In sickness and in health.

– Yu gonaplei ste odon, – тихо пошептала Кларк, стирая рукавом слезы. Для Лексы бой окончен. И в этом виновата только она. Ее смерть на ее руках. И если она смирится со статусом убийцы людей в горе Везер, то со статусом душегубки Лексы она смириться не сможет. Ритуальный костер разгорался, превращая в прах всю ее надежду на лучшее, сжигая ее любовь. Вокруг крематория ее жизни столпились воины, отдавая последнюю честь своему командору. – Yu gonaplei ste odon, – еще раз прошептала Кларк и, выбравшись из круга, покинула лагерь землян, бросив лишь короткий печальный взгляд на высокий столп пламени. Сейчас, оглядываясь назад, она поняла, как была не права, как ужасно себя вела, и осознание этого было невыносимо. *** За спиной все еще раздавались автоматные очереди, но основной бой был выигран – опасность миновала, однако для Кларк кошмар продолжался. Один из охранников, пытаясь спасти свою шкуру, ударил Лексу прикладом автомата, до того, как она вогнала острое лезвие ему в шею, из-за чего командор землян лишилась чувств. И Кларк, увидев происходящее, вытащила обмякшее тело Лексы из горы, опасаясь, что ее настигнет шальная пуля, выпущенная напуганным юнцом. Оттащив девушку в безопасное место, Кларк попыталась привести ее в чувства, но все ее попытки были тщетны. – Лекса, – Кларк била командора по щекам, отчего боевой раскрас уже размазался по лицу серо-черными пятнами. Оставив Лексу лежать в безопасности, скрытой от посторонних глаз раскидистым кустом, Кларк побежала обратно в гору. Быть может опасность миновала, но форс-мажоры еще никто не отменял. Что произошло потом Кларк плохо помнила: все слилось в огромное пятно хаотично бегущих событий, расплывающихся в большие пятна-кляксы, похожие на те, что она ставила на бумаге, когда училась рисовать. Бой закончился и разномастная толпа ребят: израненных, измученных, но безумно счастливых и весело гогочущих, рассыпалась по поляне перед горой. Они победили, они спасли своих друзей... Потом, Кларк точно это помнит, она обессиленно висела на Беллами, обнимая его, и не могла поверить, что он жив, что он материален... Затем Кларк сновала между ребят, пытаясь найти хоть кого-нибудь, кто сможет ей помочь: Лекса еще не очнулась, а перспектива тащить ее в одиночку в лагерь не радовала. Однако ей подсобить никто не хотел, а вот от нее помощи ждали все: у кого-то болела нога, у кого-то сильно гноилась рана. Потом вся огромная армия, земляне вперемешку с небесными людьми, направились обратно в лагерь, разбитый неподалеку. Многие идти не могли, так что их, в полуобморочном состоянии, тащили на самодельных, наспех сделанных, носилках. В числе таких была и Лекса. У Кларк уже тогда закрались нехорошие подозрения: почему же после несильного удара командующая, которая переживала ранения и похуже, до сих пор не пришла в себя. Но времени, чтобы как следует испугаться просто не было. Ее просили о помощи, ее постоянно подзывали счастливые друзья, желая поделиться частичкой своей радости, ее дергали земляне, и она просто потерялась в этой обезумевшей, пульсирующей эмоциями, толпе. Осознание пришло потом, гораздо позже. Абсолютно вымотанная, уставшая, Кларк пришла к Лексе и села рядом с ней, взяв за руку. Тот поцелуй, на кануне битвы, изменил все, перевернул ее жизнь, а потом долгий путь и множество кротких взглядов и мимолетных улыбок. И их совместное прибываете в палатке, перед самым нападением: короткое, но безумно... Счастливое?.. А потом эти два вопроса, изменившие ее жизнь, теперь уже в худшую сторону... – Мы победили? – короткий вопрос, полушепотом-полувздохом слетевший с губ Лексы. И на мгновение у Кларк с души упал камень, расколовшись на тысячу осколков ужаса и страха, – Кларк, где ты? Почему здесь так темно? На секунду блондинка растерялась: в палатке горели яркие неоновые фонари, притащенные с собой из лагеря, и у Кларк уже болели глаза от этого света. Понимание пришло только через паров минут. И осознание это было ужасно: от удара Лекса потеряла зрение. Следующие несколько дней Кларк провела за чтением старинных книг по медицине в надежде найти хоть какой-нибудь выход из сложившейся ситуации, но необходимой информации просто не было, древние фолианты гласили только одно: либо это пройдет само, либо это необратимо. Кларк до последнего надеялась, до последнего стойко держалась, надеясь, что все пройдет, но зрение к Лексе не возвращалось, и Кларк потеряла надежду. Потеряла надежду, но продолжала вселять ее в Лексу. Девушка не верила в происходящее, хотя, правильнее сказать, не желала верить. Всеми силами. Ей казалось, что отрицание сего факта, что-то изменит. Но пока Кларк носила розовые очки и лелеяла надежду на чудо, Лекса поняла, что ничего изменить нельзя – она потеряла зрение. А вместе с этим статус лидера и уважение к себе. Ей не хотелось быть беспомощной, не хотелось остаток своих дней зависеть от кого-то, не хотелось влачить жалкое существование, окутанной мраком. Ее бой окончен, и она должна принять это. Звезды сами решают сколько времени суждено жить человеку. Ее время пришло. Просто нужно чуть помочь этим самым звездам, приложить немного усилий. *** Что произошло потом Кларк плохо помнила: все слилось в огромное пятно хаотично бегущих событий, расплывающихся в большие пятна-кляксы, похожие на те, что она ставила на бумаге, когда училась рисовать. Но среди этой сюрреалистической картины Кларк только четко помнила одно. Это Кларк вообще запомнит навсегда: постель в лазарете и Лексу с клинком, вогнанным в живот по рукоять одним ловким бесстрашным движением. И большой кроваво-алый цветок, раскрывший свои лепестки. Кларк корила себя за то, что во время не увидела угрозу, что не смогла уберечь и поддержать, что просто сидела сложа руки, утешая только себя. Но, если здраво взглянуть на вещи, она ничего не могла изменить. Просто так решили звезды, обстоятельства и сама Лекса.