Мой возлюбленный с юмором

Стою перед отцом и с вызовом смотрю ему в глаза. О том, что произошло он понял сразу же, как я вошел в дом. В огромном особняке много свободного пространства и мало запахов. Да и альфой от меня несло за версту. К тому же у нас работают только беты, такова прихоть моего родителя. Он влюбился в папу как только увидел, вцепился в него и зубами и руками, выкрал из дома. Считает себя истинным арабом полукровкой и не важно что лишь семнадцатый сын эмира. Этот глава мини-прайда чувствует себя королем благословленным богом. А его прекрасный бог восседает на золотом троне и верующий исполняет малейшую его прихоть. Вот и сейчас, наш семейный божок восседает в кресле с достоинством всевышнего и нежно, и черт побери, счастливо улыбается мне. Будто все давно посчитал, будто знал, что мой первый раз произойдёт именно сегодня, что альфу своего я встречу на похоронах дальнего родственника. Я стою, потирая место укуса, и не моргаю. Болит, твою ж девизию! Грег был аккуратен, но укусил чертовски сильно, ранки долго кровоточили, а сейчас и вовсе припухли. Как же замечательно, что зубы у него ровные. Я бы гордился этой меткой, но длинные крупные локоны скрывают ее. Вот же незадача, постричься что ли? Только папочка не разрешит. Говорит, что мои золотые волосы семейное достояние, их даже застраховали на нереальную сумму. Ник француз, а у них повернутость на волосах, это народное. Но я пожалуй задумался и не сразу понял, что потерял связь с реальностью. Отец медленно, походкой хищника приближается ко мне, смотрит в глаза, завораживая. Я отвечаю тем же, хоть я и омега, но я весь в тебя, дорогой родитель, и мой будущий муж такой же: "Пришел, увидел, победил!" Теперь ты точно не отвертишься. Я помечен, и у меня был секс во время течки, скоро будет кольцо на пальце. Я счастлив! Моя любовь такая же, как ваша: мгновенная и искрометная, сильная, яркая. Я в восторге и вы видите это на моем лице. Отец подходит ко мне вплотную и с шумом вдыхает воздух у моей метки. Да, у моего альфы сильный, немного резковатый запах, он заставляет меня желать его постоянно. Ведь у меня течка, хоть и скрыта, как и у моего папы. Таковы уж французы. От бесцеремонного действия отца по коже начинают бежать мурашки. Нет, я совершенно не боюсь этого альфу, но все его действия вызывают у меня именно такую реакцию. Фернандес старший молчит и стоит очень близко ко мне. Ты что же, хочешь чтобы я начал оправдываться? Да ни за что на свете. Ты понял, что я не поддамся на провокацию, это могут делать только твои подчиненные. Да, я боготворю тебя отец, но пресмыкаться не буду. Все же я гордый француз наполовину и араб на одну четвертую. - Когда? - рычит альфа, по образу и подобию которого я выбирал своего будущего мужа. - Сегодня, на похоронах. Зачем про похороны сказал? Чтобы задеть? Наверное. Не важно. Всегда кидаю тебе вызов, сегодняшний день не исключение. Папочка, сидящий в кресле и полирующий свои ухоженные ноготочки, усмехнулся, не прекращая своего занятия. Я то наивный думал, что Николя не слушает нас. Но не тут-то было, папочка, он реально чумовой. Повезло мне с таким родителем, отец ещё и говорит постоянно, что омега в омегу обычно. А тут прям на деле вышло, что яблочко совсем рядом с яблоней упало. - Дорогой, наш сын оригинал, - со смешинкой в голосе говорит Ник. - Кто он? - продолжается допрос с рычанием. - Он достойный. И это все, что вам пока надо знать. Папочка снова усмехнулся и продолжил заниматься своим делом. Омега так щепетилен к своей внешности, в этом я такой же. Повисла тишина, и лишь огромные напольные часы мерно тикали возвещая о том, что время не остановилось. Как долго мы можем молчать? Вечность, наверное. Пока кто-нибудь не уступит. Обычно примиряет всех Николя, он разумен и дипломатичен, как большинство омег. А я в отца, поэтому часто "включаю" барана упертого. - Дорогой, свадьба должна быть грандиозной, - подает голос Николя. - И тебе что, наплевать кто избранник твоего сына? - начинает возмущаться отец. - Но мне же было наплевать на то, кто ты, - выдаёт он ответ. Я поражаюсь вам, родители. Стою, смотрю на обоих по очереди, и на губах моих расплывается улыбка. Скрывать её бесполезно. Ничего, ждёт вас ещё сюрприз. - Ник, взгляни на его ехидную морду, факт он нам свинью подложил. - Возмущение отца все растёт. - Смею заметить, что этим он весь в тебя. Папа встаёт с грацией кошки и, словно подкрадываясь, подходит к нам. Кладёт руку отцу на плечо. Специально медленно обходит вокруг, нежно проводя пальчиками по его спине, торсу, и наконец заканчивает круг, становясь между нами. Рука этого сексуального маньяка, который по совместительству мой любимый папочка, останавливается сжимая член отца через брюки. - Пойдём, поговорим в спальне, а Мишель сходит в церковь... Исповедоваться. Не честно! Это моя любимая фраза, но Нику она тоже пришлась по душе. У всех нас есть свои коронные фразы. У меня про исповедь, у папы про разговоры в спальне. - Ник, ему всего девятнадцать! Возмущение этого грозного альфы сходит на нет, он становится мягким и податливым, как кинетический песок - лепи что хочешь. Он уходит, ведомый Ником, вот так вот, слегка по канону БДСМа, в качестве поводка его уже вставший член. Да, папочка, я весь в тебя. Несмотря на то, что я омега, хочу подчинять себе альфу в постели. Ник, я восхищаюсь тобой! Разворачиваюсь и ухожу, как и просили - в церковь. Мне нравится находиться в фундаментальных помещениях. Там где сумрак и прохлада, где я слышу и вижу ложь. Но больше всего я люблю тишину и в доме божьем бываю когда там почти нет народа. Здесь мне хорошо, потому что нет более лживого места. Бета-монах убирается у алтаря, он старается не шуметь, но при каждом взмахе метлы или при перестановке серебряных предметов, предназначения которых я так и не понял, редкие звуки эхом мечутся под куполом. Здесь есть орган и я люблю играть на нём, когда никто не слышит, потому что не люблю слушателей, потому что видя людей мне хочется смеяться, я не подхожу под общий дизайн скорби и смирения. Заметив меня, бета удаляется, они знают, что я люблю одиночество, стараются не мешать мне. Я прохожу мимо длинных скамеек к чаше для пожертвований, достаю из кармана несколько сотенных банкнот. Бумага мягко шуршит о серебро посуды, а я усаживаюсь во втором ряду и складываю руки на спинку скамьи первого ряда, опускаю на них голову и закрываю глаза, слушая как дышит это место. Вот пара голубей взметнулась с балки под потолком, гул хлопающих крыльев почти оглушает, вот, затрещав, гаснет свеча, и в храме становится чуточку темнее. Вот кто-то садится рядом. Я усмехаюсь и не поднимаю головы, я точно знаю кто это. Ты, как пес-ищейка, найдёшь меня, даже если я спрячусь на другой планете. - Вынюхал, - шепчу я одними губами. Ты точно не услышишь, это и хорошо. Знаю, точно знаю, что теперь ты не отпустишь меня и будешь следовать за мной тенью. Я не извращенец, просто запах у меня такой, я весь в папочку. Ты сидишь и боишься прикоснуться ко мне, хотя я чувствую, что рука твоя замерла в паре сантиметров от меня. Тебе неловко после того что было? Но ведь это я был инициатором, но ты ведь альфа. Ты должен быть лидером, но привыкай милый, будет всё по-другому, хотя ты лидер безусловно, а я твой яд, я буду отравлять тебя ежеминутно, и я больше, чем уверен, что никогда у тебя не будет привыкания. Ты наконец то собираешься с мыслями и прикасаешься ко мне. По телу пробегает лёгкая дрожь, у меня всё ещё течка и я хочу тебя, прямо здесь в церкви. Поднимаю голову, сначала осматриваюсь, вокруг никого, и я хитро смотрю на тебя. - Хочешь исповедоваться? Мой вопрос сначала вводит тебя в ступор, но раздумываешь ты недолго и согласно киваешь в ответ. Я медленно поднимаюсь и беру тебя за руку. Ты все ещё молчишь, но крепко сжимаешь мои пальцы, и мы идём в исповедальню. В ней так тесно, но это и к лучшему. Утрамбовавшись в этой клетушке, мы тут же начинаем целоваться. Твои губы кажутся жесткими, от этого поцелуй приобретает особый вкус, это даже слегка больно, но мне безумно нравится. Это намного лучше того, как целуются мои сверстники, а ты на десять лет старше меня, и это тоже сводит с ума. Ты опытный, и ты мой альфа. - Малыш, это же храм, - пытаешься воспротивиться ты. Надо же правильный какой. - Я думаю, я достаточно плачу за свои мелкие шалости, - тихо смеюсь в ответ, тут вообще надо быть потише, все же церковь, а я не такой уж и богохульник. - И как часто ты тут... шалишь? - в твоем голосе чувствуется ревность. - Я на органе играю, но если мы там сексом займемся, то будет громко, и не забывай, ты мой первый и единственный альфа, потому что мой. Глупый, какой же ты глупый, но даже ревность твоя мужицкая мне нравится безумно. Моим ответом ты удовлетворен. Со вздохом облегчения лезешь руками мне под футболку, с трудом сдерживаю стон, кусая губы. - Грег, у меня же течка, давай просто трахнемся, а все нежности оставим на сухой период. Ты смеешься и поднимаешь меня на руки. Я упираюсь спиной в железную решетку, которая отделяет кабинку прихожанина от кабинки священника, упираюсь руками в стенки кабинки и смотрю на тебя с улыбкой. - Почему я не чувствую твой запах, ты что, затычками пользуешься? Вот блин! Вот выдал. Начинаю ржать, как ненормальный, наклоняю голову, чтобы слышно меня не было, утыкаюсь лицом тебе в плечо и кусаю. Ты вздрагиваешь и начинаешь стягивать узкие штаны с моей задницы. Как хорошо, что я стрейч ношу и не ношу белья. Брючки жалобно потрескивают, но, растягиваясь, освобождают мои ягодицы. Твои пальцы сразу же оказываются в моей уже недевственной пещерке. - Затычку ищещь? - спрашиваю я смеясь. Мой альфа рычит в ответ и засовывает мне в задницу уже два пальца. Выгибаюсь насколько могу и протяжно стону. Как же хорошо. Как же нравится мне провоцировать тебя, на время ты забываешь о своей нежной натуре. Наверное я буду счастлив получать всю твою нежность, но пока не надо забывать я теку, а это значит все омежьи розовые сопли и слюни у меня отключены. Конфетно-цветочный период оставим на потом. - Возьми меня... Ты снова рычишь, поддерживая меня одной рукой, второй пытаешься освободить свой каменный, огромный, подрагивающий, ненасытный альфий член. Спустя пару мгновений влажная головка беспорядочно тычется то в одну ягодицу, то в другую, то в ложбинку, пытаясь найти мой анус, оставляя на мне следы предэякулята. Он липкий и должно быть вкусный, как всё в тебе. Потом я обязательно научусь делать минет, ты научишь меня, а пока я, как могу, помогаю тебе достичь цели и снова протяжно стону, когда член начинает заполнять мое нутро. Какой же ты большой, как же сладко, как же я завидую всем твоим любовникам, это же мечта омеги, а не детородный орган, интересно, что же я буду чувствовать, когда мы займемся любовью без течки? Я думаю... Чего это я думаю? В прошлый раз я ничего не мог соображать. Что изменилось сейчас? Ты не двигаешься, смотришь мне в глаза, а я смотрю в твои, закусив губу, ты думаешь мне некомфортно? Конечно, мы же... в гробу! - Двигайся же... хочу... Как только ты начинаешь толкаться в меня, все мысли вылетают из головы, и мне кажется, что исповедальня становится еще уже, я чувствую трение внутри, снаружи. Решетка больно впивается в спину, царапает ее, но плевать, главное не останавливайся. Ты и не собираешься, а лишь наращиваешь темп. Все смешивается, боль и блаженство, ничего уже не чувствую. Не чувствую своего тела, окружающего пространство. И лишь твой поршень внутри меня дарит наслаждение. Теперь я точно знаю что такое небеса. Ты тоже постанываешь, стараешься не сбиться с ритма, хоть тебе и не легко. Да, я уверен тебе так же хорошо, как и мне, мы оба в другом мире, на облаках, в раю, в аду, в церкви... Да и хрен с ним, главное не останавливайся! Оргазм настигает нас одновременно, ты быстро выходишь из меня, и правильно, прошлая сцепка длилась почти полчаса, а сейчас мы в доме божьем. Я осторожно опускаю вниз ноги, а ты натягиваешь на меня брюки. Как хорошо что здесь тесно, ноги дрожат, воздуха мне не хватает, а по телу растекается приятная нега. Из исповедальни ты выбираешься первым и замираешь в дверях. Я вываливаюсь следом, цепляясь за тебя, и сталкиваюсь взглядом с... - Отец? - удивленно таращусь на него. - Фишер? - зло шипит мой родитель и, сжимая кулаки, смотрит на моего альфу. Улыбаюсь, вот так встреча, интересно, сорвется отец на драку в церкви или нет... Но как не крути, а это уже совсем другая история.