Единственный страх

Ривай сбилась со счета, сколько раз за последние полгода мечтала или убить кого-нибудь, или сама сдохнуть. И решительно не могла понять, как другие могут воспитывать детей. Этот вечно ревущий и гадящий комок вызывал исключительно раздражение — иной раз на грани тихой ярости. А ведь другие умилялись и сюскали. Для Изабель маленькая Изольда была солнышком, котеночком, радостью, деточкой, лапочкой и хрен знает чем еще. Перечислять замаешься. Для Фарлана — крохой, малышкой, Изи-младшей. Для периодически заглядывающего дока Сафтиса — Изольдочкой. А для Ривай — мелочью. Когда никто не слышал — паскудной мелочью. Изольда была очень беспокойным ребенком, плохо спала. Укачать ее было целое дело, зато просыпалась от малейшего шороха и тут же начинала плакать. Вроде только уложили, только начали засыпать... и снова рев. А всего лишь кто-то повернулся во сне, скрипнув кроватью. Причем Фарлан каким-то образом умудрялся под эти вопли спать, как убитый, и просыпался только если мелочь совсем уж на хрип срывалась. Изабель, даже не просыпаясь до конца, прижимала орущий сверток к себе поближе, бормотала что-то ласковое и пихала грудь в распахнутый детский рот. Иногда помогало, и тогда в доме ненадолго воцарялась блаженная тишина. Иногда нет, и тогда через какое-то время Изабель все-таки поднималась, чтобы разобраться, чего дитятку надо — пеленки мокрые или еще что... А вот Ривай всегда просыпалась сразу, как только мелочь начинала хныкать, и потом подолгу не могла уснуть. Она привыкла спать мало, но это было слишком. Иной раз вообще выходило от силы час за сутки — сперва дела переделай, а потом детский ор спать не даст. Синяки под глазами у Ривай были такими, словно ее бил кто-то, а в совсем плохие дни она пошатывалась. Но молчала, упрямо стискивала зубы и раз за разом повторяла короткое слово «Надо». Надо хорошо кормить Изабель, чтобы у нее было молоко. Надо прибирать вечный бардак в доме и стирать-стирать-стирать эти гребаные изгаженные пеленки, потому что Изи вроде только с мелочью возится, но все равно ничего не успевает, а Фарлан и стирка — вещи в принципе несовместимые. Надо строить и нагибать банду, а то распоясаются. Надо посидеть с мелочью, а то Изи опять ноет, что хочет погулять и проветриться, а Фарлан и рад стараться — то на ярмарку ее вытащит, то на бродячих шутов посмотреть, то заезжего певца на площади послушать, то еще куда. Надо смотаться наверх и принести свежего молока, потому что Изи траванулась какой-то дрянью, и док Сафтис сказал, что ей теперь две недели нельзя кормить грудью. Надо найти где-то еще пеленок взамен прорвавшихся и детских одежек, из которых мелочь вырастает со скоростью свиста. Надо переделать еще кучу мелких, но сжирающих чертову прорву времени дел. Надо, надо, надо... Надо сдержаться и не убить никого, включая себя. Друзья забеспокоились только тогда, когда Ривай пристрелила Мейдока. Этот тип прибился к их банде и сперва вел себя тихо и не высовывался, а потом, видать, в жопе засвербело, что тут всем заправляет мало того, что четырнадцатилетняя сопля, так еще и девка. А он, здоровенный двадцатилетний парень, должен ее слушаться. Ну и решил, придурок, выделиться: заявил на общей сходке, что, мол, никуда это не годится, и надо бы Ривай в жопу послать, потому как она сопля, а командовать будет он, раз умнее, сильнее и старше. Когда Ривай подняла голову и взглянула ему в глаза, Мейдок отпрянул, но ничего больше сказать не успел — Ривай дернула из-за пояса пистолет и пустила ему пулю между глаз. Выстрел эхом отдался в ушах, Мейдок пошатнулся и кулем завалился назад. Ему полчерепа разнесло, стреляла-то Ривай чуть ли не в упор, и теперь, глядя на розоватые ошметки мозгов и растекающуюся по полу лужу крови, с неудовольствием думала, что надо было избрать способ почище. Остальные члены их шайки от такого дружно пересрали, включая, кажется, даже Фарлана, который был этому случаю свидетелем. Если, конечно, Ривай правильно интерпретировала выражение его лица. Вдаваться в подробности она не стала — успеется. Но вполне понимала, почему все стояли, боясь вздохнуть. Только Дори, неизменно спокойный, слегка поморщился, стирая со щеки шматок тошнотворно-розовой кашицы из мозгов и крови, и едва заметно склонил голову, принимая это жестокое решение. Времена, когда приходилось драться за главенство, уже прошли, право Ривай верховодить было признанным, и своих... не то чтоб вовсе не трогали — за иные проступки можно было получить очень суровое наказание — но чтоб вот так, даже не попытавшись вправить мозги, молча убить... это было, как говорится, из ряда вон. Не будь Мейдок пришлым, недавно заявившимся и еще не успевшим стать своим, в банде мог бы и бунт вспыхнуть. Ривай медленно обвела всех тяжелым взглядом и процедила: — Если кого-то еще не устраивает мое главенство, можете встать и свалить хоть к титаньей бабушке. Нет таких?.. Отлично. До сих пор все вели себя как подобает, так потрудитесь продолжать так же и впредь, а не уподобляться этому выродку, свалившемуся к нам, как птичье дерьмо на голову. И приберите кто-нибудь этот мусор. По возвращении домой Фарлан, во-первых, тут же выложил все Изабель, во-вторых, на пару с ней принялся выспрашивать, что же стряслось с дорогой Ривай. Она, еще злившаяся, сперва хотела вывалить им на головы, как ее все достало, но вспомнила, как улыбается Изабель, качая на руках свою ненаглядную мелочь, а Фарлан обнимает ее, целует в висок, шепчет на ухо что-то ласковое... и пожалела. — Сплю потому что мало, вот крыша и едет. У меня и так бессонница, а когда мелкая ночью плачет, я просыпаюсь и потом долго уснуть не могу. На том разговор как-то сам собой и увял, ведь сделать, чтобы Изольда меньше ревела, не особенно получалось даже благодаря полезным советам Сафтиса. Доктор вообще был мужик добрый — такая редкость в подземном городе! — и, что ценно, щедрый на толковые рекомендации по воспитанию детей. Ривай пребывала в непоколебимой уверенности, что без доктора они бы все загнулись. А потом дорогие друзья вычудили. Изабель обожала лошадей. В подземном городе эти прекрасные животные, ясное дело, не водились. Это только люди и тараканы могли жить в любом говнище, а лошади без солнца чахли и дохли. Всякий раз, когда случалось выбраться на поверхность, Изабель просто млела, стоило ей завидеть лошадь. А тут прошел слух, что за Розой относительно недалеко от Стохесса какие-то богатенькие жирдяи надумали ради развлечения устроить скачки. И с того дня в доме остались только две темы для разговора. Деточка. Скачки. Скачки. Деточка. Фарлан, идиота кусок, мать его за ногу трижды неловко через стену, конечно же, хотел порадовать любимую. А у Изабель глаза горели так, что хоть в ночи свети ими. Но не тащить же с собой полугодовалого ребенка? Скачки — это шум и давка. Да и мало ли что могло случиться, членороги привяжутся, например. Вот только поход на скачки означал, что Изабель с Фарланом не утром уйдут и вернутся к вечеру, а пропадут на четыре дня. И кому, спрашивается, с мелочью сидеть? Правильно, Ривай. А кого-нибудь волнует, что у нее за это время крыша упорхнет отсюда и за Марию? А никого. Или что Ривай тоже не прочь бы скачки посмотреть? Ну, это вообще чушь собачья! Тут-то Ривай и пожалела, что не выложила правду после убийства Мейдока. И попыталась возразить. Изабель разревелась так, что одним махом заткнула доченьку за пояс, мелочь разревелась тоже — хрен ее знает почему, а Фарлан смотрел с такой обидой... Словом, они ее уломали. Правда, пожелание валить на скачки Ривай сдобрила изрядной порцией мата, но друзья давно привыкли к ее изящной словесности, да и сами могли загнуть от души. И вообще, в подземном городе легче было мешок денег на улице найти, чем встретить человека, который матом не ругался ни разу. За несколько дней, оставшихся до скачек, Изабель протрахала Ривай все мозги, по сто двадцать раз повторяя, что и как надо делать, будто та первый раз одна с мелочью оставалась. Но нет, Изи не поленилась даже исписать несколько листов бумаги инструкциями в духе «адеялко стели мишками паперек» и «вадой сильна гарячей не мой но халоднай то же». Ривай сама блестящей грамотностью не отличалась, но от ошибок названной сестрички глаза съезжались к переносице и грозили выпасть. Впрочем, в подземном городе за грамотного мог сойти любой, кто умел читать по слогам и мог правильно написать собственное имя. А Ривай, которая только в запятых путалась, как нализавшийся вусмерть — в собственных ногах, и почти не делала ошибок в словах, на общем фоне вообще считалась за шибко умную. А потом наступил тот самый день, когда Ривай осталась с мелочью один на один. Даже Сафтис куда-то свалил, так что помощи ждать было вообще неоткуда. Конечно, в банде про ребенка знали, но в подземном городе считалось, что своих детей каждый должен воспитывать сам, а если не можешь, то нехрен и плодиться было. Идти против неписанных правил их суровой жизни не стоило, так что Ривай могла максимум отправить кого-нибудь наверх за свежим молоком. Естественно, на четвертый день она была уже никакая. Ее еще накануне вечером попросту прорвало: какая-то ерунда оказалась последней каплей, переполнившей чашу терпения, и Ривай минут двадцать орала так, что мелкая аж заткнулась с перепугу, и еще до кучи побилась в стенку руками, ногами, разве что не головой. Правда, стоило Ривай замолчать, как Изольда опять разревелась, но уже тише. Ривай вздохнула, смыла кровь с разбитых рук и принялась укачивать мелкую. Ну должна же она уснуть наконец? Мелкая в конце концов уснула, а Ривай чувствовала странное опустошение, будто из нее вынули душу и потом вставили обратно какой-то огрызок, обкусанный со всех сторон. Это ощущение никуда не ушло и на следующий день. Ближе к обеду Ривай кое-как укачала мелкую, а сама сидела на кровати и тупо пялилась в стену. Она совсем потеряла счет времени и пришла в себя только когда ее внезапно цапнули за руку. Изольда уже пыталась ползать. Получалось пока практически никак, но тут и ползти-то почти не надо было — перевернуться жопой кверху и разок подтянуться вперед на ручках. Ривай повернулась. Мелочь, задрав покрытую тонкими рыжими волосиками головенку, пялилась на нее своими большими глупыми глазищами и улыбалась, показывая розовые десны и крохотный, совсем недавно прорезавшийся зубик. До Ривай внезапно дошло, что это первый раз, когда Изольда улыбается именно ей. А прежде она, словно чувствуя недоброе отношение к себе, не улыбалась и не стремилась залезть на руки. Не дождавшись никакой реакции, мелкая слегка шкрябнула ногтями по руке Ривай. Это было еще одним откровением. У Ривай, с ее ростом и телосложением, были небольшие руки с тонкими запястьями. Но по сравнению с Изольдиными они вдруг показались почти огромными. Ривай осторожно ощупала двумя пальцами детскую ручку: нежная кожица, тонкие косточки, сломать их — раз плюнуть. И тут накатило осознание. Ривай могла сделать с Изольдой что угодно. С ней — маленькой, хрупкой, абсолютно беспомощной. От самой себя, своих недавних мыслей стало страшно. — Почему... — прошептала Ривай, и голос дрогнул. — Почему ты такая глупая, мелочь? Почему ты лезешь ко мне и улыбаешься? Я же тебя ненавижу! Ты орешь, срешь, ссышь... бесишь. Я из-за тебя ночь уснуть не могу и с катушек скоро съеду. И ты ведь чувствуешь, ты раньше мне не улыбалась. А сейчас — улыбаешься и лезешь. Я тут вчера орала — стекла чуть не вылетели, на стенки кидалась, чуть тебя не пришибла, чуть сама не застрелилась... Не помнишь, да? У сопливых совсем хреновая память? Или нет? Но все равно ведь лезешь и улыбаешься. Зачем?.. Подхватив Изольду дрожащими руками, Ривай усадила ее к себе на колени и обняла в безотчетной попытке защитить — не от мира, от себя самой. Малышка завозилась, залепетала что-то и инстинктивно прижалась крепче. — Ривай... — голос Изабель прозвучал, как гром среди ясного неба. Она вскинула голову. Друзья стояли в дверях и, похоже, прекрасно слышали все, что она тут несла. — Ривай, это правда? Она смогла только затравленно кивнуть, глядя на них и по-прежнему обнимая Изольду. И ждала в ответ чего угодно — окрика, удара, требования убраться с глаз долой и больше не возвращаться... Ривай закрыла глаза. Фарлан и Изабель были ее друзьями. Они знали ее. Но легко ли любить человека, который сказал, что ненавидит твоего ребенка? Ривай вздрогнула, когда ее крепко обняли с двух сторон. — И молчала, — совсем незло хмыкнул Фарлан. — Молчала и мучилась, — поддакнула Изабель. — Потому что у меня... — сколько же сил потребовалось, чтобы голос звучал ровно! — у меня в этом гребаном мире кроме вас нет близких людей. Я боялась вас потерять. Я же... люблю вас. — А мы тебя будто нет! — усмехнулся Фарлан. — И что изменилось бы, если бы я сказала? — Мы бы точно что-нибудь придумали, правда! — с горячностью произнесла Изабель. — Ты все время так молчишь, да? Что бы ни случилось? Или думаешь, мы не помним, что без тебя нас обоих уже на свете бы не было? — Или, — тихо прибавил Фарлан, — считаешь нас неблагодарными засранцами? Конечно же, они помнили, все трое. Помнили, что Ривай пожалела Изабель, голодную, избитую, замерзшую до полусмерти. Отогрела, выходила и с тех пор защищала. Помнили, что она несколько раз спасала жизнь Фарлану, способному полезть на рожон в пылу драки и потому огрести слишком много. Обычно он старался не нарываться, но сгоряча мог забыть воспользоваться мозгами. — Зря не сказала, — Изабель потерлась щекой о ее плечо. — На скачках было ух как здорово, но я теперь не могу перестать думать, что ты тут в это время с ума сходила... Ривай не помнила, сколько они так сидели — обнявшись и молча, потому что все и так было понятно без слов. Друзья только гладили ее разбитые руки. А вот забрать у нее притихшую Изольду никто и не подумал, безошибочно поняв: теперь Ривай скорее умрет, чем позволит кому-нибудь обидеть эту мелочь.

═══○◊○══○◊○═══

Ханджи была счастлива, ведь теперь у нее имелся еще один объект для экспериментов. Ривай только плечами пожимала: пусть ее, чем бы дитя не тешилось, как говорится. Йегер дулся, видимо, считая Ривай не то эгоистичной сволочью, не то лишенной своего мнения тряпкой, которая только и может, что командору в рот глядеть. Про его отношение к Эрвину вообще и говорить не стоило. Да, пацан слушался беспрекословно, да, не хамил и гадостей не делал... но как он при этом смотрел! Только круглый дурак не допер бы, что Эрен теперь считает командора разведки за безжалостного мерзавца: подумать только, беременную женщину к аборту принудил! Что поделать, пацан был хреновым идеалистом. — Я тут знаешь что подумала? Эй, Ривай! Ривай, ты меня слышишь?! Она повернулась. Надо бы послушать, чем там Ханджи в очередной раз осенило. Вдруг дельным? — Я тут подумала, может, у тебя месячных нет из-за регенерации? — Э-э-э... — Ну смотри, — Ханджи оторвала зад от стула и принялась объяснять, активно жестикулируя. — Раз кровь идет, значит, рана, верно? А у тебя теперь раны заживают... ну, не как у Эрена, конечно, но куда быстрее, чем у обычных людей. Может, все попросту успевает зажить раньше, чем что-то вытекает наружу? Ривай закинула ногу на ногу и задумчиво покачала мыском идеально начищенного сапога. — Твоя мысль ясна, но я не уверена, что она правильная. — Почему нет-то? В конце концов, то, что мы едим, потом наружу в переработанном виде выходит. Думаешь, с кровью не может происходить нечто подобное? — Скажешь тоже, очкастая. Это все-таки пизда, а не желудок. — Ривай, — сердито фыркнула Ханджи, — ты вообще в курсе, что у этого органа есть и другое название? — Манда? — уточнила Ривай с самым невинным видом. — Ты чудовище! — взвыла Ханджи и метнулась к шкафу с книгами. — У нас научная беседа, а ты!.. — Распахнув дверцы, она принялась там копаться с энтузиазмом голодной крысы, обнаружившей кучу свежих объедков. — Вот! — Она едва ли не швырнула в Ривай толстым растрепанным томом. — Учебник анатомии. Почитай, просветись на досуге. — Какой досуг, очкастая, — вздохнула Ривай. — Бумажки разгрести, Йегера погонять, самой побегать... и прибрать тот срач, к созданию которого прикладывают руку решительно все, включая нашего доблестного командора! Откуда тут время на досуг возьмется? Но если ты меня отпустишь прямо сейчас, может, и урву полчасика... — Нет-нет, — сразу пресекла поползновение смыться Ханджи. — Сперва кровь на анализ! — Очкастая, объясни уже, на кой ляд ты из меня чуть ли не каждый день кровь выцеживаешь? — Сейчас, минутку... Сперва Ханджи выкачала из вены Ривай очередную порцию крови и принялась разливать по пробиркам с какими-то неведомыми веществами, делая пометки в растрепанной тетради. А потом на стол перед капральским носом шлепнулись два листка с какими-то непонятными схемами. — Вот, смотри... У Эрена я тоже брала кровь на анализы все это время — для сравнения. И, во-первых, в результате я смогла выявить, какое вещество отвечает за регенерацию. На этом графике, — Ханджи ткнула пальцем в немного неровную горизонтальную линию, — показан уровень R-вещества у Эрена. Чуть-чуть колеблется, но в целом стабилен. А вот твой, — здесь линия потихоньку загибалась вниз. — У тебя уровень R-вещества медленно, но неуклонно снижается, так что со временем ты вернешься к обычному человеческому состоянию. — Жаль, — протянула Ривай. — Свойство-то полезное. — Да кто бы спорил. Ну, утешься тем, что, хоть тебя и проглотил титан, ты не умерла и даже получила с этого кучу плюсов. У тебя ведь сошли все старые шрамы и следы от экипировочных ремней, верно? — Именно. — А ты замечала, — с энтузиазмом продолжила Ханджи, — что стала моложе выглядеть? — Как-то не имею привычки вертеться перед зеркалом, — равнодушно отозвалась Ривай. — Тем более что я вполне могу обходиться без него, даже волосы подстричь ровно. — Ну так сделай исключение и повертись. Уверена, ты удивишься! Сейчас... Упс! — и Ханджи попыталась протереть найденное зеркало от пыли рукавом, но Ривай вовремя ее остановила. — Ну не рубашкой же! — возмутилась она, поднимая с пола какую-то тряпку и стирая пыль с гладкой поверхности. — Это, между прочим, тоже моя рубашка! — расхохоталась Ханджи. — И валялась на полу? — Так я ее стирать собиралась. Но ты не отвлекайся, смотри. Это был тот случай, когда проще сделать, как просят, чем отнекиваться. Ривай взглянула в зеркало... и удивленно приподняла бровь. Она и раньше выглядела младше своих тридцати двух, но теперь в зеркале отражалась двадцатилетняя девчонка. — Интересно, а когда у меня уровень этого, как его там, вещества упадет в ноль, все сразу вернется, как было, или так и останется? — Думаю, останется, — ответила Ханджи. — Конечно, через какое-то время ты все-таки состаришься, ведь это неизбежный процесс. — Хм, тогда хорошо, — удовлетворенно кивнула Ривай. — Ведь у молодых, как ни крути, сил и ловкости больше, тут против природы не попрешь. — Ты не представляешь, — вздохнула Ханджи, — как я жалею, что не удалось поймать и изучить того титана! Ведь история разведки знает несколько случаев, когда титан глотал кого-то живьем, но проглоченного все же удавалось спасти. Однако таких потрясающих результатов не было никогда! Это был просто бесценный экземпляр! Только представь, что было бы, если бы мне удалось с его помощью синтезировать R-вещество! Величайшее же открытие! — А сейчас-то что не дает? — поинтересовалась Ривай. — Не получается, — понурилась Ханджи. — А жаль. — Ладно, пойду я, — Ривай поднялась. — Йегера гонять пора. Эрена пора было не только гонять, но и вправить ему мозги, чтобы прекратил страдать ерундой и считать, что в таком важном вопросе, как борьба с чертовыми титанами, допустимо ставить собственные желания превыше будущего всего человечества. И что у женщины не может быть причин отказаться рожать детей.

═══○◊○══○◊○═══

Наверху играло красками очередное лето. Изольде уже стукнуло полтора года, и из вечно орущего младенца она превратилась в хорошенькую, как куколка, девочку, шуструю, любопытную и ласковую — когда отрывалась от шалостей, не слезала с рук. Еще Изольда была очень привязчивой и ревела две недели, когда в начале весны погиб доктор Сафтис. Ему не повезло оказаться в месте, где устроили разборку две банды, и словить в лоб случайную пулю. А сейчас Изольда занималась тем, что пыталась забраться Ривай на колени, но получалось не очень, а та совершенно не собиралась ей помогать. Рассердившись, девочка стукнула Ривай кулачком по бедру. — Ма Ив! — Букву «Р» она пока не выговаривала. Может, научится еще. — Давай сама лезь, не маленькая уже, — невозмутимо отозвалась Ривай. — И я не твоя мама, глупышка. — Мама-а! — дите развернулось к Изабель. — Ма Ив злится? Но Изабель только хихикала уткнувшись в чашку. И Фарлан, также присутствовавший при этой сцене, не торопился что-либо говорить. Они просто обожали наблюдать общение Ривай с деточкой и вмешиваться, портя себе представление, вовсе не собирались. — Нет, мелочь, не злюсь. Просто напоминаю о давно известных вещах, которые никак не могут уложиться в твоей прелестной головке, — Ривай наконец сдалась и со вздохом усадила на колени эту мелочь несносную, засранку-хулиганку, малявку, глупышку и далее по списку. Как бы она ни называла Изольду, не расслышать скупую нежность в ее голосе мог разве что глухой. Добившись своего, Изольда радостно обняла Ривай и сообщила: — Я тя лю! — Я тебя тоже, малявка. — Напомни-ка, — Фарлан, глядя на эту картину, улыбался до ушей, — кто там говорил, что терпеть не может маленьких детей? — Младенцы ужасны, и тут я остаюсь при своем мнении, — ответила Ривай, — Но вот когда у человеческих детенышей начинает прорезаться мозг, это уже становится интересно. После того случая отношение Ривай к Изольде сильно изменилось. Сперва сменившись на более спокойное, а потом... она и сама не заметила, как успела привязаться к девочке. И порой удивлялась собственным чувствам. Например, когда отказывала себе в чем-то, лишь бы побаловать мелкую. Или не возражала, когда Изольда спала рядом с ней, а Изабель и Фарлан в это время трахались за стенкой. Спасибо хоть, покойный Сафтис, земля ему пухом, успел посветить охламонов, как сделать, чтоб не плодиться без меры. И не всегда Ривай соглашалась, когда Фарлан и Изабель предлагали ей сходить развеяться. Далеко не всегда. А еще они достали приводы. Мало того, что для дела польза, так и ребенка можно было покатать. И уж это Ривай никому не доверяла, потому что Изабель, по ее мнению, летала как полено, а Фарлан слишком любил повыделываться в воздухе. Еще угробят дите ненароком! Деточка же быстро усвоила это правило и с настойчивым требованием полетать приставала исключительно к ма Ив. Случайно найдя на самой окраине подземелья пещеру со светящимися стенами, Ривай первым делом подумала: «Надо бы привести сюда мелкую». Хаотично разбросанные по стенам пятна слабо светились белым, а посередине было крохотное озерцо, полное черной леденющей воды. Это место казалось сошедшим со страниц книги сказок. Изольда, увидев его, разве что не уписалась от восторга. На поверхность они обычно выбирались все вместе — теперь, с приводами, это стало легче делать, а ребенку нужно было солнце. Был один лаз, что выходил наружу не в Стохессе, а на территории Розы, в маленькой роще. Не будь других дел, девчушку бы каждый день сюда приводили. Она с таким восторгом смотрела на траву, бабочек, птиц, облака на небе, тянущиеся ввысь деревья и все остальное, чего в подземном городе не было. — Мы должны однажды выбраться на поверхность, — сказала во время одной из таких прогулок Ривай, — если не ради себя, то ради нее. Фарлан и Изабель дружно кивнули, а Изольда даже не слышала этого разговора — она пыталась поймать в ладошку крупную пеструю бабочку. В конце концов, они решили, что Роза — не Сина, и, раз там не нужно специальное разрешение, чтобы жить на поверхности, можно попробовать найти себе уголок, устроить свое хозяйство и жить. У других же получается, а они чем хуже? Только стоило сперва подкопить деньжат, и потому уход из подземного города запланировали на следующий год.