Единственный страх

Утро после пьянки хорошим бывало крайне редко, да и то у других. Ривай при всем желании не смогла бы припомнить ни одного, которое заслуживало бы называться хотя бы приемлемым. Нынешнее тоже не стало исключением: голова трещала, вкус во рту был... сказать «как насрато» — ласково преуменьшить. Да и рисковать, пытаясь открыть глаза, пожалуй, не стоило. А за дверью кто-то возился. Причем, судя по грохоту, титаны, не иначе. «Вот же выблядки, — подумала Ривай. — И сюда забрались... Ну ничего! Сейчас я открою глаза, встану, возьму меч... именно в такой последовательности». — Да ножом крючок поддень! — послышалось из-за двери. «Не титаны, — сообразила Ривай. — Те не разговаривают. Можно не вставать». Дверь отворилась с таким скрипом, словно петли сто лет не мазали. А ведь до этого всего лишь слегка поскрипывала. Почти неслышно. «Еб вашу мать!» — Ривай с трудом продрала глаза. Посреди дверного проема возвышался отвратительно бодрый Майк Захариус, за одно его плечо цеплялся похмельный Эрвин, за другое — похмельная Ханджи. Ривай выжидательно воззрилась на них, надеясь узнать, зачем пришли, почему кровать такая здоровенная и чья это вообще комната. Точно не ее, потому что к ней затащили командора. Майк еще сказал: «Ривай, давай к тебе, так ближе». Да, точно. После того как самонадеянный рядовой Браун свалился под стол в компанию к Арлерту и Гуверу, Нанаба осталась сторожить, чтобы Йегер не разбил любимую чашку Ривай, а она сама вместе с Майком и Ханджи потащилась транспортировать пьяное командорское тело. А потом Майк захотел реванша за тот давний проигрыш, и они даже начали, но вскоре оставили эту затею, потому как пойло уже в глотку не лезло. Договорились на ничью. Другое дело, Ривай не очень хорошо помнила, что было дальше. Кажется, она куда-то тащила за шкирку Йегера... Точно! Он чашку нес. А Ривай следила, чтобы пацан об стену не ушатался и чашку не кокнул. Спрашивается, чего бы самой было не отнести? А еще по дороге Ривай умудрилась забыть, что в ее комнате — прямо в сапогах на чистых простынях, между прочим! — дрыхнет в жопу пьяный Эрвин. Ривай еще, узрев это безобразие, обозлилась и огрела его подушкой по голове, но командор, видно, следуя какому-то особо хитрому плану, продолжал старательно изображать бревно. После этого Ривай решила, что раз так, спать она к нему в комнату и пойдет. Кажется, чашку она там и оставила. У себя, в смысле. А вот Йегер... Йегер... а хрен его знает. Но вроде бы куда-то по пути делся. Или?.. Признаться, Ривай вообще не помнила, как она до командорской спальни дошла. — Ривай, — негромко начал Майк, — ты бы чужую кровать освободила, а? Мы у тебя даже белье перестелили. Что-то не додумались вчера грязные сапоги с Эрвина снять... В общем, можешь идти доспать. Только скажи, не помнишь, куда Йегер делся? Его тут Ханджи немножко потеряла... — В душе не ебу, — пробормотала Ривай, без особого успеха пытаясь побороть отвращение, возникшее при мысли, что надо прямо сейчас встать и куда-то пойти. Пусть даже «куда-то» — десять метров по коридору. Нет бы Эрвину остаться у нее, раз уж все равно простыни сапогами изгадил... Куча одеял в изножье кровати внезапно зашевелилась, и из-под нее высунулась встрепанная каштановая голова. — Упс! Здрав... жлаю... — О, Эрен нашелся! — обрадовалась Ханджи, обнаружив свою «потеряшку». — Да ебать же вашу мать! — с чувством произнесла Ривай. — И вашу. И вашу тоже. Особую пикантность ситуации придавало то, что она валялась на кровати в чем мать родила. Йегер же... лезть под одеяло и проверять не было никакого желания. — Ривай, — Эрвин вперил в нее мрачный взгляд и свел брови к переносице. В сочетании с помятой похмельной физиономией смотрелось скорее жалко, чем грозно. — Я, конечно, понимаю, что Йегер — парень симпатичный... — Командор, — перебила Ривай. — Уж прости, но каким местом ты это понимаешь? Ты же у нас вроде не заднеприводный. — Я, — Эрвин постучал себя согнутым пальцем по лбу, — теоретически. Ханджи прыснула в кулак и тут же поморщилась: видимо, голова еще болела. А Майк по-прежнему стоял, изображая из себя подпорку для похмельных товарищей, и ухмылялся в усы. — Так вот, — продолжил Эрвин. — Я все понимаю, но смотри мне из строя не выпади. — И каким бы местом... — А таким, — перебил командор, — что беременная баба — это не боец. — Ой, — тихо сказал Эрен, до которого наконец дошло все, что должно было. Ривай с тоской прикрыла глаза и от души выматерилась. Она хорошо понимала, что Эрвин был прав.

═══○◊○══○◊○═══

В том, что ничего у них с Йегером той ночью не было, Ривай была почти уверена. Ощущения наутро весьма прозрачно на это намекали. Да и Майк, когда Ривай после командорских слов слегка обеспокоилась этим вопросом, подтвердил, что сексом в комнате вот нисколечко не пахло. С другой стороны, окно-то всю ночь было нараспашку, а Захариус своим знаменитым носом ни Ривай, ни Йегеру в интимные места не тыкался, даже дальше порога не заходил. Да и ощущения от одного раза второпях — а больше после такой пьянки вряд ли получилось бы — на фоне той головной боли, какой она маялась при пробуждении, еще заметить надо. Даже то, что проклятые комары, налетев за ночь в открытое окно, искусали ее всю, Ривай тогда почувствовала далеко не сразу, что уж об остальном говорить. Тому, что это оказался именно Эрен, Ривай не особенно удивилась — ей всегда такие и нравились, честные и прямодушные. Еще мозгов бы парню побольше, вообще был бы идеал. Ривай даже невольно вспомнила с тихой грустью, что Эрен внешне чем-то походил на Дори — первого любовника, того, к кому Ривай испытывала, пожалуй, самые нежные чувства, хотя так и не поняла, можно ли было называть их любовью. Да, в чертах лица и в сложении Эрена и Дори что-то сходное, определенно, прослеживалось. Или, может, Ривай помнила не слишком хорошо. Ей больше вспоминалось иное: глаза у Дори были совсем другие — густо-синие, как вечерний сумрак там, наверху, очень спокойные и не по возрасту мудрые. Длинные волосы Дори стягивал в косу и всегда мыл чисто. Ривай нравилось их распускать и перебирать, наслаждаясь гладкостью и мягкостью. Обычно Дори в ответ на это улыбался или даже тихо смеялся, вел зажатой в пальцах прядкой по коже Ривай, а потом принимался целовать — долго, сладко, и в губы, и в шею, и в грудь, и по всему телу от макушки до пяток. А между бедер — с особенным упоением. Ривай знала, что Дори ее любил. Пусть он молчал, никогда не рассказывая о своих чувствах, поступки говорили яснее слов. В конце концов, именно Дори, единственный из всей их банды, перебрался тогда вместе с нею, Фарланом и Изабель из подземного Стохесса в подземный Митрасс, остался рядом в тот, один из самых тяжелых периодов в жизни Ривай. Но — молчал, и она тоже молчала. Молчала, когда он улыбался ей, молчала, когда целовал, молчала, когда ему, убитому, заслонившему ее собой от чужой пули, закрывала глаза. Хотя тогда впору выть было. Да, Ривай не слишком задумывалась, любила ли она Дори или же просто привыкла к рукам, как привыкает дикий зверь, по странной прихоти судьбы делящий жизнь с человеком, но лишиться его оказалось неожиданно больно. Еще был Майк — не Захариус, другой, задолго до знакомства с разведчиками. Майк Хальбан, хрупкий, как сухая тростинка, ростом лишь чуть повыше Ривай, со странно белыми волосами, бледной кожей и льдисто-голубыми глазами, отливающими красным на ярком свету. Из-за своей внешности парень изрядно натерпелся и побоев, и унижений, и даже тот тип, к чьей банде он до поры принадлежал, считал его годным лишь на роль личной шлюхи. В памяти Ривай не задержалось, что они с той бандой тогда не поделили. Подобные разборки были пусть делом не ежедневным, но происходили достаточно часто, чтобы никто не удивлялся. Так или иначе, а противники полегли почти все. Несколько выживших разбежались, и их судьбой больше никто не интересовался, и только Майк Хальбан попросился под руку победителям, а вскоре и вовсе предложил Ривай себя. И это было почти смешно, ведь он принял ее за парня, а потом в растерянности хлопал своими странными глазами, знать не зная, что делать в постели с женщиной. Привык, что это его нагибают раком и ебут насухую. Пришлось учить тому, что, как и куда, и вообще что секс бывает и для обоюдного удовольствия, а не только таким, когда стискиваешь зубы и терпишь, пока внутрь больно и до тошноты противно долбится чей-то толстый хер, и думаешь: "Ну скорей бы!" Майка тоже приняла земля. Ривай не знала, что это за болезнь такая, когда человек лежит пластом, слабеет и временами харкает кровью. И после не интересовалась. А тогда — сидела рядом и держала за руку. Не безотлучно, но все же. И в тот момент, когда Майк вздохнул в последний раз, тоже. Кажется, он тогда был рад, что рядом есть кто-то, кому не все равно. А Ривай потом, вспоминая, со странным теплом думала, что Майк все-таки успел в своей жизни научиться улыбаться не заискивающе, дрожащими губами, а искренне и радостно, пусть и редко. Был еще один парень, имени которого Ривай так и не запомнила. Зато помнила глаза — темные, как крепкий чай, теплые, ласковые... благодарные. Может, потому и зацепилась, задержала взгляд, что эти глаза странно контрастировали со светлыми кудрями? А потом не оттолкнула, когда парень пришел благодарить за то, что Ривай спасла ему жизнь во время вылазки, а сам все норовил подсесть вплотную, обнять за плечи, коснуться так, как не касаются соратников и даже самых близких друзей. Весело с ним было, с выдумкой и с подвывертом — и в подсобке, и на кухонном столе, и на сеновале, и так, и эдак, и разве что не кандибобриком. А кроме секса толком ничего и не было. Ну, разве что посидеть рядом, помолчать, пока перебираешь привод или чистишь картошку на кухне. Или просто под вечер, развалившись в траве жуешь стебелек и глядишь, как меняет краски небо. А потом все закончилось — печально и прозаично, как часто бывало в разведке. Во время очередной вылазки парня сожрал титан. А Ривай в тот раз была слишком далеко и узнала лишь увидев, что его нет в строю. Спросила, мол, куда делся... нахмурилась, услышав ответ. Вот и все. Не слишком ли многих она хоронила? Как в эту честную компанию затесался Эрвин Смит, было, право, не особенно понятно. Но все же... "Ты меня не любишь, я тебя не люблю, но почему бы нам не сделать друг другу хорошо?" Вот только долго это не продлилось. Эрвину любимая работа была явно куда интереснее, чем возможность с кем-то перепихнуться. Причем настолько интереснее, что в один прекрасный момент он додумался притащить чертовы бумажки в койку. Откинулся на кровати — мол, пользуйся — а сам сделал попытку подгрести ближе свои дурацкие документы. Тут-то Ривай и не выдержала — съездила ему по физиономии, в матерной форме изложила, каким еще способом можно получить удовольствие от этой траханой макулатуры, и свалила, хлопнув дверью. На следующий день Ривай ожидала, что Эрвин ей припомнит, тем более что у него синяк цвел аж на всю скулу. Но — ни слова, ни полслова. Может, сам понял, что зря он так, может, Захариус чего сказал. Судя по тому, как этот хрен усатый еще несколько дней ухмылялся, встречаясь взглядом с Ривай, он был в курсе. Собственно, на том все и закончилось, а отношения Ривай и Эрвина вернулись в исключительно рабочее русло. Теперь же случился Эрен. Или все-таки нет? Все симптомы недвусмысленно намекали, что случился, и еще как. И все же когда спустя три дня после праздника насильно засунутый внутрь завтрак так решительно полез обратно, что Ривай едва успела добежать до сортира, она обвинила во всем подозрительные пирожки с мясом из городской харчевни. Только вчера Ривай вернулась вместе с Эрвином из города, а ели они там в местных заведениях. И вкус у пирожков действительно был какой-то странный, но тогда Ривай показалось, что это из-за приправ. Словом, пока вроде бы можно было не беспокоиться. Остаток дня Ривай чувствовала себя как обычно и уже успела вздохнуть спокойно, но буквально сутки спустя приключилась другая напасть. Запахи. Обоняние внезапно обострилось до такой степени, что Майк Захариус мог идти отдыхать — даже ему не снилась подобная чувствительность. Теперь Ривай за километр чуяла, что командор, засидевшись допоздна над бумагами, поленился ополоснуться, Ханджи совсем недавно занималась сексом с Моблитом, рядовая Брауз опять свистнула с кухни картошку, Боссард, ублюдок, руки после дрочки не помыл, а рядовому Гуверу поплохело с гороховой похлебки, которую давали на обед. От всего этого впору было удавиться — только бы не дышать. Да и тошнота, как оказалось, не была разовым явлением. За неделю, считая от первого раза, ее выворачивало еще четырежды, и всякий раз нельзя было точно угадать, когда и отчего. Это уже всерьез беспокоило, и по-хорошему стоило наведаться к медикам, но ежедневные обязанности никто не отменял. То отчеты, то тренировки, то Йегера погонять надо... в итоге всякий раз о визите к медику Ривай вспоминала уже глубокой ночью и, злясь на такую забывчивость, откладывала назавтра. А завтра все повторялось. Но, похоже, всех случившихся напастей Судьбе показалось мало, и эта своенравная особа решила припечатать сильнейшую воительницу по самому больному. У Ривай внезапно началась аллергия. То ли на пыль, то ли на проверенное, неоднократно доказавшее свою пригодность моющее средство... И ведь не чих! Кто, спрашивается, от пыли не чихает? Да и лицо платком во время уборки прикрыть нетрудно. Но теперь после каждой попытки навести чистоту кожа, особенно на руках, покрывалась красной сыпью, которая жутко чесалась. Ривай смоталась в город и купила другое моющее средство, точнее, три разных. Толку с этого было ноль. Резиновые перчатки также не спасали. От всего этого впору было выть: мир вокруг неумолимо зарастал грязью, а за каждую попытку сделать его немного чище приходилось платить крайне неприятную цену. И даже стальной воли сильнейшей оказалось недостаточно для того, чтобы не чесаться. Словом, теперь для визита к медикам нашлась еще одна веская причина. Вдруг у этих добрых людей найдется какое-нибудь средство, которое поможет избавиться от проклятой сыпи? А тут еще месячные не начались вовремя. Ривай до последнего надеялась, что все происходящие с ней напасти объясняются другими причинами. Но обнаружив, что организм уже на три дня пролюбил привычный и четко отмеренный — хоть календарь сверяй — срок, она в расстроенных чувствах треснулась лбом о лежавшие на столе отчеты и загнула матерную конструкцию повыше стен. Ведь ничего хорошего в этом не было.

═══○◊○══○◊○═══

— Идиоты! — с чувством обругала лучших и единственных друзей Ривай. — У вас мозги вообще есть или где?! Фарлан Черч! Вот скажи мне, ты каким местом думал? Впрочем, можешь не говорить — оно у тебя в штанах. Чтоб ты знал, это место для мыслительного процесса не предназначено! И если у тебя хуй торчком вздыбился, это еще не повод совать всюду, куда дают! Или хоть бы вынимал вовремя. Тебе мужики, кто постарше, ничего на этот счет не говорили? — Да вынимал я! — Фарлан побурел, как свекла. Он давно знал суровый характер подруги, но сейчас чувствовал себя не в своей тарелке от такого напора. — Ну, не успел один раз... Но я ж не думал! — Оно и видно, — едко заметила Ривай. — Чтоб ты знал, для этого и одного раза достаточно. А ты, Изабель! — она повернулась к подруге. — Тебе что мешало подумать своей пустопорожней тыквой? Ты вообще знаешь, что иных девок, если не повезет, после аборта в гроб кладут! Как вам двоим это вообще в голову взбрело? Больше не нашли, чем заняться?! — Ривай, потише, — взмолился Фарлан, обнимая Изабель, которая уже всхлипывала и утирала слезы рыжими хвостиками. — Просто мы с Изи любим друг друга. Но мы не думали, что оно так выйдет... То есть, думали, но надеялись, что обойдется... — Ну вот не обошлось, — зло выплюнула Ривай, совершенно не считая нужным щадить чувства друзей. — Мне страшно, — Изабель подняла на нее мокрые глаза. — Вдруг я теперь умру? И ребеночка жалко... — Ах, ребеночка жалко! Ну-ка напомните, вам лет-то сколько? — Тринадцать. — Четырнадцать... почти. — Вот именно! Одной едва тринадцать, другому через два месяца будет четырнадцать. Не рановато ли в таком возрасте заводить детей? Я уж молчу о том, что мы едва концы с концами сводим. Фарлан наклонился, целуя зареванную Изабель в лоб, погладил по растрепанным волосам, потом вновь посмотрел на Ривай. — Ты уверена, что надо так?.. — Абсолютно, — жестко отчеканила она. — У вас обоих в голове одни бредни: любовь, ребеночек... прелесть какая! Но кто-то же должен разуть глаза и трезво оценить, в какое дерьмо мы влипли? Если вы не можете, значит, это буду я. Уже не в первый раз Ривай ощущала себя так, словно ей не тринадцать с половиной, а по меньшей мере двадцать. Все потому, что дорогим друзьям при рождении мозгов явно недодали. Наивная и временами безбашенная дурочка Изабель с самого начала нуждалась в опеке. Фарлан, хоть и был вроде не дурак, временами не проявлял достаточно жесткости, когда это было нужно. Нет, на чужих ее всегда хватало, но иногда следовало проявлять характер и со своими. Но Ривай уже знала, что говорить с Фарланом на эту тему толку мало, особенно если дело касалось Изабель — его самой большой слабости. И все это значило одно, временами требовалось, чтобы кто-то думал и решал за них. И, раз больше некому было, эта роль доставалась Ривай. Тем более, что и мозгов и жесткости характера у нее было в достатке — иначе не выжила бы под безжалостной рукой Кенни Потрошителя. Пусть даже и пришлось после очередной ссоры сматываться от этого ублюдка аж в подземный Стохесс. В последнее время до Ривай доходили слухи, что Кенни нашел способ свалить наверх, однако возвращаться в «столицу беззаконных», как некоторые высокопарно называли нижний Митрасс, она не торопилась. Здесь были друзья, здесь с ними тремя, детьми сопливыми, уже считались и старались не лезть. К ним уже присоединились еще несколько парней и девчонок — ровесников и даже постарше. И слушались, признавая главенство Ривай и Фарлана, ее правой руки, даже те, кому было уже лет по шестнадцать-семнадцать. Первоначально право верховодить, конечно же, приходилось доказывать силой. Ривай усмехнулась и припомнила, как Кенни по пьяному делу пару раз трепал что-то об особенной силе Аккерманов. Она бы не поверила, если бы сама неоднократно не побивала крепких парней на голову выше себя. Причем парочку особо агрессивных даже убила — потому что иначе здесь было нельзя. Наверху цвела поздняя весна, Ривай жила на свете уже четырнадцатый год, но часто забывала, что она еще, по сути, ребенок. Она еще даже не созрела, как женщина, но зато кровь уже была у нее на руках. Когда Ривай думала об этом, ей казалось, что у жизни какое-то изощренное чувство юмора. Но все же подобное не удивляло и не ужасало. В подземном городе взрослеют рано.