Творческий кризис

Двадцать лет назад «Пепельный Лис» был грязным притоном. Здесь собирались отщепенцы, извращенцы, выродки, убийцы, бандиты и самые презренные из воров — гробокопатели. Двери паба распахивались и перед теми, кто ищет надежных людей для нечистой работенки, и перед теми, кто готов взяться за любое дело, лишь бы за него платили золотой монетой. Не обходилось и без проходимцев, которым нелегальный товар жег руки, шлюх, рассчитывающих хорошо погулять на легкие деньги своих клиентов, и опустившихся чернокнижников, кому в любые другие магические пабы вход был заказан. Нередко среди разношерстного сброда можно было заметить благородных колдунов — их сюда влекла жажда острых ощущений и запретной любви. Как единственное заведение подобного рода в округе, «Пепельный Лис» пользовался огромным успехом. Однако раз в месяц, в новолуние, он будто вымирал — даже тараканы и те предпочитали отсидеться по соседним домам. В паб наведывались чародеи, водящие дружбу с детьми тьмы, о которых не прочитаешь даже в самых страшных магловских сказках. От этих тварей из людей еще никто живым не уходил, а следовательно и поведать свою историю не мог. Однако любой веревочке, даже из пепла, рано или поздно приходит конец — однажды авроры собрались с духом и расчистили это место: посыпали пол слоем соли в палец толщиной и напоследок заперли двери магическими печатями. Впрочем, как говорят люди, на проклятом месте черти не переведутся. Не успели еще местные бродяги преодолеть страх и застолбить пустующее здание, как его уже прибрала к рукам магическая богема. Новые хозяева вымели соль и каким-то чудом отскребли от пола столетний слой грязи, хотя та, казалось, намертво въелась в дубовые доски. Дальше дело пошло легче: стойку отскоблили от неприличных надписей и непристойных картинок, старую мебель выкинули на помойку, все углы и щели окурили ароматическими палочками. Вся мелкая нечисть, умудрившаяся пересидеть вторжение авроров, тут же повыпрыгивала в окна, расколотив закопченные стекла и утащив с собой ставни. Новым владельцам и в голову не пришло оставлять старый интерьер: имитация разбойного притона показалась им слишком пошлой. Вместо тролльих голов и засаленных драконьих шкур они повесили семейные портреты и колдографии. За свободные столики посадили манекены, обряженные в мантии министерских служащих или в унылые простенькие платья, которые предпочитали замотанные жизнью домохозяйки. Когда паб был полон, а такое случалось едва ли не каждый вечер, манекенов бесцеремонно ставили к стеночке или в угол, стараясь придать наиболее достоверный вид. Хотя некоторые шутники не могли удержаться от того, чтобы не сварганить на скорую руку непристойную инсталляцию. Неизвестно, на какой помойке откопали этих кукол, но те выглядели как живые люди — даже дрожь брала. Стояли они здесь не для одной лишь красоты, а как символ того, во что превращается человек, позволивший себе с головой погрузиться в повседневную рутину. Они воплощали собой скучных обывателей, чья жизнь бессмысленна, однообразна и по большей части сводится лишь к воспроизведению себе подобных. Манекены и колдографии на стенах должны были напоминать посетителям о печальной участи быть такими, как все, и повторять судьбу своих родителей. Участи, которой им удалось избежать благодаря тому, что природа одарила их талантом. Локхарт с порога окунулся в гомон восторженных голосов — на секунду привычная суета взбодрила его и заставила кровь бежать быстрее, но только на секунду… Он знал здесь всех и каждого, и все знали его: они вместе пили, спорили до хрипоты, высмеивали вульгарные вкусы толпы и ругали узколобых критиков. С некоторыми из посетителей Гилдерой даже спал. Тем не менее только трое из всего многолюдного сборища удостоили его легким кивком, остальные просто не обратили внимания. Они, как зачарованные, внимали красивому бледному юноше, который с горящим взором что-то вещал — вероятно, призывал ниспровергнуть устои. Одет он был в пурпурную мантию, посыпанную дешевым заменителем алмазной пыли и оттого блестящую в свете многочисленных свечей. Своим сверкающим нарядом он умудрился выделиться даже среди пестрой толпы завсегдатаев «Пепельного Лиса», каждый из которых считал, что у ярких личностей и одежда должна быть яркой. Оратор стоял, слушатели расселись вокруг, сдвинув столы и притащив стулья. Они стремились быть как можно ближе к оратору, будто его слова могли в любой момент превратиться в золотые монеты. Гилдерой побледнел и закусил губу: он хотел, чтобы все обратили на него внимание, но не знал, как заставить этих предателей оторвать взгляды от смазливого юнца. Плакать и топать ножками ему было не по возрасту, а ничего другого в голову не пришло. Мрачный, как вурдалак, у которого сперли последний гроб, Локхарт направился к стойке и заказал коктейль «Смерть критику!». Забрав напиток, он уселся за один из столиков, подальше от толпы. Столики были накрыты белыми накрахмаленными скатертями. В старые времена такой моды в «Пепельном Лисе» не признавали, да и, зная своих клиентов, хозяин не стал бы стараться. Те ни за что бы не позволили куску белой ткани лежать спокойно, найдя ему с десяток применений, начиная от носового платка и заканчивая орудием убийства. Естественно, скатерти появились не просто так: на каждой из них чья-то заботливая рука искусно вышила перлы народной мудрости. Локхарт сел и уставился на надпись «Поспешай медленно», потом сделал большой глоток и поставил стакан между двух этих слов. Перед ним лежал свернутый в трубочку свежий номер «Пророка» — еще один символ мещанской Англии. Гилдерой подумал было взять газету и отгородиться ею от неприятного зрелища, но решил, что будет выглядеть глупо. Всё еще чувствуя себя невидимкой, он снова сделал большой глоток и напустил на себя задумчивый вид. Хотя он приказал себе не смотреть, шумная компания так и притягивала взгляд, будто Зеркало Желаний. Так как Локхарт никогда не мог похвастать силой воли, он вскоре начал исподтишка коситься в их сторону. Юноша с горящим взором как раз взял паузу и одним махом опрокинул в себя бокал вина. Казалось, внутри него полыхал пожар и потаенные демоны состязались друг с дружкой, раздувая пламя. Гилдерой поморщился. Объект его наблюдения тряхнул черными вьющимися волосами и громогласно рассмеялся, и кулаки его яростно сжались, да так, что ухоженные ногти до боли впились в ладони. На нежной коже остались тонкие красные лунки. «Он всего лишь очередная бездарность, — убеждал себя отвергнутый всеми писатель. — А его слава — это просто пыль, поднятая кучкой прихлебателей и дружков». Надо сказать, прихлебатели старались вовсю: симпатичные девицы, разодетые как цыганки, восторгались каждым его словом, а юнцы состязались в остроумии, желая заслужить благосклонность своего кумира. Поэты, художники и другие коллеги по творческому цеху (их можно было опознать по снисходительно-пресыщенному выражению лица) то одобрительно хмыкали, то забрасывали оратора едкими замечаниями. Но главное — не игнорировали. Другие почитатели были молчаливы. Успешные коммерсанты, бойкие дамочки, спесивые лорды пришли сюда приобщиться к прекрасному и попали под обаяние этого пустобреха, поспорив в глупости даже с троллями. Растеряв всю самоуверенность, они стали податливыми, как восковые фигурки в руках умелой ведьмы, и готовы были по первому требованию опустошить карманы. Среди молчунов, робко взирающих на вновь заговорившего красавчика, Гилдерой заметил своего старого поклонника Вардо или Лардо. Он никогда не был силен в запоминании имен, особенно если люди, носившие эти имена, никак не могли помочь в продвижении его книг. Три года назад Вардо-Лардо следовал за Локхартом, как вторая тень, посланная в наказание обозленным чернокнижником. Теперь же он едва не подскакивал на стуле от щенячьего восторга, когда горящий взор темноволосого болтуна пробегал по его обрюзгшему рыхловатому лицу. Гилдерой сглотнул, пытаясь убрать изо рта кисловатый привкус, сделал глоток, но коктейль «Смерть критику!», который должен был быть сладким, как месть, отдавал горечью. Уж не плюнул ли туда шкодливый пикси, пока Гилдерой разглядывал конкурента? Локхарт попробовал составить уничижительную речь, обличающую литературный мир на одном конкретном примере. Он ведь прекрасно знал, как делаются дела в этой среде: ты чешешь спинку мне, а я тебе, виверна похвалит мантикору, а мантикора виверну, хотя обе будут исходить при этом ядом и ревниво следить за чужим продвижением. Хорошая реклама с легкостью заменит собой и ум, и талант, и воображение. Публика ведь не привередлива, она жаждет приключений, яростных схваток, красивых любовных историй и страшных преступлений. В общем, всего того, чего нет и не будет в унылой жизни обычных ведьм и колдунов. Материала у Гилдероя хватало, но слова не хотели складываться в едкие, хлесткие фразы. Гомон голосов вокруг мешал этому сложнейшему — алхимия даже рядом не стояла — процессу. Как ни старался Локхарт, как ни представлял себе, что его бывшие друзья и поклонники провалились прямиком в ад на чертовы сковородки, бархатистый голос красавчика-юнца, перекрывающий гул толпы, снова и снова возвращал его к реальности. Это было всё равно, что пытаться писать книгу, когда за стеной орут младенцы. — Гилдерой, дружище, давненько тебя не видел! Тощий низенький колдун в поношенной мантии без спросу сел рядом и поставил на стол кружку с зеленым элем. Она закрыла слово «боги» из известного выражения «Не боги горшки обжигают». Круглые темные глаза, жадные, как у вороны-падальщицы, окинули Локхарта липким взглядом. — Рад тебя видеть, Мэтти, — неохотно выдавил из себя Гилдерой. За два года Мэтти Танцум, журналист, перебивающийся статейками для предпоследних газетных страниц, мало изменился. Он был из тех, кто начинает лысеть в двадцать, но не заканчивает даже к пятидесяти, вечно ходит ссутулившись, много курит, еще больше пьет, почти не бывает на свежем воздухе и принципиально не пользуется косметической магией. Колдун наклонил голову, и Локхарт злорадно подметил, что залысины вгрызлись в сальные волосы намного сильнее, чем он помнил. — И как тебе Шансо Болт, наша новая литературная звезда? — поинтересовался Мэтти, но ответа ждать не стал — была у него такая вредная привычка. — Парень — поэт, но стишки, которые выходят из-под его пера, больше напоминают то, что лезет из соплохвосчьего зада. Если бы не прорва обаяния… Танцум замолчал и похабно ухмыльнулся. Ни для кого не было секретом, что он готов приволокнуться за любой симпатичной задницей, хотя сам выглядел как заморенный голодом крысюк. Одно время он даже пытался ухлестывать за Гилдероем, но тот скорее согласился бы голышом прыгнуть к кикиморам в омут, чем к нему в постель. Сейчас же компания Танцума казалась если не приятной, то сносной. Поймав себя на этой мысли, Локхарт чуть не взвыл от отчаяния. А Мэтти тем временем продолжил: — Готов поспорить, что бабка Шансо грешила с вампирами. Очень уж хорош красавчик. Ему бы не стишками баловаться, а идти в политику: там его бы ждал настоящий успех. А мы в коем-то веке получили бы министра, на которого не тошно смотреть, а то в рожу нынешнему даже плюнуть жалко. Как там твоя новая книга? Когда порадуешь читателей очередным бестселлером? За время, пока разговор крутился вокруг Шансо Болта, Гилдерой расслабился и даже позволил себе позлорадствовать на моменте, когда Танцум сравнил стихи красавчика с дерьмом соплохвоста. Вопрос о собственном творчестве застал его врасплох. — Я работаю над очень запутанной историей… — попробовал отбиться Гилдерой, но слова звучали жалко и неубедительно. И Мэтти, вот ведь выкормыш бульварной прессы, без всяких клыков вцепился в них, как оголодавший вурдалак: — А что ж так долго? Это ведь книжные черви должны просиживать штаны в кабинетах, вымучивая из себя сюжеты, а настоящий писатель берет их уже готовенькими прямиком из жизни. Танцум процитировал слова из одного старого интервью Гилдероя, хотя обошелся с ними весьма вольно. Память у паразита была лучше, чем у гоблина-ростовщика. — Или в Англии передохли все чудища? Тогда я тебе не завидую, — закончил он с ехидным смешком. Как и любой человек, более-менее близко знакомый с Локхартом, Мэтти не верил, что тот совершил хоть один самый плевый из описанных им подвигов. И то, что Гилдероя наградили Орденом Мерлина, лишь подтверждало его догадки: честного человека министерские чиновники чествовать не будут: говнодавская солидарность не позволит. На секунду позабыв, что среди его многочисленных талантов нет способности убивать взглядом, Гилдерой зло уставился на собеседника. Лицо побледнело от внутреннего напряжения, будто он страдал от запора. Но если от этой напасти помогал мандрагорий корень, то Локхарта могла спасти лишь хорошая история. Да только где ее взять? Танцум был прав: он не был героем — он был вором, но вором правильным. Гилдерой втихую забирал воспоминания у старых авроров, спивающихся искателей приключений и опустившихся бродяг. Ведь для них память всё равно была обузой, судя по тому, с какой готовностью они топили ее в дешевом пойле. А он, Локхарт, мог дать этим призракам прошлого вторую жизнь, сделать из них увлекательные истории, которыми будет зачитываться весь мир. Но теперь с этим покончено, а без чужих воспоминаний Гилдерой не был способен написать ни строчки. От этой мысли его горло сжал страх. Что если он уже никогда не создаст ничего лучше своих первых книг, что если он больше ничего не создаст? — Я работаю над новым бестселлером, — процедил писатель, надеясь, что Танцум от него отстанет и отправиться подбирать крошки славы со стола Шансо Болта. — Вот и чудненько, а то я подумал, что у тебя творческий кризис, — журналюга уже собирался встать, но передумал. Мэтти, в отличие от Локхарта, не был зациклен на собственной персоне и внимательно следил за окружающими, ведь его братию кормят скандалы, а не фантазии. Неудивительно, что он первым заметил странного посетителя, застывшего в дверях паба. — А что этот чернокнижник здесь потерял? Его что, черти до ада не дотащили? Уморились и решили свалить добычу на наши грешные головы? Темноволосый огляделся; серьезное выражение лица и одежда выделяли его из толпы завсегдатаев. Дорогая черная, но очень строгая мантия наводила на мысль, что незнакомец сбежал с какой-нибудь религиозной церемонии. И, судя по бледному нездоровому виду, это были его же собственные похороны. На остроносом лице появилась смесь досады и отвращения: Локхарту вспомнился аристократ, наступивший в коровью лепешку. Гилдерой решил, что сейчас колдун развернется и уйдет, но ошибся. После короткого раздумья — этого времени как раз бы хватило на то, чтобы смириться с подлой судьбой и обтереть ботинок об траву, — темноволосый уверенно направился к стойке. Причем с таким видом, будто всё заведение принадлежало ему, начиная от ржавого гвоздя и заканчивая серебряными кубками для особо торжественных случаев. И хотя «Пепельный Лис» назывался пабом, сюда приходили не для того, чтобы пить, а для того, чтобы говорить. Выпивка служила лишь средством смочить горло. Незнакомец же подошел к делу иначе. Гилдерой не видел его лица — только спину, прямую, будто вместо позвоночника туда всунули железный штырь. Зато ничего не мешало ему сосчитать, сколько раз бармен, тощий парень откровенно фейского вида, обновлял стопку. Мэтти со знанием дела присвистнул: — Еще одна душа потеряна для трезвости. Пьет так, будто был в завязке лет десять. Теперь будет наверстывать упущенное, пока не рухнет под стол. С этими словами Танцум встал и панибратски хлопнул Локхарта по плечу, но тот даже не поморщился. Он смотрел на незнакомца жадным взглядом, как ребенок смотрит на красивую, но чужую игрушку. Гилдерой почувствовал легкое покалывание в кончиках пальцев, ладони стали влажными и липкими. Неосознанно он провел руками по скатерти, будто желая разгладить складки. Пальцы наткнулись на очередной перл народной мудрости, и Гилдерой, как слепой, принялся водить по словам, вышитым серебристой нитью, надеясь унять сводящее с ума покалывание. Так голодный вампир, почуявший запах крови, пытается обуздать свою жажду и услышать голос разума. Ведь сладкий запах легко может завести в ловушку, расставленную хитрыми охотниками. Незнакомец продолжал пить и за себя, и за своих демонов, Гилдерой уже не раз сталкивался с подобным. Из каждой встречи он извлекал новую историю, которая затем превращалась в книгу. Казалось, сама судьба дала ему шанс вернуть славу, богатство и способность писать. Однако он медлил. Гарри Поттер со своим прихвостнем знали, откуда он берет сюжеты, и всегда оставался риск, что если Локхарт возьмется за старое, то они расскажут его секрет. Но с другой стороны, кто сейчас поверит Поттеру? Говорили, что легко доставшаяся слава вскружила мальчишке голову и он совсем заврался. Дофантазировался до воскресших Волдемортов. Гилдерой продолжал колебаться. На одной чаше весов мертвым грузом лежала его трусость, другая же медленно, но верно клонилась вниз под грузом практических соображений. Ему нужны деньги, ему нужна популярность, и, наконец, он хочет быть писателем, а не жалким критиком в каком-нибудь журнальчике. Локхарт всю жизнь презирал критиков, считая их неудачниками, не способными сочинить хорошую историю. В голове снова возник треклятый чистый лист, тяжелый, как мельничный жернов; он должен был перевесить трусость, но… нет. Чаши встали вровень, и кто знает, может, Гилдерой устоял бы перед искушением, не начни Шансо Болт читать свои вирши. Восторженный свист и громогласные аплодисменты толпы решили дело. Гилдерой залпом допил свой коктейль и, понадеявшись, что «Смерть критику!» заменит храбрость, которой он никогда не мог похвастать, пошел к стойке.

* * *

Человек, который застал бы на своей кухне стаю крикливых гарпий, нагло уплетающих оставленную на вечер колбасу, прекрасно бы понял чувства Риддла, когда тот открыл тяжелую дверь, украшенную резным лисом в котелке и с трубкой в пасти. — Отымей меня мертвец! — вырвалось у Тома. Запахи дурмана, приторного парфюма, экзотических благовоний, алкоголя и пота настойчиво лезли в нос, перебивая друг друга в жесткой борьбе за главный приз — заставить невозмутимого Тома чихнуть. Удивление сменилось желанием вызвать небольшой смерч, который прошелся бы по пабу, швыряясь молниями направо и налево, как разъяренная ведьма, застукавшая благоверного в чужих объятиях. Да, небольшой ураган был бы весьма к месту: он быстро вымел бы этих расфуфыренных волшебниц и волшебников, нарядившихся так, будто желающих, чтобы их приняли за султанских наложниц. К сожалению, Тому пришлось отказаться от этой идеи: он понимал, что еще слишком слаб для подобных фокусов — по-хорошему ему следовало отдыхать и набираться сил. Но еще несколько недель в заброшенном особняке в компании Питера Петтигрю — от этой перспективы сбежал бы даже умирающий на последнем издыхании, не то что недавно воскресший. Оставалось два варианта: либо уйти и подыскать паб поспокойнее, либо остаться и залить глаза виски, да так, чтобы не видеть разницы между воровским притоном и будуаром юной феи. После секундного колебания Риддл остановился на втором варианте. За стойкой стояло вейлоподобное существо непонятного пола, разодетое в кожаные штаны и рваную фиолетовую футболку, которая не доставала до пупка. Выбеленные волосы закрывали пол-лица, а большой карий глаз, густо подведенный темными тенями, с любопытством наблюдал за новым клиентом. — Виски, — отрывисто бросил Том. — Виски здесь не подают, — разочаровала его вейла. — Запрещено добровольным сообществом по пресечению пошлости и по борьбе с плохим вкусом. «И с каких пор пить виски в пабе считается дурным вкусом?» — чуть было не спросил Риддл, но остановился, решив, что ответ ему всё равно не понравится. — Но у нас есть просто крышесносные коктейли: «Зеленая фея», «Кровь вампира», «Элегия банши», «Смерть критику!», «Лунный свет»… — Лунный свет? Название внушало темному магу определенные надежды. — Водка, сок мандрагоры, корица, пыльца эльфийской розы, сок шиповника и дистиллированный лунный свет. — Мне, пожалуйста, особый вариант: водку и ничего больше. Взгляд, которым Риддл смерил бармена, мог уложить обратно в могилу ожившего мертвеца, и тот предпочел не спорить и довериться старой доброй истине: клиент всегда прав. Перед Томом появилась наполненная до краев стопка, он выпил ее одним глотком и жестом попросил повторить. После третьей по телу разлилось приятное тепло, прогнавшее неприятный липкий холод. Смерть осталась позади, но воспоминания о ней не давали Тому покоя. Впрочем, воспоминания — просто призраки и обладают лишь той силой, которую дают им люди. Если ты хочешь страдать, значит, у твоих воспоминаний будут когти, зубы, острые шипы или что там еще нужно, чтобы разодрать душу в клочья. А если хочешь идти дальше, то нужно оставить прошлое в прошлом, забрав с собой лишь опыт старых ошибок. В этом и была вся суть правила, которого придерживался Том. Он не понимал, какой смысл раз за разом пережевывать старые обиды и несчастья, если жизнь всегда готова подбросить новых? Риддл без всяких докторов знал, что самое главное — поскорее начать жить. На первое время у него был весьма простой и незамысловатый план, состоящий всего из трех пунктов. Во-первых, принять ванну: не годится, чтобы от будущего повелителя мира несло как от дохлой змеи. Во-вторых, напиться. И в-третьих, кого-нибудь трахнуть. Том повернул голову и оценивающе посмотрел на темноволосого смазливого парня, заливающегося колокольчиком перед пестрым собранием, похожим на стаю райских птиц, завороженных Ступефаем. Во всяком случае, они внимали ему молча и не шевелясь. Бармен верно истолковал голодное выражение, появившееся на лице Риддла, и, не удержавшись, поинтересовался: — Ищете, с кем бы перепихнуться? — карий глаз кокетливо подмигнул. Как успел заметить Том, молодому поколению была свойственна оскорбительная прямолинейность и бесстыдство, которое теперь называлось отсутствием комплексов. — Я предпочитаю мужчин. — Значит, вам повезло, — теперь в ход пошла томная улыбка. — Я предпочитаю мужчин, которые похожи на мужчин, — уточнил Риддл с оскорбительно вежливым выражением лица. Дружелюбия у бармена поубавилось, но придумать ответную колкость ему помешал подбежавший официант. Тот был не в меру смазливым и накрашенным, как и все здешние парни из тех, кто еще не выбился в знаменитости. Мрачный красавчик и его компания потребовали добавки, и бармену пришлось смешивать коктейли с проворством восьмирукой индийской богини, не забывая при этом обновлять выпивку Риддлу. За счет заведения Том получил щедрую порцию ледяных взглядов, которые, впрочем, были ему, что мантикоре злые речи. Он продолжал наблюдать за красавчиком: тот, промочив горло, поднялся и с пылом, который в девятнадцатом веке обязательно назвали бы байроновским, начал читать свои стихи. Даже весьма далекий от поэзии Риддл быстро понял, что, кроме пыла, ничего больше от Байрона в красавчике не было. За такую поэзию бьют даже в тролльей забегаловке: всё-таки в большинстве вопросов представители, как сейчас принято выражаться, нечеловеческих видов разбираются гораздо лучше людей. Последние, хоть и провозглашали себя венцом творения, восторженно внимали горе-поэту. — Стихия воды и стихия огня, Всё придет ниоткуда и уйдет в никуда. Томление ночи и сияние дня, Всё придет ниоткуда и уйдет в никуда… Под конец публика разразилась бурей аплодисментов. — Восхитительно! — срывающимся голосом произнес бармен, едва сдерживаясь, чтобы не разрыдаться. — Стихи дрянные, мордашка симпатичная, — цинично прокомментировал Том, за что получил еще один ледяной взгляд. Хорошо, что у него не было привычки пить в долг: оскорбленный в лучших чувствах вейл точно не открыл бы ему кредит. — Знаете, когда слушаешь Болта, жалеешь, что тролль не оторвал ему язык и не оттоптал обе ладони, — критически заметил блондин, присевший на соседний стул. Он едва не свалился на пол, когда Том повернул голову в его сторону. Говорят, что нежить выдают глаза — в них темнота, и смерть, и злоба на весь мир. Такой взгляд не то что со стула спихнет — под пол заставит просочиться. И, судя по побледневшему лицу блондина, именно эта гениальная идея и пришла ему на ум. Риддл поспешил исправить свою оплошность и нацепил на лицо дружелюбную маску. Он ведь пришел в паб, чтобы пить, а не пугать местную публику. В уголках губ спряталась усмешка, раздражающая и в то же время притягательная. Сосед приободрился и, видимо, решил продолжить беседу; что ж, Том был не против. — Плохой день? — Лучший за последние пятнадцать лет, — честно ответил Риддл, мысленно сравнивая красавчика поэта и его безжалостного критика. Блондинчик тоже был симпатичным, но малость переборщил, напустив на себя слишком аристократичный вид. И можно было смело биться об заклад с алчными лепреконами, которые не меньше людей любят споры, что родители у него были из среднего класса. Раньше их еще называли опорой империи. Для представителей высшего класса благородство является неотъемлемой частью, а для выскочек — чем-то вроде кувшина на голове. Если хорошо присмотреться, то на их лицах можно заметить подспудное беспокойство — вдруг от неловкого движения тщательно оберегаемый сосуд возьмет да разобьется. В блондине тоже чувствовалась фальшь, но Риддл и сам не был рьяным приверженцем честности. Последний и решающий фактор в выборе партнера: до красавчика-поэта нужно было еще дойти, блондин же сидел рядом — только руку протяни. Весьма немаловажно, особенно после энного количества стопок… — День был хороший, — повторил Том мягким тоном. — А с вашей помощью ночь может стать еще лучше. Его собеседник напустил на себя возмущенный вид — не такой возмущенный, какой бывает у приверженца старых добрых семейных ценностей, оскорбленного до глубины своей ханжеской души. Скорее, капризно поджатые губы и слегка нахмуренный лоб говорили о том, что ангелочек ждал уговоров, комплиментов и прочих обхаживаний. Риддл никогда не понимал этой канители. Если взрослые люди хотят развлечься, то зачем тратить время на пустые разговоры? Он отвернулся, вытащил из миски орех и задумчиво повертел его в пальцах, рассматривая, будто алмаз. А блондин пусть пока решает, как ему половчее снизойти со своего незримого пьедестала. Том давно усвоил, что чем хуже ты относишься к людям, тем больше ты им нравишься. — Я всё равно не собирался тратить вечер на этих пустословов, — протянул наконец будущий любовничек, причем таким тоном, будто по доброте душевной в жаркий полдень угостил Риддла водой. Том поймал себя на мысли, что не знает, как зовут красавца. Впрочем, какая разница, если они расстанутся еще до рассвета? — Отлично, — сказал он и выпил еще одну стопку — на дорожку, как сказал бы Долохов.