, что давно хотела. Стук в дверь прозвучал слишком резко и заставил Беллатрису вздрогнуть. Полагая, что это Рудольфус, она нацепила на лицо привычную маску: спокойствие и холодная надменность, и чуточку пренебрежения. Она полагала, что ей удастся сохранить лицо даже после того, как она изменила мужу, и удастся обмануть Руди, который, впрочем, никогда не стремился заглянуть под маску, понять, что у жены на душе. Но за дверью оказался Сириус; получив сухое согласие Беллы, он вошёл в комнату решительным размашистым шагом и неожиданно тихо притворил за собой дверь. В зеркале она видела, как он приближается к ней, и вдруг ощутила себя приговорённым к смерти преступником, которому отменили смертный приговор – она совершенно не знала, что делать со своей жизнью. Маска её треснула и осыпалась, и, к ужасу Беллатрисы, на её лице отразилось неподдельное смятение. Сириус приблизился вплотную и едва ощутимо коснулся пальцем чёрного локона, убирая его с плеча Беллы. - Ну, и что же мы теперь будем делать? – его голос звучал глухо и как будто бы обречённо. Её губы сами собой раздвинулись в улыбке. Даже в этом Сириус был непохож на других мужчин: это были первые его слова, сказанные ей после проведённой вместе ночи, ведь утром Белла ускользнула, не разбудив его. Несколько мгновений она наблюдала в зеркало за тем, как меняется его лицо, хмурятся брови; казалось, он сердится, вот только на кого – на себя самого или на неё? Пусть Беллатриса никогда не изменяла Рудольфусу до вчерашнего вечера, она всё же любила играть мужчинами, – и чопорными аристократами из своего круга, и простачками в серых потрёпанных мантиях – чтобы они забывали, влюбившись, насколько она черна. Всегда-то они были перед ней, как на ладони, открытые до скуки. И только с Сириусом она как будто бы сидела на пороховой бочке, не видя, подожжён ли фитиль, и насколько близко к бочке подползла роковая искра. Рассудив, что он зол, скорее, на себя, и желая ещё больше его подразнить, а в его смятении спрятать собственное, Беллатриса плавно откинулась назад, упираясь затылком в грудь Сириуса. - Что делать? Сражаться и побеждать. Он хмыкнул. Сириус не прикасался к ней больше, но сердце в его груди колотилось – она чувствовала это. - И умрём вместе в очередной битве, - насмешливо подытожил он. Беллатриса слегка повернулась на банкетке, глядя на него снизу вверх, теперь без преграды в виде зеркала. Сперва он смотрел куда-то в сторону, но, почувствовав на себе её взгляд, посмотрел на Беллу. И только встретившись взглядом с ним, Беллатриса сказала: - Не думала, что ты ещё способен на подобные романтические глупости. Я собираюсь выжить и победить. Ты же знаешь, Сириус, что тех, кто погибает в шаге от победы, всё-таки считают проигравшими? И ты можешь быть вместе со мной. Одна бровь Сириуса насмешливо поползла вверх. Беллатрисе стало неожиданно неуютно от этого странного взгляда кузена. - Быть с тобой во время триумфа? – задумчиво повторил он. – Не погибнуть не сложно… Ну а как же Руди? Мне казалось, обряд венчания закрепил за ним место рядом с тобой, не важно, в триумфе или в падении. Беллатриса не чувствовала за собой вины перед мужем, но она всё ещё помнила, каково это – ненавидеть Сириуса за его насмешки, за столь естественную манеру придавать своему голосу оттенок презрения, пренебрежения. И она не могла позволить ему говорить о Рудольфусе в таком тоне, даже просто упоминать его имя! Потому что эти слова Сириуса, его тон заставляли Беллатрису посмотреть со стороны на себя и свою измену и признать, что она совершила подлость по отношению к человеку, который, пусть и не любил её, но всегда был с ней максимально честен и заботился о ней так, как умел. О, она по-настоящему ненавидела Сириуса в этот миг за то, каким он был! Она вскочила с банкетки, даже забыв прихватить лежащую на туалетном столике волшебную палочку. Возможно, она и собиралась его ударить: решение ещё не успело оформиться в ней, а Сириус уже сжимал её запястья. Он не причинил ей боли, но захват его был крепким, не вырваться. - Не говори о Рудольфусе так, вообще забудь его имя! Не тебе, предателю, рассуждать… - Тише, - вдруг Сириус приблизился к ней почти вплотную и коснулся кончиком носа её виска. Это был жест невинный, лёгкий, почти случайный, но он заставил Беллатрису замереть быстрее, чем хватка рук Сириуса. Впрочем, её кузен тут же отпустил её запястья, ладони его скользнули вверх по предплечьям Беллы, плечам, спине и, наконец, добрались до шеи; он мог бы с лёгкостью задушить её, отчего-то подумалось ей, но прикосновения его были нежными. Он стоял так близко к ней, что его лицо расплывалось перед её взором, и она могла бы освободиться от его рук, отступить… но не шелохнулась. – Тише. Ты же не хочешь, чтобы кто-то услышал и донёс? Мне-то терять нечего – разве что только твой муж из чувства приличия вызовет меня на дуэль. Но милорд, - он усмехнулся, а Белла нахмурилась, - может не оценить наше с тобой моральное падение. Снегг посмеётся… Но, даже если узнает, он не выдаст нас. А вот Хвост боится тебя и ненавидит меня, ему нельзя доверять, потому что он только будет рад нашему падению. Так что, если ты не хочешь, чтобы весь Малфой-мэнор был осведомлён… - он сделал невнятный жест, - то не кричи так. Она прищурилась. Старалась думать о чём угодно, только не о близости Сириуса, не о его губах, так близко от неё… Она напомнила себе, что она – не чья-то подстилка, не приз, что только при звуках её имени трепещут, а при появлении – молят о пощаде. Ведь не могло же её жестокое сердце вот так идиотски трепыхаться в груди просто от того, что ладони Сириуса лежали у неё на плечах?! Хуже всего было то, что он почти наверняка ощущал под руками этот трепет, бегущий по венам, словно вибрировало всё её тело. Но он хотя бы не смеялся, в кои-то веки не смеялся. Она была почти готова благодарить его за это. Стараясь удержаться от нового падения, призвав к себе на помощь все чувства, которые испытывала не к мужчине, стоявшем сейчас перед нею, а к кузену, предавшему родную кровь, она прошипела: - Ты не стоишь и ногтя на мизинце Руди, - хотя она, конечно, вовсе не такого высокого мнения была о своём муже. Сириус в ответ лишь рассмеялся. - Может быть. Но отчего тогда твоё сердце так колотится, Белла? От злости? Не поверю, - с каждым словом он говорил всё тише, и последние его слова стали лишь дыханием, осевшим на её губах. - Когда мы победим, ты можешь занять место рядом со мной, - вдруг предложила она, хотя вообще-то это было выше всякого понимания. На всякий случай Беллатриса снисходительно добавила: - если захочешь. - Трон не принадлежит тебе, Белла, забыла? И не факт, что мы победим. Но за предложение тебе спасибо. Он сверлил взглядом её, выискивая в её лице что-то. Что? Когда Беллатриса задумывалась об этом, мысли её неизменно возвращались к ней самой, к её собственным чувствам; клубок из лжи, притворства, правды, ненависти, любви и страсти запутывался всё больше, и она была не в силах распутать это. А она не хотела думать, не хотела жалеть о чём-то, не хотела расставлять сети – не сейчас, только не сейчас. Она хотела лишь поцеловать Сириуса и сделала это, подавшись вперёд, обхватывая его шею своими руками, притягивая его ближе к себе. И в этот миг в её сердце не было места для сожалений.