Гордецы всегда играют до победного конца

Он имел обыкновение иногда выходить в народ. В промозглые и серые дни, когда прохожих волновали исключительно насущные проблемы, он терялся среди безмолвной толпы и был таков. На нем обычно была шляпа. Немного истертая, но действительно хорошая шляпа. Его шарф тоже был при нем, а остальное — как получится. Иногда люди принимали его за попрошайку, давали ему деньги и со смущенным видом шли дальше. Это его смешило, он забирал их деньги, весело приподнимая полы своей шляпы, а потом выбрасывал мелочь, если она не бумажная, в какой-нибудь фонтан или отдавал настоящим беднякам. Он любил останавливаться у какого-нибудь здания и наблюдать, как люди, его дети, бегут по своим делам. Большинство из них выглядели так, будто никогда в жизни не улыбались. Он глядел им в лица, беззаботно зубоскаля, и они улыбались в ответ, ненадолго забывая о том, почему им вообще хотелось грустить. Он гулял там и сям, слушал разговоры о политике в барах, смотрел, как уличные музыканты стараются поставить чистые аккорды, смеялся над шутками, подслушанными у прохожих. Его практически не замечали, а когда все же видели, то пропускали мимо себя, забыв о нем через секунду. Но почему-то после этого они долго не могли перестать радоваться. Он любил этих людей. Не все они любили его в ответ, но все же были и такие, кто по-настоящему верил в него. И этого было достаточно. Обычно этого всегда было достаточно, чтобы идти дальше. — Куда мы едем? — хмуро спросил Иван, глядя в окно лимузина. — Домой, я же сказал тебе, — отозвался Альфред. Все это время он смотрел на Ивана так, будто никогда не видел его прежде. Словно он — какая-то искусная статуя за ограждением. Хочешь прикоснуться — но не можешь себе это позволить. Кажется, только сейчас Иван мог в полной мере представить себе, что все это время чувствовал к нему Джонс. Но от этого не становилось легче. Совсем наоборот. — Твой дом — не мой дом, — спокойно ответил Брагинский. Он сидел, закинув ногу на ногу, пялился в окно и всем своим видом показывал, что случившийся на саммите инцидент его совершенно не тронул. Но это был лишь виртуозный самообман. — Уже нет, — ответил Джонс, склонив голову. Он бесстыдно таращился на Ивана, разглядывая каждую его черточку, ловя каждое его движение. Как будто раньше он не имел на это права, а теперь, когда Брагинский в его власти, он мог позволить себе все, о чем мечтал так долго. В ответ на это Иван только фыркнул. Он не знал, о чем ему говорить с Альфредом. Они много сражались раньше, но обсуждать былые противоречия не хотелось. Были ситуации, когда Иван практически сам шел навстречу Джонсу, чуть не сдавшись его убийственной любви, но он смог побороть себя. Он считал себя гордым, а гордецы всегда играют до победного конца. Правда, о какой гордости можно говорить сейчас, когда тебя продали все, кому ты доверял? Может, недобровольно (Иван вспомнил Беларусь), может, у них и были на то серьезные причины (Китай? Хотя нет, не стоило ему тогда открывать свой грязный рот), но предательство есть предательство. В конце концов, он остался один против всего мира. Мое почтение, Людвиг. Ты предсказал верный ход событий. — Ты не должен беспокоиться, — вдруг сказал Альфред, — я не причиню тебе вреда... возможно. — Только попробуй, — рассмеялся Иван, впервые, наверное, посмотрев прямо на Альфреда с тех самых пор, как они покинули небоскреб, — и мама тебя не узнает. — Ты имеешь в виду Артура? Боюсь, он слишком занят знакомством с французской кухней и ему совсем не до меня, если ты понимаешь, о чем я. Иван невольно улыбнулся, вспомнив, как Франциск ушел под руку с Артуром. Но тут же опомнился и вернулся к своей меланхоличности. Не стоит забывать, на каком он положении здесь. И человек, с которым он разговаривает, вовсе не дружелюбный парень. Альфред склонил голову. — Я не хочу, чтобы ты страдал, — сказал он, — но я не смогу тебе помочь в этом, пока ты сам не перестанешь кукситься и строить из себя жертву. Иван изумленно раскрыл рот, желая послать Альфреда куда подальше, но не успел он и слова сказать, как Джонс неожиданно оказался совсем рядом и накрыл его губы ладонью в кожаной перчатке. — И прежде, чем ты скажешь хоть слово, я объясню тебе кое-что очень наглядно, — его глаза были совсем близко, — есть причины, почему я выбрал именно тебя. Тогда, на той веранде, я сказал, что я поражен тобой, твоей философией и прочее. Все это было правдой, но я не сказал всего. Иван с раздражением отбросил руку Альфреда, но прерывать его не стал. — Дело в том, что в тебе есть то, что я потерял когда-то. Я не знаю, как это назвать. Но ты нужен мне, понимаешь? — Нет, — покачал головой Иван, на что Джонс подсел еще ближе, хотя казалось — куда еще. Он перехватил руку Брагинского, вновь переплетая их пальцы, очевидно, полюбив касаться его именно таким образом. Иван не сопротивлялся, понимая, что у него просто нет сил бороться. — Мне разозлить тебя, чтобы ты не был похож на унылую амебу? — сказал Джонс, озорно наклонившись к уху Брагинского. — Пошел к черту. Я уже тебя ненавижу. — Иван не был честен с собой, но он не мог побороть давно взращенное в нем чувство приватности. Ему хотелось оттолкнуть Альфреда и желательно выбросить его из машины, пока она на ходу, но одновременно с этим — принять все ухаживания и посмотреть, что будет дальше. — Я это исправлю, — шепнул Альфред и поцеловал Ивана. Это был их первый поцелуй. И в этот момент стало понятно, что Джонсу еще долго придется работать над взаимным доверием. Брагинский приложил все усилия, чтобы оттолкнуть от себя паршивца, особенно, когда тот с силой сжал его руку. Их маленькое сражение продлилось чуть меньше минуты, но Иван уже чувствовал себя выжатым как лимон. Его губы были в наглую покусаны, рука болела, а довольная физиономия Джонса светилась слишком ярко, несмотря на то, что он, отлетев обратно на свое сидение, больно ударился. — Еще раз так сделаешь — я тебя прикончу и плевать мне на всю политику вместе взятую, — проворчал Иван, вытирая рот тыльной стороной руки. Альфред рассмеялся как невменяемый, бросил на Ивана последний жизнерадостный взгляд и постучал в пластмассовую перегородку, за которой сидел водитель. — Высадите здесь, пожалуйста, — обратился он к водителю. Машина остановилась на обочине. Выйдя наружу, Иван узнал лес, в котором находится дом Америки. Судя по всему, он где-то совсем неподалеку. Асфальт был мокрый, видно, циклон, настигнувший Филадельфию, прошелся и здесь. Вечерний воздух пах свежим запахом живой природы. С одной стороны дороги — пшеничное поле, над которым заходило ярко-оранжевое солнце, на другой — высокие деревья, посвежевшие после дождя. Америка — очень красивая страна, этого не отнять. Если бы и сам Альфред не был таким придурком, возможно, Иван не был бы столь критичен ко всему, что относится к его персоне. — Бывай, Альфред, — помахал Джонс водителю и тот уехал вперед. — Твоего водителя зовут как тебя? Это странно. — Он просто мой дворецкий, как Альфред у Бэтмана, прикольно, правда? — весело пояснил Америка и пошел вперед. Иван закатил глаза и пошел следом. — Зачем ты попросил высадить нас посреди шоссе? Это нелепо, мы могли просто доехать до твоего дома, — Брагинский придирался ко всему, чему только мог, хотя не испытывал и половину тех неприязней, о которых говорил. Просто ему хотелось задеть Джонса, пусть даже вывести его из себя бесконечным брюзжанием. Пусть видит, что его идеал — самая неидеальная личность в мире. — Заткнись и слушай, — безмятежно ответил Альфред. Они шли по пустому шоссе, слушая, как природа вокруг дает о себе знать. Кузнечики устроили стройный концерт в высоких зарослях пшеницы, птицы пели в кронах сосен, листва шуршала от каждого дуновения ветра. Воздух пах дождем и чем-то по-настоящему летним. Брагинский, умевший жить одним моментом только в тех ситуациях, когда его никто не присваивает, словно вещь, не мог разделить с Альфредом его наслаждения окружающим миром. И он даже не старался, чего уж там. Все это время в голове Ивана рождались новые и новые способы прикончить Джонса, сбежать от него в сторону российского посольства (знать бы еще, куда надо бежать), достать телефон и позвонить начальству (они там рвут и мечут, рвут и мечут, и хотят меня убить), в общем, ему было не скучно. К дому Альфреда они добрались почти затемно. Если Джонс все это время хотел продемонстрировать Ивану красоту собственной родины, то он, безусловно, ошибся, выбрав момент, когда Брагинскому больше всего хотелось совершить чье-нибудь убийство. Иван чувствовал, что его непригодные для походов ботинки почти прохудились, тело устало после длительной прогулки, а ведь он не спал нормального больше двух суток, пытаясь подготовить с Яо, очевидно, ненастоящий план. Но ничего об этом он не сказал Альфреду, только колко заметил, что они потеряли много времени. — У нас теперь есть бесконечность, — романтично отозвался Джонс, запирая за собой дверь на ключ и спрятав его к себе в карман. Будто Иван при случае не сможет выпрыгнуть в окно, честное слово. Вечер они проводили, играя в шахматы под тихий блюз со старых виниловых пластинок. Альфред поделился с Иваном своей одеждой, которая была ему несколько тесна. Они пили виски, болтая о неинтересных вещах, тупых и разумных, любопытных и скучных, но при этом всегда успевая вставить свое мнение на пустом месте. И это выглядело почти мирно, почти нормально, если бы только не так искусственно. — Сколько ты собираешься меня здесь держать? — наконец, спросил Иван, спустя две выигранные и две проигранные партии, а также одну бутылку Джека Дэниэлса. — Столько, сколько потребуется, чтобы ты перестал сопротивляться, — миролюбиво ответил Альфред, положив подбородок на переплетенные пальцы. Он смотрел на Ивана сквозь сверкающие очки и выглядел почти как сытый кот. — Я не перестану, — ответил Иван, облокотившись на спинку кресла, — у тебя есть причины любить меня, так у меня есть причины этого не делать. — Вот оно как. Тогда, может, ты поделишься, почему до сих пор я ни разу не получил от тебя взаимности? — прозвучал раздраженный ответ. Иван закрыл глаза. Голова у него разболелась уже давно, но он смог почувствовать это только сейчас. Он страшно утомился, ему хотелось вернуться домой, в Россию, где, может быть, несколько не так уютно, как в доме Джонса, но все же это был его, Ивана, дом, и он уже скучал по нему. Он вспомнил свои прогулки, когда его чувство единства с собственным народом сильнее всего. И улыбнулся. Альфред смотрел на него внимательно, явно удивленный такой реакцией. В конце концов, американцу не будет хуже от того, что он узнает правду. — Ты знаешь, что стран на самом деле не существует? — сказал Иван, глядя на Альфреда. — Как это? А мы тогда кто? — не удивительно, что Джонс даже не попытался понять. — Человеческие выдумки — только и всего. Нас нет, Альфред, мы существуем только потому, что люди однажды решили разделиться. Они придумали нам имена, дали нам в руки власть и пошли за нами, веками защищая нас в войнах, любя нас и называя себя патриотами. Мы менялись по их прихоти, мы слушали их или не слушали, подчинялись им во всем, что взбредет им в голову. Мы — символы того, что они называют своей культурой, своим народом и родиной. Но мы только фантомы, Альфред, просто слова, облеченные в какой-то образ. У нас есть душа, но она существует только потому, что люди ее поддерживают. Они верят в нас, поэтому мы существуем. Когда народ перестает любить нас, мы исчезаем, умираем, возможно, потом рождаемся заново, но уже под другим именем, другой личностью. Ты знаешь, о чем я говорю, ты лично присутствовал в тот момент, когда нечто подобное произошло со мной. Такова наша суть — быть зависимыми от людей, ведь мы их творения. Мы не можем быть по-настоящему свободны, потому что тогда мы не будем существовать. Мы играем друг с другом, потому что наши люди хотят играть. Боремся за авторитет, задираем нос, спешим доказать всему миру нашу собственную важность только потому, что наши люди — они именно такие, а мы олицетворяем их всех сразу. Мы можем чувствовать что-то, что не касается их, любить кого-то, когда наши люди этого не хотят, но вряд ли мы добьемся желаемого, потому что они не позволят нам. Тебе повезло, Альфред — твой народ заинтересован в России. А мне нет, потому что неважно, что я к тебе чувствую: мой народ хочет быть свободным, и я ни за что не встану у них на пути. Альфред застыл, пригвожденный к месту. Он выглядел как человек, которому только что открыли глаза, но он не мог в полной мере признать этого. Наконец, он очухался, взял стакан, наполнил его виски и выпил залпом. Затем, немного поразмыслив, выхлебал всю бутылку из горла. Иван все это время смотрел на него, затаив дыхание. Он никогда никому об этом не рассказывал. Он лишь знал, что существуют страны, которые понимают его, но их можно было пересчитать по пальцам. Одни боятся признать, что они несамостоятельны. Другие слишком увлечены политикой и уже совсем себя не помнят от власти. В сущности, совершенно неважно, сколько стран на самом деле осознают свое существование, ведь пока их народ верит в них, они будут жить. — То есть ты считаешь, — сиплым голос заговорил Джонс, — что не сможешь быть со мной, потому что твой народ тебе этого не позволит? Иван кивнул. — Это возможно только при одном условии. Ладно, при двух, но я не знаю, что кажется наиболее безумным. Первое: мой народ отчего-то вдруг заинтересуется в Америке, на что я уповать не стану. Второе: мир станет единым и тогда уже будет неважно, какая ты страна и как тебя зовут. Мы станем одним целым, одной большой семьей. Люди вспомнят, что Земля не вечна, что они одни такие на этой голубой планете, они захотят объединиться, быть сплоченными друг с другом, отринут политику и прочую мишуру, свое эго и важность, с какой они пытаются жить на свете. Они будут едины, а мы, страны, пойдем за ними, потому что у нас не будет другого выхода. Альфред смотрел на него во все глаза. — Так это ты имеешь в виду, когда зловеще говоришь, что все однажды будут едины с Россией? — спросил он. Иван расхохотался. — Ну, наверное. Альфред поставил пустую бутылку у ножки своего кресла и поднялся. Иван смотрел на него с любопытством, теперь, когда Джонс знает правду, что он будет делать? Продолжит свои домогательства или отпустит Россию? Америка подошел к нему, опустился рядом на одно колено и медленно, почти бережно взял его руки в свои. — Я нашел, — сказал он, — то, о чем я говорил тебе, то, что было утеряно. — Он коснулся губами рук Ивана, напомнив себе и ему тот момент на веранде. Затем поднял на него глаза, и будто впервые за все время в них отразилось что-то еще, кроме одержимости. — Ты совершенен, Россия. Ты даже не представляешь, насколько сильно мне захотелось тебя сейчас. Понимаю, я ведь такой не первый и не последний. И теперь я знаю, почему ты не можешь стать моим. Я даже не уверен, — он рассмеялся, — что принимаю это до конца. Понимаешь, я просто, — он терялся в словах, — я поражен. Я не знаю, что мне делать. Я... мне нужна твоя помощь. Иван тоже не знал, что ему сказать. Он пытался представить, чем мог бы себя занять Альфред, имея ту власть, с которой он живет, но все это вылетало из его головы так же быстро, как и появлялось. Все это было не то. И вдруг ему вспомнились слова Франциска: «послушай меня, единственный верный выход из этой ситуации только один — позволь его чувствам быть». И это было решение. — Не борись с самим собой, ты такой, какой ты есть, Альфред. На самом деле ты даже не такой уж и плохой человек, каким хочешь казаться. Люби меня, если не можешь иначе, но прими тот факт, что я не смогу быть твоим полноценным возлюбленным. Я ведь тоже такой, какой я есть. Альфред поднялся на ноги, выпустив руки России. Они смотрели друг на друга, каждый борясь с собственными переживаниями и чувствами. Джонсу было больно, и Иван чувствовал это всем сердцем, но он не мог сломать себя ради одного человека. У него были его дети, о которых он должен заботиться, пока однажды, если мир не уничтожит сам себя, они смогут понять чувства Брагинского, принять их и позволить им быть. — Позволь мне хотя бы быть с тобой, — сказал Альфред, нежно коснувшись шевелюры Ивана, — может, этого будет достаточно. Иван, растирая слипающиеся глаза, кивнул. Он позволил Альфреду повести его за собой. Они вместе рухнули на широкий диван, стоявший перед шикарным плазменным телевизором, и удивительно быстро заснули. Каждый держал друг друга так крепко, будто их вот-вот могли разорвать и утянуть в разные стороны.