Чистое небо

Дойдя до конца, люди смеются над страхами, мучившими их в начале.

Пауло Коэльо, «Брида»

Из санчасти Скай выбрался уже глубокой ночью, шатаясь и цепляясь за все углы, ручки дверей, будто специально лезущие под ноги порожки и разбросанные тряпки. Раз десять чуть не упал по дороге до комнаты, но все же дошел, ввалился в предусмотрительно распахнутую Блэком дверь и рухнул на койку, закрывая лицо руками. Неверный лунный свет играл с тенями, и в каждой из них Скаю виделся знакомый силуэт, мерещилась шалая улыбка и сощуренные глаза. Она лежала в репликаторе — привычно называть его железным гробом язык не поворачивался — но ему казалось, что Саша где-то здесь, и стоит лишь прислушаться, как в тишине зазвучит ее смех. Он прислушивался, замирал в ожидании, но ничего не происходило. Регенератор восстановил тело полностью, даже спать не хотелось. Скай встал и вышел, спотыкаясь и держась за стенку. Штормило, как после хорошей попойки. «Остаточный эффект», — сказала Алла. Еще она обещала, что к утру отпустит, но это, видимо, если бы он спал. Не отпустило. Щеки запали сильнее, чем тогда сразу после репликатора, под глазами были километровые синяки. Когда он увидел свое отражение в зеркале туалетной комнаты, с трудом удержался от того, чтобы перекреститься. Несвежий труп, блядь. Скай сбрызнул лицо водой и пошел завтракать. Сердобольная повариха выдала ему двойную порцию пайка и какое-то пирожное, а он умял все, не чувствуя вкуса, механически работая челюстями. Стало чуть лучше, но и только — люди по-прежнему шарахались. Скай помыкался еще пару часов, выкурив едва ль не полпачки, сдался и пошел в санчасть. — Без изменений, — произнес Док, как только он нарисовался в дверях. — Ты тоже не через час оттуда вышел. Он кивнул и ушел. В гостиной ему налили, потом Скай налил себе сам. Когда водка кончилась, вспомнилось о запасах спиртного в комнате Алой. Он пошел туда, но так и не смог заставить себя переступить порог, больно стало почти физически. Скай прижался лбом к бетонной стене, чувствуя, как из груди рвется звериный вой, а по щекам текут пьяные злые слезы. Сколько надо модификанту, чтобы надраться? Черт, а сколько он вообще выпил? Слезы перешли в истерический смех, он развернулся и сполз по стеночке, запрокидывая голову и закрывая лицо руками. Хуй знает, сколько так просидел, пока его не нашел Блэк. Попытался растормошить, но чуть не словил кулаком в челюсть, плюнул и ушел. Молча. Скаю даже стало обидно на такое равнодушие, но боль, жгучим комком пульсирующая в груди, не дала встать и догнать друга. Ничего не хотелось, хотелось сдохнуть еще раз, оказаться в репликаторе вместо нее. Только чтобы она была жива. Чтобы не видеть ее искаженное болью и перемазанное свежей кровью лицо. Кулак врезался в стену. Еще раз и еще. Скай бил, пока руки не отказались слушаться, пока острая, но уже абсолютно физическая боль не прошила иглами до локтя. Потом резко выдохнул — и поплелся к врачу. — Без… — начал Док, видимо узнав его шаги, но поднял голову и замолчал. — Блядь! Долбоеб! Мудак! Он ругался и ругался, цветисто и образно, пока промывал и бинтовал его ладони, а Скай блаженно улыбался, не воспринимая ни единого слова. — Как она? — тихо спросил он, когда врач закончил. — Так же, Скай, — доктор почти орал. — Так же, как вчера, как сегодня утром. Ты ей этим не поможешь, идиот! Скай улыбнулся снова и ушел, задумчиво постукивая забинтованными пальцами по бедру. Хотелось летать, но к машинам его не подпустили и на километр. Он поскандалил с полчаса для проформы, а потом удалился — гордый и непобежденный. Снова пришел к дверям ее комнаты, но на этот раз все-таки заставил себя переступить порог. Разобранная кровать, спортивные штаны, валяющиеся на полу. На столе — початая пачка с зажигалкой сверху. Чашка с недопитым чаем сиротливо пристроилась на подоконнике, будто ожидая, когда придет хозяйка и выльет ледяной, покрывшийся радужной пленкой настой. Скай замер, глядя на эту чашку, потом подошел и огладил изогнутую ручку, помнящую ее прикосновения. Сердце сжалось и подпрыгнуло к горлу. Он закрыл глаза, тяжело и неровно дыша, — боль обрушилась и накрыла, словно цунами, а вместе с ней пришел страх. Скай стоял, кусая губы, пытаясь не разрыдаться, особенно теперь, когда это никак не свалить на перепой. В глаза бросился пакет со свечами, небрежно засунутый под столик, вспомнилось, как они однажды расставили эти свечки по всей комнате и зажгли, как трепещущие огоньки отражались в ее глазах, когда он… Скай заорал беззвучно и отчаянно, прижимаясь лбом к прохладному стеклу. Память, проклятая память, подсовывающая ему картинки, которые сейчас были хуже ножа в сердце. Которые рвали душу на части. Он выдохнул и полез под стол, доставая приснопамятный пакет. Зажег свечу, ровно одну. Выплеснул остывший чай в раковину и наполнил чашку коньяком, выпил залпом, опять налил. На языке осталось горькое послевкусие, горло на миг свело, но тут же отпустило. Он выпил снова, а потом взял ее сигареты и закурил, глядя на мечущийся из стороны в сторону от его дыхания огонек. Боль и страх накатывали и отпускали, оставляя опустошенность и отчаяние, чертову бездну отчаяния. «Я хочу верить в Бога, Скай», — вспомнилось ему. Теперь он тоже хотел. Дым струился по небу, от легкого привкуса ментола, знакомого по поцелуям с ней, на глаза наворачивались слезы. Он думал, был уверен, что забыл, как надо молиться, но слова вспоминались сами, слетали с языка с такой легкостью, что верилось и в провидение, и в высшую волю. — Отче наш, — шептал Скай, повторяясь уже по десятому кругу. — Иже еси на небесех… Колени болели, спина болела, болели судорожно сжатые израненные руки. Но самая страшная боль была внутри, она стискивала когтистыми пальцами сердце, сводила легкие на каждом выдохе и вдохе. — Будь ты проклят, сука… — он почти кричал. — Если она умрет, будь ты проклят! Он бил кулаками по столу, оставляя вмятины на темном, потрепанном временем и людьми дереве. Он закрывал руками лицо, кусал губы, чувствуя металлический вкус крови на языке. Раскачивался из стороны в сторону, вновь и вновь опустошая кружку и наполняя ее. Коньяк смывал ментоловую прохладу, разжигая во рту и в животе пожар, и Скай снова торопливо затягивался, выпуская дым через ноздри. — Господи, пожалуйста, — надрывно хрипел он, захлебываясь рыданиями. — За что ее, Господи? В соседней комнате кто-то грохнул об стену чем-то тяжелым. Потом послышался едва различимый мат, еще чуть позже включилось радио. Скай застыл, он знал эту песню, ее так любил играть Кирилл в том далеком прошлом, когда Оля еще была жива. — Привет, мы будем счастливы теперь и навсегда, — прошептал Скай одновременно с певцом и закрыл глаза. — Я уничтожу этот мир, если она умрет, Господи. Уничтожу. Он не знал, сколько времени просидел так. Кажется, свеча догорела, и он зажег следующую, а потом еще раз и еще. Кажется, он продолжал молиться всем святым и богам. Кажется, он проклинал Бога, кажется, он умолял Бога. Кажется, он даже Ему угрожал. И все слышался голос — то ли из-за стенки, то ли в его собственной голове — уверяющий, что «мы будем счастливы теперь и навсегда». И Скаю так хотелось в это верить. В какой-то момент эту безумную петлю разорвал голос Блэка. Скай попытался встать, но рухнул на пол — все тело затекло. Болели руки, болела голова. Нестерпимо пахло гарью и каким-то искусственным ароматизатором. — Придурок, блядь, — прохрипел Блэк и, зажав нос и рот рукавом, метнулся к окну. В комнату ворвался свежий воздух, Скай с наслаждением вдохнул полной грудью. На миг стало невозможно хорошо, а потом вспомнилось, почему он здесь, — и снова накатила глухая, беспросветная тоска. Он поднялся, пошатываясь, отодвинул друга в сторону, и пошел в санчасть, чтобы услышать все то же «без изменений» и снова вернуться в ее комнату. Коньяк он не нашел, открыл бутылку белого и невозможно сладкого вина, больше похожего на сок. Пил большими глотками, глядя на чистое, безоблачное небо за окном. Голубое, будто с картинки. В таком небе хотелось летать, а еще хотелось разорваться огненной вспышкой на этом небосклоне, чтобы не помнить, не ждать, не надеяться. Чтобы прошла эта адская, пожирающая душу боль. Скай взял бутылку, поплелся на поле. Уволакивали его оттуда втроем: Ленька, майор и предатель-Блэк. Еще уговаривали не делать глупостей, а он пытался отбиваться, но тело не слушалось, видимо, выпил он все-таки многовато. Они притащили его в кабинет командира, заставили выслушать поучительный монолог — не запомнилось ни слова — и под руки отвели к выходу из части. Выпнули наружу, выдав аж машину с личным водителем и наказав не возвращаться до завтра. Скай обложил их трехэтажным, но в машину послушно сел, прикладываясь к горлышку винной бутылки. — Шеф, гони! — приказал он и заржал над собственной шуткой. «Шеф» обреченно вздохнул, но до Праги поддатого летчика доставил, высадив где-то в центре. — Встречаемся тут же через двенадцать часов. Понимаешь, тут же! Скай кивнул, водитель заглянул в его пустые, без единого проблеска сознания глаза, махнул рукой и уехал, оставляя его в одиночестве на пустынной улице. Через пару сотен метров по прямой вино кончилось. Скай швырнул бутылку в стену ближайшего дома, и она разлетелась на тысячи осколков, сияющих на солнце будто звездная пыль. Он улыбнулся и, пошатываясь, побрел вперед. Без цели, без смысла. Хотелось выть, хотелось плакать. Хотелось в санчасть: сесть рядом с репликатором и смотреть в прозрачную дыру в крышке, надеясь углядеть ее лицо между циклами. «Живи, только живи», — он произнес это вслух, невесело рассмеялся и огляделся по сторонам. Люди сторонились его, переходили на другую сторону, огибали по широкой дуге. Черт, когда-то ему нравился этот город: дивно вкусное пиво, широкие улыбки чехов, старый город и Карлов мост. Сейчас город был мертв, покорежен этой никому на хуй не нужной войной, как и он сам. Улицы сменяли друг друга. Скай сунулся было в какую-то пивную, осушил одну кружку, но поймал откровенно испуганный взгляд официанта, расплатился и ушел. В следующую — даже не заходил, смысла не было. Везде одно и то же. На храм он наткнулся случайно: тот будто бы вырос перед ним. Католический вроде, но Бог един, какая разница, где ему молиться? Скай никогда не считал себя набожным, но сейчас собственное бессилие почти требовало верить. Потому что надежды было недостаточно, а сам он не мог сделать ровным счетом ничего. Он толкнул тяжеленную дверь и вошел внутрь. В костеле (кажется, так он правильно назывался) было пусто. Статуи смотрели на него мертвыми глазами, ряды скамей притягивали, приглашали посидеть. Скай прошел дальше, к алтарю, и опустился перед ним на колени. В голову не лезло ничего, кроме обрывков молитв, которые он когда-то слышал от матери, и странных фраз — не то мольб, не то угроз. — Господи, — шепнул он осторожно, на пробу. — Proč jste tady, můj synu?* — раздалось слева. Скай повернулся. Священник вышел невесть откуда, в строгой черной рясе, с четками на шее (ну или как они там называются?), слегка лысоватый. Хоть сейчас в кино снимай, классический такой служитель божий. — I don’t understand**, — сказал он. — I don’t speak English***, — развел руками священник. Вот и поговорили. Скай вздохнул и сел на пол по-турецки, рассказывая невольному слушателю все и обо всем. Слушать святой отец умел, даже кивал в нужных местах. Хотя русский и чешский немного похожи, может он и понимал чего даже. Где-то на середине его рассказа скрипнула дверь, впуская в церковь еще пару человек, Скай заметил их краем глаза, но внимания не обратил. Невозмутимо закончил свою исповедь и поднялся. Священник помедлил секунду-другую, видимо ожидая продолжения, но, когда он собрался уходить, поймал его за руку и перекрестил. — In nomine Patris, et Filii, et Spiritus Sancti.**** — Аминь, — ответил Скай, склонив голову, и пошел прочь, спиной чувствуя пристальный взгляд святого отца. Когда он вышел, на ступеньках, ведущих ко входу, сидел какой-то парень и, судя по звукам, что-то жевал. Скай прошел мимо, остановился в метре от сидящего. Волны ярости и боли захлестывали, несли. Исповедовался, а легче не стало. Ложь, все ложь! Он стиснул зубы и въехал кулаком в кирпичную ограду. — Hey, take it easy! — донесся сзади возмущенный донельзя голос. — I wanna my dinner!***** Скай обернулся. Парень смотрел на него, широко улыбаясь, потом запихал в рот остатки колбаски и стал медленно пережевывать. Его глаза при этом сияли такой радостью и довольством, а губы, блестящие от жира, кривились в самодовольной ухмылке. Захотелось стереть с лица эту гримасу, прямо кулаки чесались. Скай с присвистом втянул воздух сквозь сжатые зубы. — Иди на хуй! — рявкнул он. Парень встал, его улыбка стала еще шире, какой-то неестественно счастливой. Вспомнилось искаженное болью лицо Алой в репликаторе, и мир подернулся красноватой дымкой. Всего на миг, но этого хватило: Скай схватил парня за грудки, слыша треск рвущейся ткани — в мозгах прояснилось. Оттолкнул назад, а потом снова увидел эту блядскую улыбку и уже не смог сдержаться — впечатал кулак в лицо, разбивая в кровь изогнутые, пухлые губы. Он занес руку для следующего удара, но замер, будто громом пораженный. Парень смеялся. Прикрывая рот рукой, стирая кровь с лица, он ржал так, будто услышал лучшую в жизни шутку. — Ебнутый какой-то, — пробурчал Скай себе под нос. Ярость отступила, скрылась где-то глубоко внутри. — Yeah-yeah! Еб-ну-ти! — радостно повторил парень. Скаю захотелось разбить себе лоб рукой, но он сдержался. Посмотрел на скалящегося ебанутого идиота, обреченно вздохнул. — Who are you?****** — Milo, — парень улыбнулся. — Are you Russian?******* — Yep. — So cool! — улыбка снова стала невыносимо широкой и довольной. — Meeting with angry Russian bear in the midnight! I like you, Russian, do you wanna drink some vodka with me? — Видимо, заметив крайнюю степень охуения на лице Ская, парень, представившийся Майло, добавил: — For our friendship!******** Это было настолько безумно и нереально, что Скай просто не смог отказаться. Они пили в каком-то подвальчике. Водки не было, но виски их вполне устроил, а после третьей бутылки стало уже до пизды: градус есть — и отлично. Майло ржал, не переставая, заразительно и искренне. Кажется, где-то в процессе распития четвертой бутылки Скай снова засветил ему по роже, тот улыбнулся и повторил реплику про «злого русского медведя». — I’m not a bear! — возмутился Скай. — I’m modified!********* — Same problem! — радостно рассмеялся Майло, и они продолжили пить. Уже под утро, когда они, обнявшись и покачиваясь, искали место, где вчера высадил его водитель, Скай сбивчиво и торопливо рассказывал ему об Алой. — She’s still alive, — голос дрожал и срывался. — But I’m so scared… Майло ржал, но это было уже даже не обидно, напротив, Скай подумал и рассмеялся вместе с ним. Ведь смерти нет, главное верить в это. А если высмеять страх — то он уйдет. Хуй знает, правда или нет, но помогло, отпустило. На одном из перекрестков Майло тормознул и сделал Скаю ручкой, особенно радостно заржав напоследок. — Конь педальный! — крикнул Скай ему вслед. — Oh, yeah, good bye, angry Russian! — проорал, повернувшись, его новоиспеченный друг и поплелся дальше, выписывая по мостовой замысловатые зигзаги. Скай засмеялся и последовал его примеру. «Место встречи», как ни странно, он нашел. Водитель впечатал ладонь в лицо, вдохнув аромат его перегара, но до части довез, тем более что по дороге Скай почти протрезвел, во всяком случае честь майору отдал, стоя ровно и не шатаясь, только дышать старался в сторону. А услышав «Свободен!», радостно козырнул еще раз и побежал в санчасть. Док встретил его сдержанной, но все же улыбкой. — Последний этап цикла, Влад. — Скай сел там же, где и стоял, почти жалобно глядя на него. — Я не знаю, какой она будет, когда выйдет, не знаю, что с мозгом, но она будет жить… Скай оборвал его взмахом руки и сбежал. Вышел на улицу, залез на крышу ангара и растянулся там, прикуривая. В долгих разговорах, объяснениях, сомнениях просто не было смысла. Все это глупости, все неважно. Она будет жить. Этого достаточно. Она. Будет. Жить.