In sickness and in health.

Стоя у маленького решетчатого окна и наблюдая за девушкой, ссутулено сидящей прямо на полу, сердце Лексы невольно сжималось. Она уже три года работает здесь, в психиатрической больнице святого Антонио, но все никак не может свыкнуться с видом измученных душевнобольных. Она помнила те времена, когда пришла сюда на стажировку: их, совсем юных несмышленых интернов, водили по длинным темным коридорам, что-то объясняя. Они тогда воспринимали это все в шутку, да и после того, как их оставили один на один с больными, они продолжали шутить и веселиться. Им все казалось игрой… Но потом восторга и радости поубивалось — пришло понимание куда они попали. И понимание было ужасно: одно дело смеяться над сумасшедшими и разбирать их болезни на лекциях, совсем другое каждый день работать с ними — приносить лекарства, водить на процедуры и в столовую, разговаривать с ними. Друзья Лексы ненавидели эту стажировку, а вот ей, наоборот, она пришлась по душе. Ей нравилось здесь. Нравилось приходить с утра, надевать недлинный белоснежный халат, и, толкая вперед тяжелую тележку с лекарствами, которая натужно дребезжала всеми частями своего больного тела, ехать по длинным темным коридорам с высокими сводчатыми потолками; нравилось открывать ключами палаты, висящими на тяжелой связке; нравилось входить в эти маленькие комнатки, заполненные безумием, чуть приоткрывая окно, просовывая руку между частях прутьев решетки, чтобы выпустить наружу это самое безумие; ей нравилось работать с больными… И, иногда ей казалось, что она сама безумна. Чуть-чуть. Подхватила вирус безумия, который летал здесь, в воздухе, и была абсолютно одурманена своей болезнью. Их стажировка закончилась, и ее друзья-студенты с радостью сбежали отсюда, позабыв о темных коридорах и громких криках-стонах больных, но Лексе не хотелось уходить отсюда. Она пошла к глав. врачу, предстала перед ним, сконфуженная и смущенная, и робко попросила взять ее в штат. За неимением достаточного количества персонала, мужчина средних лет, чьи волосы уже покрылись тонкой паутинкой серебристой седины, с радостью принял Лексу и пожал ей руку, хотя где-то глубоко внутри крутил пальцем у виска, удивляясь, что такая молодая девушка захотела работать в этом приюте для умалишенных. Лекса как то особенно нежно, трепетно относилась к каждому больному. Ведь каждый из них – уникален. Их болезнь неповторима. А еще Лекса чувствовала, что может как-то помочь этим людям: своим присутствием, своими монологами, так и остающимися без ответа, своими движениями и улыбками. Единственное, что ее пугало, так это их глаза. Пустые и безумные: горящие тусклыми огоньками или остекленевшие и мертвые. Лекса избегала зрительного контакта, отводя взгляд куда угодно: на потрескавшуюся штукатурку на потолке, на облезшую спинку кровати, на тумбочку, приколоченную к полу. Но из этого правила было исключение. Ее личное исключение. Девушка, заключенная в палате в конце этого длинного темного коридора, у двери которой она сейчас стояла. Лекса отчетливо помнила тот день, когда она прибыла к ним в больницу. Она оформляла ее... Лекса сидела за большим столом, заполняя бесконечные бланки, изредка отрываясь от работы и быстрым взглядом рассматривая пациентку. Ее привез парень, кажется, его звали Беллами. Привез, скинул на попечение и ни разу за три года больше не приезжал. Только писал письма. Без обратного адреса, которые Лекса так не отдавала девушке. Лекса прикрывает на секунду глаза и вспоминает, как быстро-быстро бегала ручкой по бумаге, заполняя графы. Имя: Кларк Гриффин. Возраст: 19 лет. Диагноз: биполярное аффективное расстройство. Вместе со строчками, испещренными ее мелким неразборчивым почерком, перед глазами встает образ Кларк: золотистые кудри кое-как заплетенные в неаккуратную косу, мешковатое платье грязно-зеленого цвета и ноги с плеядами сине-фиолетовых синяков и царапин. Она сидела на стуле, прямо как сейчас, сгорбившись и совсем не двигаясь. Только смотрела прямо на Лексу каким-то печальным взглядом. Этот парень держал ее за руку, скорее по привычке, чем ласково и заботливо, отвечая на задаваемые вопросы. Типичный родственничек, решивший сбагрить человека в психушку. Она больше не его ответственность... С трудом повернув ключ в скважине, Лекса вошла в палату к Кларк, неся в руках поднос с обедом и лекарства. Кларк даже не повернулась, когда дверь с шумом отворилась: она продолжала сидеть на полу, выводя что-то пальцем на грязном паркете. Лекса знала, что Кларк любила рисовать. Как-то Кларк нашла в палате карандаш, оставшийся, видимо, от прежнего «постояльца», и серые стены палаты покрылись рисунками. Когда Лекса услышала об этом, она ожидала увидеть каракули или безумную абстракцию, но перед ней предстали адекватные и безумно красивые рисунки: леса, города, животные – на что хватило грифеля. Однако вымыли стены, снова превратив палату в унылую камеру заключенного. – Кларк, я принесла обед и лекарства, – Лекса поставила поднос на тумбочку, – Ну-ка, давай-давай, вставай. Лекса подала девушке руку и помогла встать. Ладошка Кларк была холодной и чуть влажной, по сравнению с ее – теплой, даже горячей. Кларк села на кровать и посмотрела на девушку исподлобья, пренебрегая прядями, хаотично свисающими на лицо. Она послушно, как всегда, приняла лекарства. Но не произнесла ни слова. Она вообще не говорила. Ни разу за три года. Ни единого слова. Только всегда смотрела затравленным печальным взглядом, от которого мурашки бежали по коже. Она была слишком спокойной для умалишенной, слишком, кажется, по-житейски мудрой, для сумасшедшей, слишком затравленной. Было очень много этих «слишком». Да и диагнозу ее состояние не соответствовало: ни разу за все время, проведенное в больнице, у нее не было приступов эйфории и каких-то дурацких идей, как, например: написать роман столетия. Она просто молчала и ничего не делала. Изо дня в день. Она, кажется, просто устала от жизни. Или люди ее окружали такие, что она решила от них сбежать. Причем не в другой город или страну, а глубоко в себя. И в психбольницу, за высокие стены с колючей проволокой. – Я приду вечером, – почти прошептала Лекса, но голос ее прозвучал неожиданно громко, эхом разносясь по палате. Кларк никак не отреагировала. Как всегда. Лекса вышла за дверь, не забыв запереть замок. И лишь бросила беглый взгляд сквозь прутья решетки. Лекса надеялась, что Кларк найдет ее подарок – остро заточённый карандаш, лежащий на подносе, который она пронесла ей, забив на все правила. Лексе казалось, что Кларк невозможно вылечить успокоительными и психотропными веществами, ее можно вылечить только любовью, заботой и творчеством. И она вылечит ее. Ведь теперь она ее ответственность.