Дом Марко

— Погодите-ка, мистер Солтер, я лучше запишу это слово в слово, у вас как-то так получилось, что вроде послали, а вроде и вежливо очень... для такого талант надо иметь. Дилан наблюдает, как сгорбленный Мэттью что-то увлеченно корябает в блокноте на коленке, и с недоумением вспоминает о порыве, заставившем его пойти на такой безрассудный поступок. Все полтора часа инструктажа он так и не смог оторвать от парня глаз. Было в нем что-то парадоксальное, непонятное, не вписывающееся в стандарты, так, что Дилану приходилось тщательнее следить, не проступает ли на его лице это крайнее изумление и некоторый ужас, как будто он завел не нового секретаря, а семью трудолюбивых, но чрезвычайно суетливых и, по сути, бесполезных енотов. — Как там было... к сожалению, запросы на наблюдение за физическими лицами с целью удовлетворения и разрешения личных интересов, подтверждения либо опровержения подозрений, фирмой не рассматриваются. Так? Мэтт выпучивает из-под длинных косм вопрошающие глаза и снова отправляет колпачок ручки в рот, прогрызая его всего парой незаметных движений. Лучше бы это были еноты... — Все верно, — кивает Дилан. — Постарайся быть немного серьезнее с клиентами, помни, что все они приходят с проблемой и рассчитывают на серьезное отношение и конфиденциальность всякой информации. — Да, да, ту, которая добровольная и принудительная. — Так какая же в данном случае? — Солтер вскидывает кончик брови, разглядывая призадумавшегося Мэттью, как будто он — весьма сомнительное произведение искусства на стене уважающего себя музея. — Та, которая секретная?.. Сыщик глубоко и медленно вдыхает, переводя взгляд на потолок. — Тогда начнем с чего полегче, — он поднимается, подходит к массивному книжному шкафу и с минуту роется на полках. — Вот, держи себе чтение на ночь. Заканчивай поскорее, на очереди еще четыре таких же. Секретарь отправляется на свое место, и сквозь стеклянную стену Дилан некоторое время наблюдает, с каким самозабвением, восторгом и деловитым усердием тот драит стол и полки с подшивками. Созерцание прерывает звонок мобильного. Это Клара. — Можешь подъехать к шести? Солтер бросает взгляд на часы и прикидывает время. Через полтора часа его машина глушит мотор у самого дальнего конца набережной. Клара уже ждет его, прислонившись к ограде и щурясь от клонящегося солнца. Ее брови сведены. Дилан думает, что это нехороший знак, хотя у него еще есть надежда, потому что Клара держит в руках пластиковую папку. Они некоторое время пристально изучают друг друга, стараясь разгадать скрытое. — Тут немного, Дилан. Я сняла копии. Всего два заявления, которые были сразу же отклонены за очевидной смехотворностью, посмотри, первый случай связан с религиозной тематикой, второй — со сроками проведения экспертизы. Пока Солтер пробегает глазами листы, Клара взволнованно наблюдает за его ходящими желваками — крайняя степень разочарования и обескураженности. — Что именно ты ищешь? Может, я смогу предложить какой-то альтернативный путь. Дилан убирает копии назад и облокачивается на металлические перила, всматриваясь в затянутый туманом дальний берег реки. — У меня еще осталась пара нитей. Завтра жду встречи, надеюсь, она что-то прояснит. — Ты никогда раньше не вел дела подобным образом. Клара решает не говорить прямо о том, что до сих пор фирма Солтера действовала исключительно по официальному законодательству. Она понимает — тут что-то личное. Но свое личное Дилан всегда хранит глубоко внутри, не подпуская посторонних. Пока он еще не совсем отстранился и не заперся, Клара позволяет одной своей ладони накрыть плечо в жестком верблюжьем пальто, другой — провести по его волосам, убирая челку с лица и, словно бы незаметно, прикасаясь к щеке. — Дилан, ты ведь знаешь, что я тот самый друг, на которого ты всегда можешь рассчитывать и который сделает для тебя все, что потребуется? Солтер на секунду сморщивается, как будто испытал внезапную сильную боль, потом оборачивается и глядит в ее обеспокоенное лицо. — Как ты это делаешь, Клара? — Он понимает, что кусок собственного внутреннего монолога почти не имеет для нее смысла, но все равно продолжает: — Нужно, чтобы кто-то научил меня этому. Я хочу научиться... — Чему научиться? Он пытается собрать мысли, чтобы объяснить, но знает, что ему все равно не удастся. — А... извини. Ты ничем не можешь мне помочь, к сожалению. За эти четыре года Клара ни разу не видела его в таком удрученном состоянии. Каждая новая суровая складка на его лице причиняет ей страдание, и еще мучительнее становится от осознания того, что Дилан в своей беде одинок. — Ты не можешь этого знать, не дав мне шанса. Пойдем, прогуляемся вдоль. Не буду тебя больше ни о чем расспрашивать. Она подхватывает его под руку и ведет в сторону речного вокзала. С четверть часа Дилан пытается делать вид, что его не подавляет ритмичный бой волн о камень и эта атмосфера фатальности, неизменности, не сопоставимого с ним смирения и умиротворения. В конце концов — извиняется, еще раз благодарит за работу и отправляется пешком в центр, не имея сил на обратный путь в том же духе. Он прекрасно понимает, что Клара сейчас печально смотрит вслед, и ему невыносимо хочется развернуться и со злостью прокричать, чтобы она не смела его жалеть. Дилан перебегает дорогу, и когда громко тормозящий минивэн сигналит, не глядя показывает ему браво воздетый фак. Сейчас можно срезать по дворам — тогда он выйдет к продольной. Там можно взять такси и вернуться в дом. Он ловит себя на занятной мысли. Как давно у него вошло в привычку говорить не "домой", а "в дом"? Его вечера превращаются в соревнование с невидимыми чудовищами, носящими в темноте его собственное лицо. Они отступают, только когда приходит Сандра. А вдруг — не отступают? Может, они просто прячутся, в самом хитром и удобном месте — в нем. Погруженный в нервные, раздражающие размышления, Дилан перестает замечать происходящее и не успевает отстраниться. Его плечо врезается в чужое, обтянутое черной кожей. Идущая навстречу толпа двадцатилетних задир разворачивается и окружает. — Ты что, дядя, ослеп, совсем не видишь, на кого прешь? Кожаная рука вынимает из кармана тяжелые увесистые ключи, раскачивает их в пальцах и поудобнее размещает в ладони. Дилан презрительно улыбается, и в его брезгливо опущенных уголках рта читается скрытое, извращенное предвкушение. — Человека бы обошел, а ты-то пидор голимый! — произносит он и с наслаждением хмыкает.