Сука-любовь

Глава 11 Счастье в секундах, маленьких острых, Щедрое к детям и скупое для взрослых. Дельфин. «Дверь» Шестнадцатое июня я запомнил навсегда. День рождения Танюшки. Проснулся резко. На меня в упор строго смотрела худенькая девчушка. Поспал, называется. Ё-ё-ё, ещё и десяти нет! Это я спал часа полтора, если не меньше. В девчонке было что-то знакомое, но я со сна, как со зла. Открыл рот, чтобы рявкнуть, только она меня опередила. — Где мой папа? — Что? — я полусонный и так туго соображаю, ещё и недоразумение это, лепечет невесть что. — Где мой папа? — девчонка уже кричит. Я так и не успеваю ничего сообразить, а откуда-то с веранды уже доносится отчаянно-радостное: «Танюшка!» Малявка мгновенно срывается и летит во двор, раскинув руки. Блин, там же ступеньки, шею свернет! Пока я, путаясь, натягивал штаны, девчонка благополучно, судя по звукам, добралась до отца. Уже не торопясь, давая им время, я оделся и вышел. Танюшка успела взобраться к отцу на колени. Сидит, уткнувшись лицом ему в шею. У Гришки глаза закрыты, из-под закрытых век слёзы текут. Ладонь лопатная спинку детскую поглаживает. С такой хрупкой нежностью… Пошёл я. Надо предупредить Евгению, Танюшка, видимо, просто удрала. Иду и трясусь. Зря. Дом морозовский вымер, словно в нём и не жил никто. С одной стороны, я испытал облегчение, но, с другой стороны, предупредить-то надо. Постучал к их соседям. Дядя Митя вышел, отец моего одноклассника. Объяснил ему ситуацию вкратце, попросил листочек и ручку. Записка получилась лаконичной: «Таня сейчас у отца (Садовая, 26)». Воткнул в ручку двери, а душа почему-то не успокоилась. Ещё с улицы услышал счастливое визжание. Танюшка — у Мороза на коленях, а он коляску не кружит, вращает бешено. Вот силища дурная! Меня заметил, состроил просящую мину. — У Танюшки день рождения сегодня. Давай отметим, а? — Ты подарок уже вручил? И без меня? В ответ недоумённо вздернутые брови, потом медленно проступающее понимание. — Танюша, мы с дядей Валей тебя ждали. Подарок купили. — Подарок! Какой?! — у ребенка голос совсем срывается на писк, от счастья. — Барби. Танюша переходит на ультразвук. Это что, радость? Я не дельфин, такое не воспринимаю. — Танюша, Барби — от папы, а от меня будет Кен. А сейчас дуйте в магазин за угощением, — мне надо их выпроводить и успеть на рынок, пока «игрушечники» не разошлись. Не знаю, остались ли у Мороза деньги и, на всякий случай, сую в карман пару стотысячных. Багровеет, но молчит. В магазин они так и поехали вдвоём на коляске. Возвратившись с рынка, обнаружил у калитки новый сюрприз. «Сюрприз» ненавидяще ожёг меня взглядом и спросил лишь одно: «Где она?» Только озлобленного пацана мне не хватало. Ну и денёк! — Заходи, они за вкусненьким в магазин уехали. — Уехали? Ах, да, Олег ещё не знает, что у отца есть «собственный транспорт». — Заходил бы отца навещать, знал бы, что он в коляске передвигается, — я выдержал паузу, неотрывно смотря мальчишке в глаза. — Он так обрадовался Танюшке. А она не слезает с его рук. Если ты собираешься всё испортить, убирайся. Не посмотрю на Гришку, выпорю. Олег набычился, но промолчал и в дом зашёл. Потом мы уже вдвоём стояли на веранде и смотрели, как заливающаяся смехом девочка запихивала в рот мужчине разные сладости и заливала лимонадом. Морозов давился, хрипел, выпучивал глаза и при этом был безумно счастлив. Я сглотнул горечь во рту. Почему у меня такого не было? Кажется, я и ребёнком не был, с их счастливой безмятежностью. Сразу родился взрослым. Отчего же тогда так тошно, при виде дитёнка, которого обнимали так бережно и с такой любовью. Я повернулся, собираясь уйти, и вдруг поймал взгляд Олега, направленный на отца и сестрёнку. Собачья тоска по уехавшему хозяину. — Пошли, на стол накроем, а позже поможешь мне торт шоколадный испечь. Олежка оторвался, метнул в меня непонятный взгляд, и нехотя побрел за мной. Праздник, как ни странно, удался. Гришка от дочери не отрывался, но и с сыном поговорил. Серьёзно, как с равным. О чём, не знаю, я только интонации слушал. Но после разговора Олега как подменили. Вместо угрюмого зверёныша — обычный мальчишка. Ехидный только, обормот. Мы играли в фанты, пели, Танюшка танцевала для нас. К ночи я валился с ног, от шума и суеты, но ощущение праздника не пропадало. Глава 12 Я начал не с просьб и жалоб. Я смело взялся за труд. Я хватался за случай, и это — удачей теперь зовут. Р. Киплинг «Мэри Глостер» Ведь имя, что ношу я с детских лет, Не просто так снискало уваженье Э. Асадов «Стихи о чести» Лето оказалось богатым на неожиданности. Объявился друг-Сидоренко. Очень неохотно объяснил, что его отправили в командировку в Чечню. Собрали группу из ментов со всей области и туда. Всё это время они просидели в военном городке с непроизносимым названием и носа оттуда не высовывали. Зачем их посылали? Ещё сильнее он злился от того, что был единственным гаишником и к тому же старшим по званию. Выходит, ссылка неугодного? Вернувшись, разозлённый Сидоренко устроил показательный террор. Результат террора поспособствовал росту не только его материального положения, но и нашего. Схема проста и конгениальна. Сидоренко взял на себя техосмотр. Поскольку его всегда припечатывали недобрым, для гаишника, словом «честный», теперь пройти техосмотр стало проблематично. Что делают страждущие? Правильно, они сразу ищут коны. И тогда им тактично намекают, что проблем не будет, если обратиться к Морозову. Наивные, они же реально думали отделаться взяткой! (Но, нет, «мы не такие, мы совсем другие, мы сока попили, кальян покурили, потанцевали и... н е д а л и!») Хочешь пройти осмотр? Делов! Всего-то и нужно — привести машину в соответствие с требованиями. А где? Да у Морозова же. На его станции техобслуживания. «Станция технического обслуживания». О, как! И это мой сарай!? Зарегистрирована СТО была, как положено. Морозов — директор. Правда, и механик, и рабочий тоже, но длилось это недолго. Буквально за пару месяцев, он набрал штат: сначала двоих, а потом уже и пять человек. Получив от меня карт-бланш на все свои безобразия, Морозов отделил «станцию» забором, прихватив весь огород. Заасфальтировал всю прилегающую территорию, сделал какой-то двойной слив. От моего сарая остались только документы. Правда, к осени и документы гласили, что я стал собственником двух огромных гаражей, которые сдавал в аренду ЧП Морозову Г.В. А это самое «ЧП» подготавливало автомобили к прохождению техосмотра. Сидоренко еженедельно получал список машин, подготовленных к техосмотру. Их он почти не осматривал. И совсем не потому, что свою мзду уже получил. Нет. Просто эти машины после ремонта действительно отвечали нормам безопасности. Гришка брал дорого, но делал всё на совесть. Народ попыхтел, поворчал, но посчитав, во сколько обходится дешёвый ремонт, после которого всё равно заветный талончик техосмотра не получить, успокоился. А качество работы морозовских ребят было действительно высоким. Поэтому очень скоро появились постоянные клиенты с хорошими тачками, которые не считали копеечек. Поначалу работы СТО Морозову приходилось «крыше» отстёгивать, а потом те перешли на бесплатное обслуживание. И это устраивало всех. Мы зажили по-королевски. Гриша ещё и родителям помогал. Жене-то он деньги с первого месяца работы переводил. Почтой. Я с ним тогда ещё поругался. — Не хочешь с ней встречаться, передавай через знакомых. А так… Пока они ещё дойдут. Дети не виноваты, а страдают из-за вас. Гриша мне тогда прямо не сказал, чтобы я не лез не в своё дело, но интонации были такие. — Мне нужны свидетели и документы, что я детей содержу. Ты мою жену не знаешь. Мало того, что по всей Ельне ославит, так ещё и в суд потащит. И никому ничего не докажешь. А ребятишкам я сам покупаю, что попросят, и на «карман» даю. На душе, после того разговора, у меня ужасный осадок остался. Дико. Что это за семья такая, где свидетели требуются? Обидно. Я, получается, абсолютно посторонний человек, вмешивающийся в дела чужой семьи? В декабре Гришкина станция стала работать и по ночам. На покраску, так вообще, была очередь за месяц. Приезжали за двести километров. В новый год мы, в смысле, Гришка, вошли без долгов и без страха перед судебными тяжбами. А ещё он нефтебазовские финансовые проблемы разрулил. Не знаю уж как, а главное, зачем? Там давненько директором неизвестный чечен, непонятно откуда взявшийся в Ельне. Интересно мне было, но не спрашивал. Зачем? На отповедь нарваться? Однако Морозов объяснил всё сам. Извиняющимся тоном. — Люди у меня работали хорошие, и они пострадали от чужих разборок. Прямо по пословице: «Паны дерутся, у холопов чубы трещат». Волохов вот чем виноват, чтобы без зарплаты год сидеть? Алкаш, конечно, но за тридцать лет работы на нефтебазе ни разу не прогулял, работник золотой. И остальные такие же. Есть два-три жополиза-любителя. Так им при любом начальнике неплохо живётся, и из-за них другие страдать не должны. Проблемы у всей нефтебазы начались потому, что я жив остался. От меня сгинуть требовалось с горизонта навеки, освободив «рыбное» место. — Директор нефтебазы в нашей дыре конечно круто, но сыр-бор какой-то не детский. Зачем авария? Для увольнения всегда причина может найтись. — Не так просто было меня уволить, за мной тоже люди серьезные стояли. Этим людям показать нужно было, что кончилась их власть. Да так, чтобы вякать и возникать не вздумали. Не за директорскую зарплату война шла. За нефтебазу, на которую низкооктановый, грязный бензин можно поставлять, прямо с грозненских «самогонных аппаратов». И нефтебаза наша не первая и не единственная по области, куда теперь дешёвый «левак» сливается и где с помощью присадок октановое число поднимается, — видя моё непонимающее лицо, Гриша сворачивает объяснения, — деньги здесь делаются такие, что мама — не горюй, а люди без зарплаты сидят. Я кое с кем перетёр, кое-что подписал, теперь у них всё нормально будет. Больше в этот сенпен... серпер..., тьфу, больше я в эту банку с пауками ни за что не полезу, ни-ни. Себя ангелом не считаю, но покуда нефтянкой бандиты заправляют, они свою власть ещё не раз и не два делить будут, с настоящей войнушкой. Как в песне: «Война — дело молодых, лекарство против морщин». Мне мои морщины нравятся, и пожить подольше очень хочется. Будем держаться от них подальше, а на безбедную жизнь руками зарабатывать. Время сейчас хорошее, всегда можно замутить что-то новенькое, была бы голова на плечах. Глава 13 Когда в дом входит год младой, А старый уходит прочь, Дано свершиться мечте любой — Такая уж эта ночь! Л. Дербенев «Снежинка» Крепче спи, не всхлипывай спросонок, Не следи за мной зрачком косящим, Ангел, оленёнок, соколёнок. А. Тарковский «Отнятая у меня ночами» Новый год. Самый странный Новый год в моей жизни. Началось всё с ёлки. Вернее, с сосны. (Парадокс, но поблизости от Ельни ни одной ели нет. Только сосны.) Морозов уговорил меня (и я на это подписался!) оплатить в лесхозе сосну и самим её срубить. Ну, не глупость? Там же готовые продаются. Зачем по лесу таскаться? Я не говорю уж о том, зачем нам вообще эта ёлка нужна?.. Но пошёл, пошёл, как последний дурак, увидев умоляющий взгляд. Оправдывался перед собой тем, что иначе этот… сам сорвался бы в лес, в снег по пояс, на коляске. Как? И рубить он как собрался? Или пилить начал бы? Да все равно неудобно. Пока шёл, обдумывал, как Мороза на улицу почаще вытаскивать. Первый выпавший снег ограничил его передвижение пределами расчищенного двора и двух-трёх центральных улиц. Вечером пришёл Олежка и привёл Таню. Тогда я понял настойчивость Морозова в отношении ёлки. Как, оказывается, мало нужно ребёнку для счастья. Своей радостью Танюшка заразила нас всех. За много лет я впервые ждал Новый год, как что-то хорошее, что-то особенное. Как праздник, наверное. Олег без особых уговоров сбегал домой. Принёс электрическую гирлянду и несколько ёлочных игрушек. Игрушки были старенькие. Даже в моем детстве таких уже не было. Ватно-бумажные фигурки, ярко раскрашенные и посыпанные блестками. Перехватив мой взгляд, Гриша пожал плечами, а Олег смущённо объяснил мне, что у них только наборы огромных шаров, и их мама уже повесила. Таня защебетала, ухватившись за такую понятную и интересную тему. — Шарики, дядя Валя, такие большие, красненькие. Краси-и-ивы-и-и, ужас! Только они не на ёлку вешаются, а на двери там, на стены. Мама их мне не даёт вешать, они дорого стоят. На бомбошках бантики из золота, ленточки всякие. Они всамомделишно золотые. Сверху большой бант золотой, ленточки им завязаны, — энтузиазм девочки требовал ответа. А что на это можно было ответить? Я не знаю. Да я вообще не умею с детьми разговаривать. — Красиво, наверное. Но мне эти нравятся. И гирлянда. Я такую еще не видел. Гирлянда, и правда, удивительная. Очень старая. Все провода — в заплатках изоленты. Вместо привычных лампочек какие-то трубочки, имитирующие тонкие свечки. Но когда гирлянду зажгли, она засветилась тепловато-красными огоньками, мерцающими и подрагивающими. В темноте они казались живыми язычками пламени. Танюшка запрыгала вокруг елки, рассказывая, что это папины любимые огоньки и её тоже. Детишки уже собирались уходить, когда Олег спросил у меня: — Можно мы к вам придём на Новый год? Мама в гости идёт и нас берёт, но мы не хотим, — на меня уставились три пары одинаковых глаз. Раньше не замечал, что у Олега, который был точной копией матери, глаза отцовские. У Танюши — да, но она вся в отца пошла. Вся троица затаила дыхание. Махнул рукой, что сделаешь? О покое можно забыть. — Конечно, можно. — И дедушку Васю с бабушкой Нюсей позовём. Тогда мамка не заругается, она разрешает к ним ходить. А то им скучно, — добила меня Татьяна. — Ладно, больше народу — веселее, — мне явно не отвертеться, проявлю добрую волю. Надеюсь, на том свете зачтётся. В общем-то, я совсем не против шумной компании на праздник. Это даже замечательно. Только вот в ЭТУ компанию я не вписываюсь никаким боком. Получается неловко: я чужой для семьи Морозовых, но это мой дом. Из-за мелких я бы даже париться не стал, они свои. А со стариками как? Пусть Морозов сам думает и сам с ними объясняется. Справившись с внутренним неприятием «семейного» праздника, я вспомнил Танюшину фразу: «Мама разрешает к ним ходить». К ним — это к родителям Мороза. А к нему, значит?.. С Новым годом получилось лучше, чем я думал. И хуже. Мы с Олежкой порубили салаты и тортик испекли. Ребята со станции замочили мясо на шашлык и мангал подготовили (мангал они еще летом сварили и по очереди брали «на природу»). Родители Морозова привезли горячие кастрюли с толчёнкой, котлетами, голубцами. Горячительные взял на себя Морозов. Стол ломился. Как обычно, это доедалось потом в течение недели. Всё бы хорошо, но на каждый стук тётя Нюра подрывалась встречать Женю. После двенадцати она скорбно поджала губы, пробормотав: «Ну как же?», — бросила на меня укоризненный взгляд. Василий Иванович на нее цыкнул: «Уймись, мать!», — но муть у меня в душе осталась. Будто я повредничал и запретил Жене появляться. Около часа ночи за Олегом пришли друзья. Они собирались погулять на центральной площади у общей ёлки. Морозов отпустил, с условием, что они всей толпой проводят стариков. Мы остались втроём. Я, Морозов и Танюшка, спавшая на паласе под ёлкой. Она дожидалась деда Мороза, который должен был положить под ёлку какой-то навороченный «Лего», и уснула. Лежащему под ёлкой «Лего» ничего не сделается до утра, а ребёнка надо нормально устроить. Морозов сам бы рад, но… Я поднял Танечку, она такая маленькая, тёплая и пахнет… воробьями. Солнцем, пылью, ещё чем-то непонятным. Воробьями. Я положил её на свою кровать. Снял платье, колготочки и укрыл. Себе я мог постелить на диване в зале, а Морозов мог лечь спать в своей комнате, но мы, не сговариваясь, решили не ложиться. Телевизор выключили, боясь разбудить Танюшу. Устроились на том самом диване. Включили гирлянду, вместо «ночника». Таскали из вазы мандарины, закусывая ими «Мартини бьянко». Без мандаринов «Мартини» отдавало валерьянкой, но на третьем стакане я вошёл во вкус. Было хорошо. Просто хорошо. Сидеть, смотреть на мигающие «свечки» и тихо хмелеть. Глава 14 Ага, а мы гуляем, мы крутые, Ага, а мы хорошие, не злые. Kaupers Renars. «Выходные» После Рождества я дня три вздрагивал от стука в калитку. Обычно, шестого вечером ко мне забегало с пяток детворы. Они быстренько бубнили колядки, получали свои конфеты, и всё, я отстрелялся. В этот раз детей было десятка три, хотя мне показалось, что сотня ближе к истине. Олежка в школе расписал, что у нас: «Марсов и Сникерсов — навалом. Вкусных, зашибись», — и вот... Детский хоровод был бесконечным. Все тянули ладошки, и я запутался с раздачей конфет, шоколадок, печенек. Гриша вмешался своевременно. Построил детей, засунул все сладости в наволочку, и они по очереди туда «ныряли», с предвкушающими мордахами. Вроде ничего особенного, а дети довольны и никакого гвалта. Попозже пришел Волохов и привел с собой еще трёх мужичков несвежего вида. Он как хозяин расхаживал по дому, показывал им приспособления, подробно объясняя, как это сложно сделать, и какой он молодец. — Григорий Васильевич — голова. Всё придумал. А сделано всё вот этими руками… Мужички выпили за здоровье Григория Васильевича, за руки, за праздник… Уползли. Следом ввалились ребята с СТОшки. С жёнами, друзьями, братьями, сёстрами. Ряженые. Посидели у нас, поплясали. Но показалось мало, душа праздника просила. Утащили нас с Морозовым колядовать. Перед выходом выпросили у меня две грелки. Пить уже никто не мог, но обижать щедрых хозяев нельзя. Грелки повесили на шею, под одежду, и незаметно вся компашка потихоньку сливала туда «горючее». Сегодня нормально, и завтра — не бежать. Шутили так, что у меня щёки разболелись. Запомнилось, как пришли в гости к только что поженившейся парочке. У них три табуретки, а нас восемнадцать человек. Морозова не считаю, он со своим «стулом». К нему пара девчонок пристроилась, но остальным-то места нет. Сначала диван дёрнули. Он старенький. Побоялись, что развалится. Тогда сняли дверь в спальню, положили на две табуретки. Уселось человек десять. Остальные разобрали вёдра, коробки, всё мало-мальски пригодное для сидения. Посидели, поздравили. Перед уходом решили дверь на место повесить. Не получилось. Она прогнулась. Посмеялись, пообещали дверь заменить. У кого-то в гостях стащили лист фанеры и приспособили под расчистку снега. Коляску через сугробы не натаскаешься. Устроили шоу «Колесный бульдозёр на ручной тяге». Натолкнулись на таких же ненормальных. Нас стало двадцать пять человек. Пошли шутки про кроликов и китайцев. Вспомнили про китайцев, заглянули к какому-то торгашу петардами. Дальше бродили ещё веселее, громче и ярче. Стучали во все дома и заходили ко всем, кто пускал. Праздник завершили у нас. Как это получилось, понятия не имею. Кажется, решили, что на работу от нас ближе. Согласен, для пятерых это так. А остальные? Мне почему-то спорить не хотелось. Я лишь судорожно соображал, как всех разместить и завтра накормить. Зря. Девчонки деловито перерыли шифоньер. Всё, что могло сойти за постель, разделили на две части. Покидали на пол (чтобы без обид), застелив сверху бельём. В зале — ребятам, себе — в моей спальне. Морозову оставили его спальню и его кровать. Утро началось в полдень. Девчонки чего-то уже накашеварили, и беспокоиться о кормёжке этой саранчи не пришлось. По домам все разбрелись уже рано утром… восьмого. Глава 15 Ты говоришь, что я порчу твою кровь, Я говорю, что ты мне нервы. Такая у нас жестокая любовь. Исп. Билли Новик А! этот сон! Малютка жизнь, дыши А. Тарковский «Малютка—жизнь» Завтракали мы вдвоём. Райская тишина. — У вас такое столпотворение каждый раз? Бедная Женя, мало ей шума в школе… — Нет. Можешь не верить, но последние лет пять к нам редко кто заходил. Как-то так сложилось. Первые годы вроде собирались компании. Женя… — Гришка замялся, — она редко… выпивала, но если уж капля в рот попала… менялась. Просто другой человек. На Олежку страшно кричала, он ещё маленький был, не понимал за что. Да и она сама объяснить не могла. «Пусть не путается под ногами» и весь сказ. Потом, по этому делу, меня бешено ревновать начала, беспрерывно скандалила. На работу ко мне стала приходить. У нас кассиром девочка молоденькая работала, так она её со свету сжила. Вмешаться попробовал, ещё хуже стало. «Защищаешь свою поб….», — и понеслась. На шестом году совместной жизни совсем невмоготу стало. Из дома просто сбегал. В конце концов, решил развестись. Куда там! Её родители прибежали, мои. Семейный совет устроили, выговаривали почему-то мне. «Какой развод? Позор на всю Ельню. Ты о нас подумал, о ребёнке ты подумал?» Долгий разговор был. В основном, они на меня морально давили. Единственное, чего добился я, это что Женя пообещала не притрагиваться к бутылке. Для скрепления семьи решили завести второго ребёнка. Танюшку с третьей попытки сделали. Именно, что сделали. Женя после двух выкидышей настойку пустырника пила утром, вечером и в обед. Всю третью беременность пролежала ногами кверху. И всё равно преждевременные роды… Танюшка семимесячной родилась. Синяя вся, сморщенная, весила меньше двух килограмм. У нас, сам знаешь, для недоношенных нет инкубатора, и таких сразу списывают в мертворождённые. Нам её даже отдавать не хотели из роддома, пока я со скандалом до Ростошанского не добрался. Дай Бог ему здоровья, он вызвал Хашову, приказал ребенка отдать и справку о смерти пока не писать. Представляешь, мы свидетельство о рождении только через год получили. Перед выпиской Ростошанский мне подробно написал, как за недоношенными ухаживать: какая температура должна быть, как кормить через катетер. Предупредил, что для таких «мышат» самое опасное — инфекции. Я тогда всем запретил к нам приходить. Олежка дома с Женей сидел, чтобы никакой заразы с улицы или садика не притащил. Один я на работу ходил, но никого к себе не подпускал ближе пяти метров. Дома всё обрабатывал хлоркой, сам в спирте мылся. Руки трескались от химии. Терпел, нужда заставит, не то вытерпишь. — Женя всё время пустырник пила? И во время беременности? — Ну да. У неё нервы ни к черту, только так и успокаивалась. А что? — Да так, ничего. Ты лучше скажи, как же вы Таню выходили? — меня интересовали подробности. Я в то время в медучилище учился, а когда вернулся, слышал только отголоски старых сплетен. — Аквариум здоровый купил, обложил ватой, лампочку туда пристроил, термодатчик. Сделал домашний инкубатор. Полгода за Таней сам ухаживал, даже Женьку не подпускал, она ведь чуть что, сразу в слёзы ударялась. Через полгода Танюша выправилась, и Женя стала кормить её грудью, а не сцеживать молоко. Мучений стало поменьше, только я всё равно никого в дом не пускал, страшно. Макарову позвали осмотреть Танюшку, когда ей восемь месяцев исполнилось, и она на нормального человечка стала похожа, — он тряхнул головой, избавляясь от воспоминаний. — Все к тому времени уже привыкли, что к нам нельзя, и не приходили. Когда я пару раз к себе друзей пригласил, Женька бзыкнула, больше не стал. Ты извини, я сам не ожидал, что так получится. Я не знал, что они придут. — Брось, было здорово. Давай собирайся на работу, тунеядец. Скоро старый Новый год, как пить дать, снова придут гости. Иди, зарабатывай, — грубо, но он не обидится, а мне нужно немного побыть одному. Прошедшие праздники наглядно показали мне, почему Морозов был так популярен в школе. Да и сейчас тоже. С ним всегда легко. Он не перекладывает свои проблемы на других, хотя жизнь у него патокой не течёт. Он с удовольствием поддержит любое хорошее «хулиганство». Ему всё и всегда интересно, и люди к нему тянутся. «Сделай лицо попроще, Кудряшов, и люди к тебе тоже потянутся». Попробовать можно. Но… я не хочу всех, мне нужен… ограниченный круг.