Гордецы всегда играют до победного конца

      Они подъехали к отелю только поздней ночью. Регистратуру освещали яркие лампы, после которых при взгляде в окно видно было только одинокий фонарь над стоянкой. В холле не было никого, кроме одиноко стоящего охранника и уставшего регистратора. Тот быстро выдал ключи от номеров постояльцам, задержав взгляд на посиневшем носу Яо, и посоветовал заглянуть к местному медицинскому персоналу, который, вероятно, храпит в своем кабинете. Яо лишь отмахнулся и вместе с Иваном зашел в просторный чистый лифт. Нажав кнопку четырнадцатого этажа, Китай с досадой уставился на часы.       — У меня меньше четырех часов на сон, — сказал он, — потом я полечу в Гонконг разрешать последствия своего пьянства. Ударил Америку, надо же было...       Иван с безразличием кивнул и покрепче перехватил ручку своего саквояжа. Он валился с ног и сам не мог понять, с чего вдруг на него накатила такая усталость. Впрочем, это не имело значения. Ему в отличие от Яо придется улететь только днем, а значит, полноценный сон в гостиничном номере ему обеспечен.       Створки лифта разъехались под тихий звон, и, пожав друг другу руки, Иван и Яо разошлись в разные стороны. Иван прошел по просторному коридору, толстый красный ковер заглушал его шаги, нашел свой номер и провел картой по замку. Послышался щелчок, он раскрыл дверь и с удовольствием вдохнул запах недавно прибранной комнаты. Поставил сумку на стул, наспех разделся и рухнул в постель, чувствуя, как каждая мышца в теле медленно расслабляется, от боли хотелось даже застонать, но на то, чтобы произносить какие-либо звуки у Ивана не осталось сил. Он закрыл глаза и канул в беспокойный сон.       Его разбудил до боли знакомый смех. Резко вскочив, на что поясница ответила протестом, Иван огляделся, сначала не понимая, где он находится. Но осознание пришло к нему быстро, он выскочил из постели и, стараясь ступать как можно тише, подошел к двери, прислушался.       — Ага, а он, представь, ударил меня в ответ на это!.. — прозвучал восторженный голос прямо около двери. Сначала Ивана настигла паническая мысль, что к нему вот-вот вломится Джонс, но тот прошагал мимо, и голос его стих вдали.       «Везение — мой верный спутник по жизни!» — рассерженно подумал Иван, намереваясь вернуться в постель. Все равно Альфред, судя по всему, уже уходит, а значит, им совершенно необязательно встречаться. Часы на мобильнике показывали девять утра, и Иван, зевнув, направился к кровати. Но вдруг его осенило. Если Джонс здесь, то значит и сестра может быть неподалеку! Ивану страшно хотелось поговорить с ней на балу, но так как это было невозможно, то хотя бы сейчас он мог попробовать перехватить ее в отеле, если она не уехала или Альфред опять не начал куролесить поблизости.       Быстро вытащив из сумки джинсы и рубашку без рукавов, Иван оделся, накинул любимый шарф, собрал оставшиеся вещи в сумку и, оглядев номер в последний раз, вышел наружу. Утро встретило его прохладным ветром, льющимся из приоткрытого окна в конце коридора. Иван поежился, затем взял телефон и написал сестре, что хочет с ней встретиться.       «Я в соседнем номере».       В соседнем? Он всю ночь проспал, не зная, что буквально за стенкой находится Беларусь! Раньше эта мысль могла привести его в ужас, но сейчас он как никогда прежде хотел этой встречи. Постучав в дверь, Брагинский быстро огляделся на случай, если Джонс неожиданно вздумает вернуться, а затем дверь распахнулась.       Наташа встретила его с нечитаемым выражением лица. На ней было ее любимое платье с белым фартуком, которое Иван некогда подарил ей. Это вдвойне смутило его, потому что как только их взгляды встретились, Иван понял, что не знал, как начать с ней говорить.       — Ты в порядке? — неуклюже спросил он.       Наташа кивнула и пропустила брата внутрь. Раньше в такой ситуации она могла кинуться на него, заключить в крепкие объятия и яростно грозить, что не отпустит его никогда. Сейчас она отрешенно села в кресло у деревянного будуарного столика и, сложив руки на коленях, погрузилась в неудобное молчание. Иван переступил с ноги на ногу, он любил сестру, честно и бескорыстно, но до сих пор он не привык оставаться с ней наедине надолго.       — Как он заставил тебя? — перешел Иван в наступление.       — Ты сам слышал, что это была моя инициатива, — спокойно ответила она, — мой выбор.       — Чушь собачья. Какого черта тебе взбрело это в голову? — Ивана охватило вчерашнее раздражение, сонливость отступила на задний план. Он понимал, что это, возможно, редкий шанс нормально побеседовать с сестрой, но он не мог сдержать себя в руках.       Беларусь грозно сверкнула глазами.       — Такого, черт побери! — воскликнула она, вскочив на ноги. — Ты же сам знаешь, что он во многом успешнее сейчас! Отличная кандидатура! С практической точки зрения...       — А если без этой ерунды, — Иван схватил сестру за руку, — если слушать свое сердце?       Они застыли, глядя друг на друга. Он — встревоженный и упрямый, она — ошеломленная, с поджатыми губами. Неожиданно для себя Иван почувствовал, что пальцы Наташи дрожат, и ослабил хватку.       — Нет, — она положила свою руку поверх его, — дело не в этом, конечно. Я же не наша простодушная сестрица, в конце концов, — воспоминание об Ольге больно кольнуло Ивана где-то глубоко в груди, — но есть причины, и тебе необязательно о них знать.       — Близится война, Наташа, — Иван покачал головой, — я не хочу, чтобы мы сражались против друг друга только потому, что тебя обязывает брак или какая-нибудь хренова бумажка.       Беларусь удрученно склонила голову, но тут же выпрямилась, выхватив руку.       — Войны не будет, если я все сделаю правильно, — сказала она, — нам не придется сражаться. Я позабочусь о нас, брат.       Иван застыл. Сумка соскользнула с его плеча и свалилась на пол. Неужели она захотела стать женой Альфреда, чтобы защитить его, Ивана, честь? Беларусь думает, что брак с Америкой помешает Альфреду позариться на Россию? Слишком слабое утешение для такого отчаянного поступка, слишком ненадежное.       — Возможно, ты знаешь Джонса лучше меня, — Иван сам не узнал свой голос, — в конце концов, ты жила с ним какое-то время раньше, но послушай меня, я знаком с ним достаточно близко, чтобы понять: его не остановит такая мелочь как брак с тобой! Китай не собирается сдаваться, Америка тоже, я не хочу, чтобы ты попала в этот водоворот, ведь он тебя даже не касается!       Наташа рассерженно сложила руки на груди.       — А это уж мне решать, что меня касается, а что нет! Ты давно уже не управляешь мной, братец!       — Да нет же, черт возьми, — Иван с досадой сжал кулаки, — это только между мной и им, прошу тебя, Наташа, не вмешивайся!       — Нет, это ты не вмешивайся! — казалось, что от нее исходят искры гнева. Пространство между ними накалялось, и попади хоть кто-нибудь в этот номер сейчас, ему стало бы не по себе. — Я знаю, что за игру вы ведете между собой. Но рано или поздно тебе выйдет это боком, братец. Ты не слышал его, а я — да. Он зациклен на тебе похлеще моего, — впервые на опыте Ивана Наташа открыто признала свою одержимость к нему, — я смогу остановить Джонса. Все, что нужно делать тебе, — не мешать мне.       — Ты совершенно не обязана решать за меня мои проблемы, — Иван положил руки на плечи сестры и посмотрел ей прямо в глаза, — я прошу тебя в последний раз: позволь мне самому взять на себя Джонса и наши с ним отношения. У него страсть впутывать в них других людей, но я не такой. Мне не нужно, чтобы ты страдала, заботясь обо мне, словно младшая сестра здесь вовсе не ты.       — Братик, — в ее глазах мелькнула нежность, — я всегда заботилась о тебе, как ты заботился обо мне, — она коснулась его щеки, — и я буду заботиться, потому что таков мой долг, ты — моя семья. Я люблю тебя. И мне глубоко плевать, что там затеял этот Джонс, — к Наташе вернулась ее прежняя грубость, — я поставлю его на место и не позволю ему отобрать у меня единственное, ради чего я жила столько лет.       — Не говори чепухи, — покачал головой Иван, чувствуя крайнее смущение, — ты всегда была очень самостоятельной.       — Должен же хоть кто-нибудь в этой семье разбираться с навязчивыми придурками, которым взбрело в голову лезть, куда не просят.       Позже, когда Иван спускался на лифте в регистратуру, он не мог унять гнетущего ощущения несправедливости всего происходящего. Он не смел надеяться, что у Наташи получится осадить Джонса. Она может быть безгранично уверена в себе, но она не слышала того, что сказал однажды Альфред: «Можешь не просить меня, если вдруг тебе придет это в голову, моя любовь не умрет, никогда, я в этом погряз слишком давно.» Эти слова прочно засели в голову Ивана с того самого дня, как были сказаны. Именно в тот момент он почувствовал, что изменить Джонса — не вариант. Единственное, что может сделать Иван, — развязать войну, но остаться гордым и независимым, или измениться самому, пойти навстречу. К ужасу Брагинского последние мысли стали посещать его все чаще. Чем больше он помогал Китаю вербовать новых союзников из свиты Джонса, тем сильнее он чувствовал, что делает все не так. И где-то в глубине души все чаще возникало чувство безразличия к игре, в которую они так давно играли. Его одолевало меланхоличное понимание бессмысленности сопротивления тому, что было понятно с самого начала.       Он совершенно и беспрекословно был...       Двери лифта разъехались, и Иван уставился на Альфреда. Тот прервал свой разговор с Японией («это что, какой-то специальный отель для стран? — с раздражением подумал Иван, — или в Будапеште нет каких других гостиниц?»), и на долю секунды ему показалось, что Альфред был ошеломлен, конечно, пока снова не напялил маску полного кретина.       — Россия! — воскликнул он. — Неожиданно встретить тебя здесь, я признаться... — он заметил выражение лица Брагинского и прикусил губу, — ты встречался с Беларусью? Она такая славная девушка, я рад, что...       Иван прошел мимо, задев Альфреда плечом. Он не хотел говорить с ним, не хотел слушать его дурацкий лепет, и вообще его достало, что они стали встречаться с такой неприличной частотой. Он увидел в отражении высоких зеркал на стенах холла, как Япония встревожено косится ему вслед, а Альфред отчего-то застыл на месте, словно его заморозили. Не задерживаясь ни на минуту, Иван быстро сдал ключ от номера и поспешил покинуть здание. Его самолет прибудет только через пару часов, но оставаться в отеле было выше его сил. Тогда он решил прогулять по городу, где-нибудь перекусить и постараться не думать о том, что способно отвлечь его от целей.       А цели были как всегда просты — помочь Китаю одолеть Америку. Все просто как дважды два и нечего по этому поводу устраивать самокопание.       — Россия! — раздалось за его спиной.       «Да мать твою!»       Иван обернулся как раз вовремя, потому что Альфред поскользнулся на только что вымытом полу и кубарем повалился наземь. Брагинский успел подхватить его и удержать на месте и, удостоверившись, что Джонс стоит ровно, отпустил его так быстро, будто мог обжечься.       — Пардон, — Альфред поправил очки и взглянул на Ивана исподлобья.       — Чего тебе? Я спешу, — соврал Иван, не глядя в его сторону.       — Ты только не ревнуй, ладно? — просто сказал Альфред. Иван стремительно повернулся к нему и увидел ухмылку на его лице. — К Наташе. Не стоит того. Чистая формальность. Это не изменит моего отношения к тебе.       — Да я и не...       — Для меня ты всегда будешь на первом месте. На самом деле, этот брак только поможет тебе избавиться от ее навязчивой персоны. — Альфред кивнул и засиял, словно сказал нечто нереально крутое и Иван должен как минимум поаплодировать. Но Иван, отнюдь, чувствовал себя скверно, хотя ему стало еще хуже, когда Джонс добавил: — Уж я позабочусь, чтобы она нам не мешала.       — Знаешь, это уже переходит все границы, — заявил Брагинский, пугаясь возникшему желанию рассмеяться, — не вмешивай ее во все это.       Действительно? Почему он и раньше не подумал обсудить это с самим Альфредом? Может, он соображает лучше, нежели сестра, решившая взять на себя роль мученицы.       — Боюсь, уже слишком поздно что-либо менять, — пожал плечами Альфред, избавив тем самым Ивана от ложных надежд, — разве только... — он прервался и бросил на Ивана взгляд, который, судя по всему, надо было понимать как «разве только ты сам не займешь ее место».       — Ну и черт с вами, — Иван нарочно взглянул на часы, — мне пора. Всего хорошего.       Он собирался уже развернуться и пойти прочь, но Альфред не был бы Альфредом, если бы так просто отвязался. Нет, вместо этого Джонс протянул руку и схватил Брагинского за запястье. Рука у него крепкая, недаром он способен поднимать целые машины без особого труда, Иван попытался вырваться, но тиски Америки были крепки.       — Да что опять? Отпусти меня, — Иван снова дернул руку к себе, но Альфред даже не шелохнулся, — отпусти, тебе говорят.       — Ты думаешь, я позволю тебе так просто забыть то, что произошло между нами? — сказал Джонс, и интонации его были неузнаваемы. — Я не дурак, Россия. Ты можешь притворяться бесконечно долго, уж я-то знаю, как мы все любим примерять на себя маски. Но, — он придвинулся ближе, его рука отпустила запястье и скользнула ниже, сплетая их пальцы, — мы можем остановиться прямо сейчас. Можем уже покончить с этим.       Они смотрели друг на друга, глаза в глаза. Казалось, что время остановилось вокруг и все стало подвержено одному мгновению. Все силы Ивана ушли на то, чтобы не дрогнуть, хотя сердце, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди. Он понимал, что от его ответа сейчас зависит всё, но не мог заставить себя говорить. Ведь он уже принял решение, он уже сказал Альфреду тогда, что отвергает его. Так почему, почему, черт побери, ему так хочется дать совершенно противоположный ответ?       — Я не...       Иван прикусил язык. Что он мог сказать? Он еще не дошел до того состояния, когда мог принять свой проигрыш. Китай надеется на него, да и сам Иван отдал слишком много сил их работе. Его народ тоже не следует забывать, груз ответственности слишком велик, нельзя так просто взять и отдаться одному желанию. Есть же обязанности...       Видимо, Альфред прочел что-то такое в его взгляде и отпустил его руку, отстранился. К нему вернулась прежняя безмятежность, хотя Брагинский мог поклясться, что видел его разочарование. Оно ядовито проникло в каждую пору, через воздух попало в легкие, заструилось в венах вместе с кровью и сжало сердце.       — Еще есть время, — сказал Альфред и улыбнулся почти грустно, — еще есть время, пока я могу себя этим утешать, но часы тикают, Ваня. В конце концов, кто-нибудь из нас сломается первым. Разница лишь в том, случится ли это до войны или после. Хотя нет, — Джонс задумчиво склонил голову, — скорее в том, кто из нас двоих окажется неправ.       И махнув рукой на прощание, он вернулся в отель, за стеклянными дверьми которого Ивана увидел пораженного Японию. Развернувшись на ватных ногах, Брагинский побрел, куда глаза глядят. Он был совершенно опустошен и мог сказать только одно: если Джонс и дальше продолжит так давить, Иван не сможет сказать наверняка, кто первым падет жертвой этой игры.