Он скоро вернется.

Жоан прошла в комнату. Времени для разговора с этой бледной девушкой у нее было предостаточно. У Равика была сложная операция – что-то насчет желудка известного чиновника. Маду не особо вникала в подробности, да ее особо и не посвящали. Чуть дернувшись, будто от порыва ветра, Кэт повернулась к женщине. Бледные глаза совсем слились с цветом кожи, с цветом губ, волос. Когда-то прекрасная и свежая, Кэт теперь походила на пустой холст, не тронутый художником. - Что вам здесь нужно? Равик в клинике у Дюрана. Ее тихий голос разрезал тишину отеля, как разрезает острый скальпель чью-то горячую плоть. Жоан промолчала. Лишь улыбнулась. Она всегда улыбалась, когда предвкушала свою победу. Хэгстрем была слишком слаба, чтобы воевать с самой Маду – сильной, красивой, властной. Женщина прошла к комоду и взяла изящную бутылку с узким горлышком. Кальвадос. Свежий, холодный, дурманящий также сильно, как любовь. Наполнив две рюмки, она села на край постели. - Я пришла к вам, Кэт, - негромко, но невероятно четко и холодно произнесла Маду, - Я пришла, чтобы поговорить с вами. Кэт безразлично смотрела на женщину, которую знала лишь по рассказам Равика. Они никогда прежде не видели друг друга так близко, только со стороны – в «Шехерезаде». Нервно облизав губы, Кэт подняла глаза и скривилась в улыбке. Ей был непонятен визит Жоан. - О чем мне с вами говорить? – непонимающе прошептала она, подергивая плечами, - разве у нас могут быть общие темы для разговора? Женщина в блестящем платье и дорогих туфлях рассмеялась. «Притворяется невинной больной, шавка», - подумала Жоан и засмеялась еще сильнее. - Конечно, могут, дорогая. Одна единственная тема, которая сейчас извлекает чей-то прогнивший желудок, - произнесла Маду, чуть успокоившись и подавая девушке рюмку кальвадоса.