Falling Inside The Black

Однажды вечером, после того, как Ванина весь день ненавидела его и давала себе обещания держаться с ним ещё холоднее, ещё суровее, чем обычно, она вдруг сказала ему, что любит его. Фредерик Стендаль «Ванина Ванини»

Ей понадобилось всё её терпение и все те крохи добродушия, что в ней были, чтобы спровадить Рудольфуса в Лестрейндж-мэнор вместе с братом. Подумать только, это Руди, её милый Руди, всегда до смешного покладистый, даже настолько равнодушный ко всем её выходкам, к ней самой, что любую её просьбу исполнял безропотно — и безразлично, вдруг взбунтовался и решил, что ему почему-то надо быть с нею. Причиной он назвал, как это ни смешно, Сириуса: дескать, кузен всегда раздражал Беллатрису и выводил её из равновесия, так не лучше ли ему стать неким барьером между нею и Блэком, оградить её от любого общения с ним? Услышав эти аргументы, Беллатриса едва ли не расхохоталась. И, в то же время, впервые за время их несчастливого супружества у неё возникла мысль, что не так уж Рудольфус прост, как она всегда думала. Или это злые языки ему нашептали? В Малфой-мэноре всем как будто не было до других дела, они приходили и уходили, исчезая на дни и недели, после стекаясь под крыло милорда, когда он их призывал… Постоянно здесь жили всего несколько человек, да и те встречались редко, иногда предпочитая даже завтракать и обедать в своих комнатах, не показываясь друг другу на глаза. Так кто же это? Кто подсмотрел, а затем предал их с Сириусом? Беллатрисе очень бы хотелось это узнать, чтобы свои смятенные чувства переплавить в ярость и гнев, направленные на предателя. И вот она, больше всего на свете не терпевшая ложь и предателей, всеми правдами и неправдами уговорила мужа уехать, чтобы наслаждаться своим странным и неправильным романом с Сириусом. Что ж, по иронии судьбы, ложь преследовала Беллатрису всю её жизнь и наконец должна была принять приемлемую форму. Ты найдёшь друзей в Хогвартсе, говорила ей мать, сажая в Хогвартс-экспресс — ей, которая никогда не ладила с другими детьми, даже с сёстрами с трудом. Ты самая красивая на этом балу, утешала её Нацисса перед тем, как никто её не пригласил. Он обязательно вернётся, перебесится и вернётся — а это Регулус, жмущийся к ней, дрожащий от шока и горя в день, когда Сириус порвал с матерью и ушёл из дому, в день, когда Белла неожиданно поняла, что ей будет не хватать несносного кузена, и не только как главного её противника в доме на Гриммо. Такое часто бывает, но потом вы полюбите друг друга, как мы, снова увещевала её мать в день её свадьбы. Я люблю тебя, шепнул Руди в их брачную ночь, прежде чем отвернуться от неё. Она привыкла ко лжи, сама научилась виртуозно врать, пряча за обманом всё, что чувствовала на самом деле. Это оказалось легче, чем она думала, и стало для неё чем-то вроде наркотика, снимающего боль и хоть немного преображающего окружающий мир. Тёмный Лорд, его идеи, служение ему оказались единственным искренним в её жизни, и Белла с радостью отдалась этому новому чувству, даром что оно пробуждало в ней жестокость и ярость. Она верила в то, что делала, верила в Волан-де-Морта. После суда, где она могла вести себя, как ей вздумается — всё равно ведь люди наихудшего о ней мнения, нечего тешить их мольбами и уговорами, после Азкабана, где никто не мешал ей говорить, что думает, смеяться и плакать, когда хотелось, жизнь снова круто повернулась и вернула её в декорации, где правила ложь. Она чувствовала, что Сириус ей лжёт. На счёт Римуса Люпина, своего отношения к Тёмному Лорду и готовности служить ему верой и правдой, как прежде служил Ордену Феникса и Дамблдору — она не знала наверняка, но чуяла ложь, как и всегда. Но так же Белла знала, что всё, что он говорил ей о них — правда, и это делало её мягче, податливей, и весь гнев, который она взращивала в себе, куда-то испарялся под взглядом этих невыносимых чёрных глаз. Никогда Беллатриса Лестрейндж не думала, что что-то подобное произойдёт с нею. Она презирала любовь, как презирала и женщин, отдавших всё ради симпатии к одному-единственному мужчине. Все мужчины в её окружении были напыщенными, эгоистичными, чувствительными к любой критике сверх всякой меры, холёными настолько, что твёрдости от них можно было дождаться только в выборе вина к ужину. Её отец, многочисленные дядья, друзья родителей, отцы её потенциальных женихов — да и потенциальные женихи тоже — были вылеплены из одного теста, похожие друг на друга, как фигурки, вышедшие из одной пекарской формы; их нельзя было любить. Все женщины, которых она знала — от матери и тёток до Цисси, так и лучащейся у алтаря во всём белом и фамильных бриллиантах — не испытывали к своим мужчинам тех чувств, о которых было принято писать в книгах; они не могли любить. В лучшем случае это было уважение, в худшем — отстранённое смирение, квинтэссенцией которого становилась фраза «хорошая партия». О, как потешался Сириус над этими словами! Даже сейчас он остался верен своим юношеским презрительным насмешкам над этой высокопарной отговоркой, заключающей в себе всё отчаяние скучающей женщины, навсегда связанной с человеком, который ей безразличен. А она… Она сперва вяло пыталась доказывать ему, как сильно он не прав, потом смеялась над его шутками, а потом… потом пала в его объятия. Подумать только, а ведь Рабастан однажды осторожно предложил Белле стать любовницей Сириуса, чтобы крепче привязать его к ним или не дать возможности ему удрать, а она едва не убила его, как только услышала. Басти умудрился даже Рудольфуса разозлить этими словами, а это сделать нелегко. Что бы сказал Рабастан, узнай он, что Белла последовала его совету, только по собственной воле, даже не думая о выгоде, какую могла бы извлечь из этой связи. Да и была ли в том выгода? У Сириуса ведь не было ничего, даже его жизнь не принадлежала ему: Тёмный Лорд и она, как одна из ближайших его соратниц, держали её в своих руках и были вольны распорядиться ею как вздумается. Но и при всём при том в Сириусе не погас тот огонь, который так ценили, должно быть, его прежние друзья, который смог оценить и милорд; огонь и страсть, и ярость, и желание идти до конца, раз уж он ступил на этот путь. Он остался таким же гордецом, каким был и в юности, вёл себя так вызывающе и свободно, словно весь мир принадлежал ему. Сириус не был ни просителем, ни сломленным пленником — приставь они кинжал к его горлу, он и тогда бы не расстроился бы, наверное, а лишь рассмеялся им в лицо. Это-то и поразило Беллатрису, когда она впервые увидела его в этом доме, и разозлило, почти довело до бешенства, породило в ней жгучее желание подчинить его своей воле, сломить окончательно, раз это не смогли сделать предательство друзей и двенадцать чёртовых лет в Азкабане. Они были на разных полюсах этого мира, злейшими врагами, соперниками со времён своей скучной и однообразной юности, и в них обоих горел одинаковый огонь; и этот огонь должен был погаснуть в ком-то одном, чтобы продолжал гореть в другом. А потом Беллатриса неожиданно обнаружила, что они с Сириусом похожи больше, чем она могла предположить, чем ей бы хотелось: оба прожили нелёгкую, пустую и слишком богатую разочарованиями жизнь, оба потеряли слишком много и смотрели в глаза этой правде с мрачным вызовом, готовые к последнему бою. В тех случаях, когда им не обязательно было быть врагами, они могли держаться почти дружелюбно, а после оказалось, что они способны и на помощь друг к другу прийти. Когда-то Беллатриса думала, что не сможет удержаться от того, чтобы не прикончить своего кузена-предателя, и была уверена, что Сириус испытывает по отношению к ней те же чувства. Как же она ошиблась. Хуже всего было то, что чувства к Сириусу разрослись в её сердце далеко за пределы обычной приязни, хотя и её-то Беллатрисе испытывать к кузену не хотелось. Словно насмешница-судьба решила всё-таки наградить её даром, который был ей не нужен и в юности, и которого Белла, казалось, так удачно избежала. С ужасом Беллатриса сперва осознала, что Сириус увлёк её настолько, что дело, которым она была одержима, сколько себя помнила, и человек, ради которого она без угрызений совести совершала самые худшие поступки, без страха пошла в самую страшную на свете тюрьму, словно померкли для неё. Она знала, что будет верна своим убеждениям и Тёмному Лорду до самой своей смерти, но больше она не испытывала восторга при мысли об этом; теперь это был просто долг, исполнить который было делом чести для неё, и она по-прежнему в это верила, как и в тот день, когда получила метку. Но всё это больше не было смыслом жизни для неё. И Беллатриса Лестрейндж, всегда жившая лишь одним, растерялась. В дверь постучали, и Белла напряглась. Дом был почти пуст, если не считать её, Сириуса, который почти наверняка был в своей комнате, переваривая ставшее столь неожиданным для него предательство, да Нарциссы с мужем. Их слабовольный сынок отправился в Хогвартс, как и Северус, Тёмный Лорд, прихватив Хвоста, отправился по делам, о которых никому не сказал — это уязвило Беллу довольно сильно, а прежде, она понимала, просто уничтожило бы. — Войдите! — крикнула она, ожидая увидеть Сириуса. Но это была всего лишь Цисси. Беллатриса мысленно чертыхнулась от того, что сердце её упало, когда её надежды не оправдались. Ей категорически не нравилось так сильно зависеть от этого человека, тем более что она всё ещё не была до конца уверена в его преданности. Беллатрисе оставалось лишь надеяться, что выражение её лица не слишком изменилось, когда Нарцисса плотно притворила за собой дверь. — Неважно выглядишь, сестрёнка, — произнесла она, окинув Беллу пристальным взглядом после того, как громко поцеловала воздух в полудюйме от щеки Беллатрисы. — Устала. И я плохо сплю в последнее время, — проворчала Белла, надеясь поскорее спровадить сестру. Но вместо того, чтобы извиниться и уйти, Нарцисса широко улыбнулась, и улыбочка была вредной и почти шаловливой, как в детстве, и Белла преисполнилась дурных предчувствий. — Осторожнее с такими словами, Белл. Руди ещё может вернуться. — Что? — Каково же было моё удивление, когда я узнала сегодня утром, что Руди и Басти уезжают, а ты с ними не едешь. — Вопрос Беллатрисы она попросту проигнорировала. — Больше того — Рабастан ведь всегда отличался болтливостью, — он сказал, что именно ты настояла на том, чтобы они уехали. Белл, что происходит? — Теперь выражение лица Нарциссы было на редкость серьёзным. Беллатриса знала, что Цисси не одобряет того, что её муж позволил Тёмному Лорду и им всем избрать Малфой-мэнор своим прибежищем — не одобряет и боится их всех по одиночке, а вместе — ещё больше. У Нарциссы никогда не было Метки, и, насколько Беллатриса знала, она никогда не разделяла идей милорда; во всяком случае, не так страстно, чтобы по-настоящему присоединиться к ним. Всё, о чём мечтала Цисси — громкое имя, шикарное замужество, материнство и великолепный дом, в котором она могла бы царствовать и давать роскошные приёмы — она получила. Но наслаждаться этим ей пришлось недолго: во время Первой Магической Войны всё, что так отлично характеризовало их роскошный и благородный мир, отошло на второй, если не на третий или четвёртый план; потом были погони, суды, поражения, имя Малфоев было облито грязью, а её муж был вынужден пресмыкаться перед теми, кого всегда презирал, чтобы остаться на свободе и сохранить своё состояние. В жизни Беллатрисы всё было как-то… честнее, хоть и грязнее. И эта вежливая, но очень натянутая улыбочка была будто приклеена к лицу Нарциссы, а за ней могло прятаться всё, что угодно. Вот и теперь – сперва — Беллатриса подумала, что она всего лишь беспокоится о том, чтобы Люциус или Драко не влипли бы во что-нибудь ещё. — Всё нормально, — бросила она. — Я осталась, чтобы быть подле милорда, а Рудольфусу с братом вовсе не обязательно торчать здесь всё время. Тем более что тебе это явно не по душе, — она улыбнулась Нарциссе. Но Нарциссу, казалось, её слова вовсе не тронули, и тут Беллатриса с ужасом поняла, что Цисси сейчас волнуется не о муже или сыне, своём доме или своём имени, а о ней. И решительно намерена влезть к ней в душу. — Глупости, — фыркнула Цисси. — Тёмный Лорд… отправился с Хвостом в дом своего папаши, это знают все, как и то, что у него какие-то иные планы, и вернётся он не завтра. Так почему ты осталась на самом деле? Она просто не могла рассказать Нарциссе. Она ведь была настолько младше неё, что даже в детстве они не говорили на серьёзные темы. Беллатриса всегда поверяла свои редкие секреты Андромеде, а Меда — ей, вплоть до того вечера, когда Меда рассказала ей, что намерена сбежать из дому и выйти замуж за магла. Этого-то Беллатриса никак не могла допустить, и ещё меньше она хотела потерять сестру таким ужасным способом — ведь подобный брак накладывал запрет на любого рода общение. Тогда она потихоньку отправилась к отцу и всё ему рассказала. Она-то надеялась, что отец сделает всё как следует, Меда останется и, хоть будет злиться, но перебесится, забудет своего грязнокровку, а после для неё найдётся подходящая пара из их окружения, и они с Беллатрисой будут наносить друг другу визиты в шикарных особняках своих мужей. Но всё вышло не так; всё обернулось самой настоящей катастрофой, трагедией, которая даже заставила Беллу пожалеть о том, что она была так откровенна с отцом. Когда у неё осталась одна только Нарцисса, она постаралась найти в ней замену Андромеде, но ничего не вышло. — Милорд всё ещё не вполне доверяет Сириусу, — как можно более небрежно сказала она, — так что он велел мне приглядывать за ним и послать за милордом, если мне что-то покажется подозрительным. — Она напустила на себя скучающий вид, словно подобные личные поручения сыпались на неё ежедневно. — Так всё-таки дело в Сириусе! Так я и думала! — Нарцисса… — Беллатриса закусила губу и замолчала, не зная, что сказать. Она видела, что Цисси услышала то, что хотела услышать, и, в сущности, она, конечно, была права. Но Белле отчаянно не хотелось этого признавать. Не перед сестрой, для которой она всегда старалась быть недосягаемым образцом стойкости, холодной надменности и преданности делу, которой ничего не могло пошатнуть. А даже от одних подозрений Нарциссы этот годами выпестованный образ рассыпался в прах. Нарцисса смотрела на неё, вопросительно подняв брови, и во взгляде этом Беллатриса увидела понимание, изумление и… жалость. Она нахмурилась, сдерживаясь, чтобы не накричать на сестру. Жалость она ненавидела, не испытывала ни к кому и сама не желала становиться её объектом. — Поверить не могу… Ты и Сириус… — Замолчи! — Белл, так это правда? — Кто тебе сказал?! — Никто. — Она примирительно вскинула руки ладонями вперед. — Клянусь, никто не говорил. Никто, наверное, и не подозревал… И, я надеюсь, — сказала она уже серьёзнее, твёрже, — и не заподозрит. — Тогда с чего ты взяла? — От сердца у неё немного отлегло: никто не судачит о ней, не перемывает им с Сириусом кости, не насмехается за их спинами. И это помогло вернуть Белле немного её обычной надменности. Но вот Нарциссу это ни капельки не убедило. — Подумать только! Адюльтер под самым носом у милорда! Да это всё равно, что крутить роман под зорким глазом профессора Слизнорта и прогулять ЖАБА ради свидания! И о чём ты только думаешь, Белл?! — В этих восклицаниях Цисси было поровну истинного девчоночьего восторга от романтической тайны, хоть и чужой, недоверия и ужаса. — И с кем?! Сириус Блэк! Наша матушка — да и его тоже — в гробу переворачиваются, должно быть! Если Нарцисса хотела смутить Беллатрису, у неё это получилось. Но разозлилась Белла не меньше, чем смутилась. — Кто. Тебе. Сказал. — Она не подтверждала своего романа с Сириусом, хотя, как она и подозревала, этого теперь было катастрофически мало для оправдания. — Никто. Стоит только посмотреть на тебя и Сириуса, когда вы рядом… Странно, что Руди не догадался ни о чём. Или догадался, поэтому он уехал, а ты здесь? — Белла лишь покачала головой, одновременно с этим словно бы признавая правоту сестры. Та вздохнула. — Поверить не могу… Думала, что я хорошо тебя знаю, хотя мы никогда не были так близки, как вы с Медой. Может, в таком случае ты дашь второй шанс и ей? Белла стиснула зубы. Чего бы она сейчас точно не выдержала, так это разговоров о сестре. Да и к чему? Им обеим отлично известно было, что упрямица Меда не переменит своих взглядов, даже если её жизнь будет под угрозой. В отличие от Сириуса… Неуместные мысли одолели Беллатрису, и она пуще прежнего разозлилась на Нарциссу. Нет, Сириус не просто спасал свою шкуру, присягая Тёмному Лорду; он был достаточно решительным, страстным и бесстрашным человеком, чтобы шагнуть прямиком навстречу смерти с высоко поднятой головой. И всё же он не сделал этого, а перешёл на их сторону. По-настоящему. Непрошено вернулись воспоминания о том, как Белла сама дразнила кузена, из раза в раз напоминая ему, что ещё недавно он был верным человеком Дамблдора, а теперь сменил обличье. Сириус злился и отпирался, не желая выставлять себя перевёртышем, но он делал всё, чтобы стать таким же, как и они. Может быть, это не слишком ему нравилось, но он был явно твёрд в своих решениях. Он сумел доказать, что принадлежит им, и даже сумел завоевать симпатию Тёмного Лорда, а это дорогого стоило и было чрезвычайной редкостью. И ни она, ни кто-либо другой не был в праве ставить под сомнение то, что признавал милорд. — Нет, Цисси. Андромеда… это совсем другое. Она никогда не была одной из нас и, я уверена, никогда не стала бы, даже если бы мы просили её об этом на коленях. И она выбрала своего грязнокровку-мужа. Сириус же… Он с нами по-настоящему. Понял наконец, — она хмыкнула, — чего стоят на самом деле все его прежние друзья. Легко лелеять память о добрых днях и любезных друзьях в Азкабане, когда ты так далеко от них, как только возможно. И совсем другое — встретиться с ними после стольких лет, ещё до конца не обелённым после прежних подозрений. Все они так долго считали Сириуса преступником, что, кажется, не смогли смотреть на него иначе. А он ожидал тёплой встречи, а натолкнулся на холодность и непонимание. Нет, Цисси, он истинно наш. Я знаю это, — с убеждённостью, которая напугала её саму, заявила Беллатриса. - И он выбрал тебя, — даже без намёка на вопрос сказала Нарцисса. — Так? Она смотрела на Беллу, высоко подняв тонкие брови, и, хоть в этом взгляде читался вопрос, Беллатриса прекрасно понимала, что Цисси знала. — Так. Она кивнула, словно иного ответа и не ожидала. Некоторое время они молчали, и Белла с удивлением обнаружила, что теперь, когда её тайна стала известна ещё кому-то, ей стало куда легче. — Но ты уверена в лояльности Сириуса? На самом деле, время от времени Белла сомневалась. Даже тем утром, когда он вернулся убитый горем и раздавленный после, казалось бы, последней мирной встречи с Люпином, у неё всё ещё оставались сомнения. Слишком уж Сириус был переменчивым, и, да, он уже однажды с лёгкостью сменил сторону. Хотела бы она с абсолютной уверенностью утверждать, что он больше никогда не предаст, но что-то мешало. — Почти наверняка. Нарцисса усмехнулась, и усмешка эта была тревожной. — Звучит зловеще из твоих уст, Белл. Ты ведь всегда… Поверить не могу. В самом деле, наш кузен, похоже, совершенно завоевал тебя. Но мне хотелось бы знать наверняка, а не почти наверняка, потому что я не хочу, чтобы из-за него всё рухнуло. Сама того не подозревая, может быть, Нарцисса уязвила Беллатрису в самое сердце, и теперь она намеревалась ответить сестре тем же. — Что такое? Насколько я помню, ты никогда не входила в число преданных слуг милорда, никогда не проявляла интереса к нашим делам, держалась осторонь, не выказывала должного рвения… А теперь ты переживаешь? Лицо Нарциссы посуровело. Стоило признать, что такой Беллатриса не видела сестру никогда. — Люциус, может быть, не лучший муж, не мужчина мечты, но всё-таки он мой муж. И Драко… моё единственное сокровище. Они оба подле милорда, оба носят Метку, и я не хочу, чтобы они были в числе проигравших и поплатились за это. И если Сириус попробует провернуть что-то, чтобы навредить им и всем остальным, ему придётся иметь дело со мной. Думаю, ты сможешь сказать ему это так, чтобы он послушался. Вряд ли он воспримет меня всерьёз. Заявление сестры по-настоящему изумило Беллу. Не только Сириус, но и она, никто из Пожирателей Смерти и сам Тёмный Лорд никогда не воспринимали Нарциссу как противника или соратника. Она была просто гостеприимной хозяйкой, вежливой дамой, с которой можно переброситься парой фраз. Когда-то она подавала некоторые надежды по части заклинаний и зельеварения, но всему этому предпочла замужество и материнство, и с тех пор никто не думал о Нарциссе Малфой как о ком-то ещё, настоящей фигуре, которой под силу что-то изменить. А, оказалось, стоило.

***

Он вернулся почти в полночь — в ненастную, дождливую и ветреную сентябрьскую полночь. Неизменно яркий, шумный, немного злой; это яркое пламя в Сириусе, казалось, не затухало никогда, сколько Беллатриса его знала. Он ворвался в гостиную и, похоже, не сразу заметил её: сбросил промокший плащ, отшвырнул подальше маску, не сумев скрыть отвращения, отбросил влажные пряди волос со лба и протянул руки к огню, пылающему в камине. Всё это в какие-то считанные мгновения, рвано и стремительно, так, что даже у Беллы дух перехватило. И сразу в комнате как будто стало светлее, несмотря на поздний час, дождь, монотонно стучащий в окна, наполовину облетевшие деревья в саду. Беллатриса прислушалась, но больше никаких звуков в глубине притихшего дома не раздавалось — видимо, Сириус вернулся один. Она устыдилась облегчения, затопившего её душу. Потом напомнила себе, что она не шестнадцатилетняя девчонка, и такие чувства для неё вовсе неприличны, что Сириус вернулся с задания, о котором её Тёмный Лорд даже не посчитал нужным известить. Она попыталась разозлиться на Сириуса, но ничего не выходило. Уже давно у неё не получалось злиться на кузена по-настоящему, и это пугало Беллатрису. — Бессмыслица какая-то! — Подойдя к столику с напитками, Сириус налил огневиски в два бокала. Поразмыслив мгновение, плеснул себе ещё одну порцию. Белла прищурилась. — Приказы милорда ты называешь бессмысленными? Ты, поклявшийся ему в верности… Сириус резко повернулся к ней. На мгновение лицо его приняло ожесточённое выражение — прямо как прежде, когда они так часто ссорились, по-настоящему и открыто ненавидя друг друга, — но потом он протянул ей стакан, и их пальцы соприкоснулись, когда Белла потянулась к нему. Задержав взгляд на её пальцах, Сириус снова поднял его, и Беллатриса увидела, что взгляд его стал несколько рассеянным. Он пожал плечами. — Я клялся, Белла, и от клятвы своей не отказываюсь. Но почему никто не скажет милорду, как глупо выглядят все эти рейды? Разве тебе самой никогда это не приходило в голову? — Приказы милорда не обсуждаются и не подвергаются сомнениям, Сириус, — отрезала она. Ничего-то он не понимал, не понимал, какой чести добился за такой немыслимо короткий срок! И, как всегда, Сириус воспринимал всё это как должное, словно он был избранным, для которого и приязнь сильных мира сего — нечто само собой разумеющееся. Раздражение, которое всегда вызвало в ней такое поведение Сириуса, разгорелось ярким пламенем где-то в глубине души. Он только фыркнул. — В самом деле? Даже если эти приказы… — Он покачал головой. Ему хватило ума смолчать и не оскорблять Тёмного Лорда, хотя Беллатриса была уверена, что именно это он и собирался сделать. — Только подумай, что мы делаем! Мы тратим свои силы, своё время, свою магию — и на что?! На то, чтобы пугать беззащитных маглов! Противно даже! Белла сделала глоток — слишком большой; закашлялась, и слёзы выступили на глазах. Она слушала Сириуса и не верила своим ушам. — Хочешь сказать, тебе противно унижать и запугивать тех, кто не может себя защитить? — Она усмехнулась. Сириус прищурился. — А что, у тебя есть сомнения? Да, — не позволяя ей ответить, продолжил он, — я считаю себя выше этого. И не понимаю, почему ты смеёшься. Теперь Беллатриса рассмеялась искренне и громко. И пока она смеялась, Сириус наблюдал за ней — она буквально чувствовала на себе его взгляд, пристальный и оскорблённый. Ей по-настоящему удалось его задеть и так внезапно, впервые за долгое время, когда он казался неприступным, неуязвимым. Белла почувствовала сладкий вкус победы, и то, какую радость это ей принесло, почти напугало её. — Я едва ли смогу тебе объяснить, а вот Северус мог бы, я уверена. — Отсмеявшись, она смогла посмотреть ему в глаза и выдержать его взгляд. — Или ты не считаешь, что он был слабее… вас? — С чего это тебе вдруг вздумалось вспоминать школу? — ехидно поинтересовался он. И вновь не дал ей ответить: — но если уж тебя так это волнует, но нет, я не считал Северуса слабее. И, как мы видим, вовсе не ошибся. — Он ответил ей ухмылкой, в очередной раз напомнившей Белле, как сильно они похожи. — Северус мог бы защититься, он сильный волшебник и был им всегда. Почему он этого не сделал? Откуда мне знать. — Сириус снова равнодушно пожал плечами. — А что касается маглов… Мы просто дразним Орден Феникса, а лёгкая добыча прививает нам ощущение безнаказанности. Как бы нам однажды, забывшись, не угодить в ловушку, из которой мы не сможем выбраться. Его слова прозвучали так буднично, словно опасность вовсе его не трогала. Будто он совсем не боялся боли, смерти или потерь. Не боялся и словно мог противостоять чему угодно на свете. Беллатрису передёрнуло: она не привыкла к людям, которые не ощущали страха. С теми, кто боялся… было проще, ведь она всегда знала, где у них слабое место. А с ним? Но ведь в этом и был весь Сириус, в этом неприступном, заносчивом равнодушии. С самого детства, когда самым страшным наказанием мог стать нагоняй от матушки и оставление без сладкого… Она и подумать не могла, что это бесстрашие он пронесёт через всю жизнь, хоть ставки и возрастут, неумолимо и страшно. — И как я могла подумать, что ты станешь хорошим слугой милорду? — хмыкнула она. — А я и не собираюсь быть слугой, — резко и отрывисто, — это для ничтожеств вроде Хвоста. Белла сглотнула. А её-то он кем считает, раз так? — Забавно… Ты ещё недавно клялся в верности совсем другому человеку, а сейчас клеймишь лучших из лучших ничтожествами. Кто дал тебе такое право? Кто дал тебе право ставить себя выше таких людей, как Барти Крауч, кто был предан… — Барти Крауч — дурак и безумец, — перебил её Сириус. Лицо его казалось окаменевшим, в глазах — злой холодный блеск. — И он угодил в Азкабан — снова — и получил поцелуй дементора. А я туда больше не собираюсь. Не для этого я присягнул милорду, Белла. И ты, надеюсь, не такого конца ищешь для себя. Потому нужно думать головой, и если это нужно сказать, глядя милорду прямо в глаза, я готов. Даже если я окажусь единственным среди… нас, кто окажется на это способен. Безумец. Дурак. Впервые она думала о тех, кто отдал жизнь за Тёмного Лорда — тогда, в Первую Магическую, или сейчас. Они боролись за одну цель, но почти всегда соперничали за внимание и благодарность милорда, меж ними никогда не водилось дружбы, и если Беллатриса скорбела о павших, то лишь потому, что слаженные цепи Пожирателей Смерти редели, а закрыть брешь было некем. Но слова Сириуса заставили её по-иному посмотреть на них и даже на их смерти. Будто она неожиданно стала невообразимо близка к ним… и так далека от Сириуса. Ком стоял в горле Беллатрисы, и она шумно втянула воздух носом. Неужто боялась расплакаться? Неужто она ещё умела плакать? Сириус внимательно наблюдал за нею, и ей захотелось сбежать куда-то от этого пристального взгляда. Черты его лица как будто смягчились. Стекло стукнуло о полированное дерево, когда он поставил свой стакан на столик. Сдвинулся со своего места, подошёл к ней почти вплотную и несколько мгновений глядел на неё сверху вниз. — Что с тобой такое, Белл? — тихо и совсем по-другому спросил он. Его ладони легли ей на плечи, мягко, но настойчиво. Она подняла на него глаза, сглотнула. Хотелось сбросить его руки, рассмеяться и послать его к чёрту. Но она не смогла. — Ничего, — только и смогла выдавить из себя она. — Не лги мне. Я же вижу… — Да ничего ты не видишь, Сириус! Ничего! — встрепенулась Белла. Ей хотелось разорвать это прикосновение, отодвинуться от него, может быть, даже ударить его. Но она ничего не могла сделать, только снова и снова сжимать в ладонях прохладный стакан. Она ненавидела это бессилие, и Сириуса ненавидела тоже за то, что он заставил её его ощущать. — В самом деле? Белл? Беллатриса выдохнула резко, быстро. Сириус рядом с нею закусил губу. — Ты злишься, и это чертовски тебе идёт, — он улыбнулся. Но она не хотела всего этого. Не хотела, чтобы он улыбался и говорил всю эту чушь, которой она не могла доверять и которая сбивала её с толку. Не сейчас, Мерлин, только не сейчас. Белла отвернулась, разрывая этот беспощадный зрительный контакт. Может, если она не будет видеть его глаз, ей удастся?.. — Твои мысли и слова опасны, Сириус. Сказать что-то в этом духе милорду — всё равно что самому себя заавадить. — Думаю, стоит попробовать: наши жизни стоят того, чтобы рискнуть, ты так не считаешь? — Нет. — Ты не трусиха, Белл, и ты не заставишь меня так думать. — Что это в его голосе, неужели злость? — И ты не собачонка Тёмного Лорда, никто из нас. Оставь это ничтожествам вроде Питера, слышишь? Я не собираюсь проигрывать и погибать. А ты? — Да замолчишь ли ты наконец? — почти закричала она. — И не подумаю. Что с тобой происходит? — Он взял её за подбородок, заставляя снова повернуться к нему. На мгновение Беллатриса закрыла глаза, собираясь с мыслями. Такая простая вещь, а облечь её в слова так страшно… куда легче выйти одной против пятерых авроров. Тогда она ещё могла бы надеяться на победу, а сейчас она будет определённо повержена. Но если так она заставит его замолчать и одуматься, забыть опасные слова и отогнать опасные мысли?.. — Я не хочу в тебе разочаровываться, Сириус. И не хочу тебя… потерять. А каждое такое слово — риск. Ты безумец, я это знаю, но когда ты так сильно поглупел? Кто-то донесёт, приврёт, приукрасит… С твоим появлением в наших рядах как будто смирились, но не всем это нравится. Милорд, — голос сорвался, противно осип на одно позорное мгновение, — может быть беспощаден. — О, так ты что это, волнуешься за меня? Он снова смеётся? — Если ты не заткнёшься, я сама прикончу тебя, — прошипела она. — Всё это для тебя игра, очередная шутка? — Беллатриса злилась в надежде не расплакаться. — Так и скажи, и я перестану пытаться вытащить тебя из пропасти, в которую ты упорно пытаешься спрыгнуть. Он что-то увидел в её лице, и враз вся игривость улетучилась. Что-то, что заставило его наклониться и поцеловать её в лоб. От этого краткого и невероятно нежного жеста у Беллатрисы защемило сердце. Может, всё-таки не всё для Сириуса было игрой? — Ты что, так и не понял ничего? — А что я должен?.. — Он явно её дразнил. — Понятия не имею, как это случилось, — Беллатриса старалась говорить как можно более равнодушно, хотя и понимала, как глупо это всё выглядит, — но я, кажется, люблю тебя.