Никогда не смотри назад

POV Гас Иногда я думаю, что мы, Кинни, — семейство мимов, запертых в невидимых стеклянных коробках. Мы видим друг друга, отчаянно жестикулируем, пытаемся кричать, но звук доходит искаженным, глухим, а смысл тонет в толще стекла. Мы бьемся о стены наших коробок, оставляя кровавые следы, но не можем разбить их. Мы обречены на одиночество, даже когда находимся в одной комнате. Отец — мастер по строительству таких коробок. Он возвел вокруг себя неприступную крепость, а я, его наследник, до сих пор не могу решить: то ли штурмовать ее, то ли построить свою, такую же прочную и безжизненную. После того звонка, после его слов о «любви», я чувствовал себя так, будто он бросил в меня гранату. Не гранату с осколками, а световую. Ослепительная вспышка на миг озарила все потаенные уголки, показала контуры правды, а потом снова наступила тьма, еще более непроглядная. И теперь я сижу в своей коробке в Амхерсте, временно окрестив ее «свободой», и пытаюсь разобраться в этих обманчивых послеобразах. Патрик, как ни странно, оказался прав. Мы сидели с ним в нашей комнате, и я, отчаявшись, спросил: «Как понять, лгут тебе или говорят правду?» Он, не отрываясь от своего журнала, флегматично ответил: «Не зацикливайся на словах, Гастиэль. Слова — это просто шум. Смотри на поступки. Твой отец не словами, а делом передал тебе все, что у него есть. Все свои достижения, всю свою жизнь. Даже если он сделал это как последний мудак, с подвохом и манипуляцией — это поступок. Гораздо более красноречивый, чем любое «сынок, я люблю тебя». И черт возьми, он был прав. Брайан Кинни никогда не был сентиментальным болтуном. Его язык — это действие. Действие — это власть. А власть — это единственная валюта, в которую он верил. Передав мне свою власть, он сказал все, что мог. Но это не отменяло боли. Это не отменяло тех лет, когда я чувствовал себя отвергнутым, неправильным, неудачной копией великого оригинала. И именно в этот водоворот мыслей постучалась Эва. Вернее, не постучалась. Она вломилась, как ураган, со своей колючей правдой и насмешливой улыбкой. *** — Кинни, ты идешь? — ее голос прозвучал прямо у меня за спиной, когда я пытался незаметно проскользнуть в библиотеку. Я обернулся. Она стояла, закинув на плечо перетянутую ремнями сумку, в тех самых ужасных очках, которые Патрик разбил, а она, видимо, склеила скотчем. И почему-то в этот момент она показалась мне не уродиной, а самой настоящей, живой. Без прикрас. Без масок. — Иду, — буркнул я. — А что, мне нужно твое разрешение? — Нет, — она ухмыльнулась. — Но твой вид кричит о том, что ты предпочел бы быть на моем месте. Или чтобы я была на твоем. Я еще не решила. Я покраснел. От злости? От смущения? Черт его знает. — Ты всегда такая... прямая? — Только когда вижу запутавшихся мальчиков, которые играют в догонялки с собственными мыслями, — она сделала шаг вперед. — Ты получил от папочки подарочек. И теперь не знаешь, то ли благодарить, то ли швырнуть ему в лицо. Знакомая дилемма. У меня перехватило дыхание. «Как она...?» — Не смотри на меня так, как будто я ведьма. Весь кампус говорит о том, что скромный Гас Кинни оказался наследником империи. Новости разносятся быстро. Особенно когда их подпитывает твой рыжий друг с большой пастью. «Уэсли, я убью тебя», — пронеслось у меня в голове. — Ему не нужно было рассказывать, — сквозь зубы процедил я. — Он просто... заметил. — Что ты внезапно стал обладателем ключа от банковской ячейки? Да, случайное наблюдение, — она иронично подняла бровь. — Так что ты будешь делать, принц? Я сжал кулаки. Ее тон, ее насмешка — все это било по больным местам. — Это не твое дело. — О, стало быть, мое дело — спасать твою задницу перед профессорами и собирать мои конспекты под дождем, а твое дело — отгораживаться высокомерным «не твое дело»? — в ее голосе впервые прозвучала обида. Настоящая, не наигранная. — Поняла. Еще один богатый мажор, который думает, что мир вертится вокруг его персоны. Прости, что потревожила твое величество. Она развернулась, чтобы уйти. И что-то во мне сломалось. Какая-то плотина, которую я годами выстраивал. — Я не знаю! — вырвалось у меня громче, чем я планировал. — Я не знаю, что делать! Он... Он все мне отдал. Все, что у него есть. А я... я все эти годы старался быть не таким, как он. А теперь он просто... вручил мне себя. В виде папки с документами. И я не могу это принять, но и отказаться не могу! Потому что это было бы предательством. Предательством самого себя. Потому что какая-то часть меня... черт, большая часть меня... все еще хочет его одобрения! Эва остановилась. Она медленно повернулась. Ее лицо стало серьезным. — Ты боишься, что, приняв его дар, ты станешь им. А ты ненавидишь его. Или ту версию его, которую создал у себя в голове. Она подошла ближе, сняла очки и протерла их краем рубашки. Ее глаза, светло-синие с зелеными вкраплениями, были безжалостно ясными. — Гас, — она сказала тихо, почти по-дружески. — Ты уже несешь его в себе. Ты несешь в себе его гены, его упрямство, его ярость, его страх быть уязвимым. Ты можешь принять его деньги и сжечь их, можешь возглавить его компанию и разрушить ее, можешь уехать на край света и забыть его имя. Но ты никогда не перестанешь быть его сыном. Пока ты будешь бороться с его призраком, ты будешь бороться с частью себя. И это бой, который нельзя выиграть. Можно только сдаться. — Сдаться? — я фыркнул. — Это его философия. Никогда не сдавайся. — Нет, — она покачала головой. — Это философия воина. А ты сейчас не воин. Ты раненый зверь в клетке. Сдаться — значит перестать биться головой о прутья. Принять. Понять, что клетка, возможно, была открыта все это время. Она посмотрела на меня, и в ее взгляде не было ни насмешки, ни жалости. Было... понимание. — Мой отец, — вдруг сказала она, — был алкоголиком. Он бил мою мать. А я пряталась под кроватью и мечтала, чтобы он стал другим. Чтобы он был как те папы из сериалов. Добрым, сильным, защитником. Потом он ушел. И я годами ненавидела его. А потом я поняла, что, ненавидя его, я позволяю ему и дальше управлять моей жизнью. Моя ненависть была той самой клеткой. Мне пришлось сдаться. Принять, что он — ублюдок, и я ничего не могу с этим поделать. И только тогда я смогла выйти из-под кровати. Понимаешь? Я понимал. Боже, как я понимал. Я смотрел на нее, на эту странную, умную, раненую девушку, и видел в ней родственную душу. Мы оба были детьми своих отцов. Заложниками их демонов. — Что же мне делать? — спросил я, и мой голос прозвучал по-детски беспомощно. — Жить, Гас, — она мягко улыбнулась. — Просто жить своей жизнью. Делать свои ошибки. Любить тех, кого хочешь любить. А его дар... он уже твой. Распорядись им как хочешь. Но не как сын, мстящий отцу. А как человек, строящий свою жизнь. Она надела очки, снова превратившись в колючую «Эву-куропатку». — А теперь извини. У меня лекция. И, Кинни... — она уже отходила, но обернулась. — Побрейся. С щетиной ты выглядишь не «серьезно», а как бродяга. И она ушла, оставив меня одного в коридоре с вихрем мыслей и странным, щемящим чувством облегчения. Она была права. Я бился о прутья. Я ненавидел отца за его маску бесчувственности, а сам надел точно такую же. Я презирал его за побег в работу и развлечения, а сам сбежал за тысячу миль. Я обвинял его в том, что он не знает меня, а сам даже не пытался узнать того человека, которым он стал. Призрак Брайана Кинни жил не в Питтсбурге. Он жил во мне. И чтобы обрести свободу, мне нужно было не сбежать от него, а заключить с ним перемирие. Я достал телефон. Палец повис над кнопкой вызова. Я не был готов к разговору. Еще нет. Но я набрал сообщение. Короткое. Простое. Гас: «Спасибо. Я все обдумаю». Ответ пришел почти мгновенно. Отец: «Не затягивай. Проценты по ипотеке никого не ждут.» Я рассмеялся. Громко, истерично, так, что проходящие мимо студенты оборачивались. Это был он. Настоящий. Без прикрас. Он не мог просто сказать «хорошо» или «я рад». Нет. Он должен был добавить свою язвительную нотку. Но в этот раз она не ранила. Она была... знаком. Знаком того, что наши стеклянные коробки, пусть ненамного, но стали тоньше. POV Брайан Тишина в лофте после ухода Линдси была оглушительной. Не физическая тишина — за окном гудел город, доносились гудки машин, а внутренняя. Та самая, что наступает, когда ты остаешься наедине с демонами, которых обычно заглушаешь виски, сигаретами и чужими телами. Я стоял у окна, сжимая в руке стакан. Но пить не хотелось. Впервые за долгое время алкоголь казался мне бесполезным. Он не мог смыть образ Джастина, бледного, дрожащего, с глазами полными такого знакомого, животного страха. «...несколько ножевых ранений... травма головы... открытый перелом...» Слова из газетной статьи жгли мозг. Почему он не сказал? Почему я должен был узнавать об этом из пожелтевшей газеты, как о каком-то слухе? Мы не были парой. Мы не были даже друзьями. Но мы были... чем-то. Чем-то, что оставляет шрамы глубже, чем любые ножевые. Я представил его одного. В больнице. В гипсе. В панике. Без меня. И это «без меня» жгло сильнее всего. Потому что когда-то, очень давно, я дал себе слово, что он никогда больше не будет страдать один. И я нарушил это слово. Не потому что хотел. А потому что он ушел. Он сам выбрал этот путь. Но разве это оправдание? Я подошел к тому самому шкафу, тому самому ящику, который когда-то вскрыл Гас. Я открыл его. Там, под стопкой старых финансовых отчетов, лежала та самая бархатная коробочка. Та, которую я не открывал годами. Я щелкнул замок. Внутри, на черном бархате, лежало простое платиновое кольцо - обручальное. Никаких надписей. Никаких украшений. Просто холодный, идеальный круг. Символ обещания, которое я так и не сдержал. Обещание не ему. Себе. Я взял его в руки. Металл был холодным. Как тело Джастина в ту ночь, когда я нашел его в переулке возле бара. Как его пальцы в моей ладони, когда он уезжал в Нью-Йорк, и я, стоя у лифта, не нашел слов, чтобы его остановить. «Зачем?» — прошептал я в тишину. — «Зачем ты позвонил? Зачем впустил меня снова?» Ответа не было. Была только тишина. И понимание, что Линдси, как всегда, была права. Я не смог ему отказать. Потому что где-то в глубине, под толстым слоем цинизма и сарказма, все еще жил тот идиот, который верил, что однажды он вернется. И он вернулся. Не с любовью и раскаянием. А с раной. С новой болью. С новой тайной. Я захлопнул коробку и швырнул ее обратно в ящик. Это было прошлое. Мертвое и похороненное. А у меня было настоящее. Сын, который ненавидел меня. Компания, которая требовала внимания. Друг, который оплакивал мужа. Я подошел к телефону. Мои пальцы сами набрали номер. — Синтия, — сказал я, когда она взяла трубку. — Отмени все мои встречи на завтра. — Брайан? Все? Но у вас... — Все, Синтия. Скажи, что я заболел. Скажи, что умер. Мне плевать. И найди мне лучшего частного детектива в Нью-Йорке. Не того ублюдка, который работает на Тэда. Лучшего. Я хочу знать все. Про это нападение. Про группировку. Про то, что было после. Все. В трубке повисло короткое молчание. — Поняла, босс. Будет сделано. Я положил трубку. Это было не решение. Это был импульс. Инстинкт. Тот самый, что когда-то заставлял меня мчаться через весь город, чтобы найти его, защитить его, спасти его. Старый дурак. Ты ничему не научился, Кинни. Я подошел к бару и налил себе виски. На этот раз я выпил. Длинным, обжигающим глотком. Он снова здесь. В моей жизни. В моей голове. И на этот раз он пришел с призраками. И я боялся, что эти призраки поглотят нас обоих.