Никогда не смотри назад

Гас выходит в коридор и прислушивается, куда ушел отец. Вокруг ни звука, кажется, он просто исчез куда-то. Мальчик глубоко вздыхает и идет вдоль стены, медленно ведя пальцами по резным панелям. Шум из ванной заставляет его остановиться и прислушаться. Приглушенный мат и звук воды; щелчок; тишина. Гас медленно заглядывает в приоткрытую дверь и видит Брайана с зажатой в зубах сигаретой, который опёрся ладонями о раковину и напряжённо вглядывается в собственное отражение в зеркале. Кинни замечает сына, ведущего за ним слежку, прикрывает глаза и берёт сигарету между двумя пальцами. Глубокая затяжка и раздраженный вопрос: — Какого черта ты тут забыл? Я разве просил идти следом за мной? Гас не отвечает, заходит в маленькую комнату и закрывает дверь. Опускает крышку унитаза и садится на неё, складывает ладони в замок на коленях, нервно поглаживая сустав на большом пальце. — Я не должен был кричать на тебя. — Не должен был, но ты это сделал. Слово не воробей, какая-то там еще херня дальше... Ты для того, чтобы это сказать решил сделаться моим провожатым? — Брайан продолжает стоять, прикрыв веки и, глубоко затягиваясь, выпускает слова одновременно с тусклым дымом. — Я хотел извиниться, потому что был не прав. Всем сейчас очень тяжело из-за дяди Бена, я сорвался. Но ты, правда, не должен был так говорить. — Сейчас я почти уверен, что ты — не мой сын, Гас. Извиниться? Я разве этому учил тебя? Извинения, сожаление — чушь и полный абсурд. Если ты действительно не хочешь делать чего-то, ты это не делаешь, и сожалеть тогда будет не о чем. Но если ты не сдержал свои эмоции, если ты повел себя из-за смерти профессора как плаксивая девчонка, хотя вокруг умирают сотни, тысячи люди, сорвался и позволил всем вокруг увидеть твою обиду и боль, то сожалеть и извиняться уже поздно. Может, Линдс что-то напутала, когда они с твоей второй мамочкой занимались этими извращениями в спальне со шприцом? Почему-то ты не унаследовал от меня того, что мог бы... и каким-то образом очень напоминаешь мне старушку Мелани, — Брайан вздыхает и смотрит на сына через отражение в зеркале, мальчик неопределенно поводит плечами и старается улыбнуться. — Мама всегда говорит, что я похож на тебя больше, чем мы можем представить. — Чудом будет, если ты с возрастом не превратишься в еврейскую адвокатшу с членом, — голос Кинни-старшего звучит приглушенно; Гас, настораживается, поворачивает голову и натыкается на укоризненный взгляд Брайана. «Лучше бы ты смотрел на меня равнодушно, со злостью, с обидной, но не так... Не так, будто ты разочарован, папа». Слова остаются несказанными, Кинни-старший вздыхает и тушит сигарету под струей воды в раковине, выбрасывает мокрый бычок. Он подходит к сыну, подносит руку к его макушке, но за мгновение до прикосновения, убирает её в карман брюк. — Впредь, сын, если ты захочешь сказать нечто подобное, говори это только мне, при личном разговоре, а не при всём сборище наших полоумных родственников. И если ты ещё раз повысишь на меня голос... — Да знаю я. Знаю, ты лишишь меня достоинства или ещё чего, что никогда не даст мне возможности сделать тебе внуков в будущем, — мальчишка грустно вздыхает, выдавливая улыбку. — Хорошо, что ты это запомнил, сынок, — последнее слово звучит не как нежное обращение, а скорее резко и неприятно, Брайан думает о том, что произносит его почти как Джек. Выгоняя из своей головы эту мысль, Кинни выходит из ванной комнаты. Гас смотрит вслед отцу и всё-таки вытирает слезу рукавом. Он думает, что всё-таки может позволить себе расклеиться. Он здесь один, его некому тепло обнять за плечи и поддержать.

***

POV Гас После той ситуации на вечеринке я думал, что лучше бы отец накричал на меня в машине за то, что не сумел быть сдержанным и циничным в ответах на каверзные вопросы журналиста как он. Я ерзал на кожаном сидении и бросал неловкие взгляды вместо словесного ответа, он же был предельно собран, поджимал губы и как будто копался в самом себе, удерживая в голове какую-то мысль. Мне ужасно хотелось тогда спросить у него про его реакцию, но я молчал и кусал себя за внутреннюю сторону щеки, стараясь отвлечься от смятения, переполнявшего меня. Подтверждением того, что отец сторониться некоторых тем стало событие, произошедшее через пару месяцев. За это время я старался учиться усердно, старательно готовился к экзаменам, чтобы набрать высочайшие баллы, помогал отцу в «Киннетике», мне кажется, я даже готов был там поселиться, только бы прекратилась игра в молчанку и «я недоволен, поэтому смотрю сквозь тебя». Нет, мы, конечно, обменивались фразами, но они были равнодушными и короткими. Со стороны всё выглядело так, как будто мы переживаем последствия тяжелой ссоры. Я тянулся к отцу, каждый день звонил ему и рассказывал о том, как я, например, справился со сложнейшим тестом, который завалило полкласса, или о том, как меня похвалил учитель, когда мой ответ оказался самым необычным, вдумчивым и точным. Он только хмыкал и, кажется, даже не старался слушать меня. В среднем, обычно минут пять продолжался этот бессмысленный диалог, представляющий собой однообразные, преисполненные надеждой на похвалу различные вариации фразы «Папа, а я...», и его неизменный емкий ответ «Угу». После разговора я быстро прощался с отцом, а он просто сбрасывал вызов. Терпение я потерял накануне своего восемнадцатилетия. Несколько лет назад отец обещал, что свозит на день рождения меня в Лос-Анджелес, на какую-то крутую вечеринку. Тогда я фыркал и возмущался, что она непременно окажется гейской, что делать мне будет нечего, я не представлял, как мне себя вести, если ко мне начнут клеиться жеманные голубые парни. Папа шутил, что если рядом будет он, на меня даже никто не взглянет. А в тот день, о котором я сейчас вспоминаю, он пришел к нам домой и, как всегда, обняв маму Линдс, перекинулся парой колкостей со второй мамой; без стука ворвался ко мне в комнату, пошутил над проклятыми гетеросексуальными порно-журналами, которые я якобы чуть успел запрятать под кровать, и спросил меня, на какое число Синтия должна забронировать билеты на самолет до "Города Ангелов". Я весь день не мог найти себе место, меняя одно занятие на другое, нервничал и пытался не считать часы до конца рабочего дня отца. Вечер наступил слишком медленно и, глядя, как солнце закатывается за горизонт, я все еще надеялся, что отец задерживается у себя в офисе, что он вот-вот позвонит в дверь. В восьмом часу вечера я решил, что мне нужно с кем-то поговорить, спустился вниз и нашел маму за разглядыванием какого-то скучного журнала для искусствоведов. Она подняла на меня веселый взгляд, но увидев на моем лице явный отпечаток грусти осторожно спросила: — Гас, милый, что-то не так? — она жестом указывает на стул рядом с ней. Я сажусь и, потирая переносицу двумя пальцами, задаю мучающий меня вопрос: — Отец сегодня не заедет? Внутри все натягивается от напряжения. Мама опускает глаза на запястье, проверяя время на часах. — Сейчас восемь, время Вуди. Ты же прекрасно это знаешь, это происходит каждую неделю. Твой отец редко меняет планы своих развлечений перед выходными. А почему ты ждешь его? — она хмурит брови и слишком участливо заглядывает в глаза. Сейчас я понимаю отца, когда он злился на эту мамину вечную обеспокоенность и желание выпытать правду. Приходилось использовать легкую откровенность, ведь иначе она могла долго копаться в моих мыслях. — Ничего, мам. Он последнее время совсем перестал со мной видеться, разговаривает отстраненно и не остаётся со мной наедине, больше не берёт меня на встречи. Мы никуда не ходим вместе, он постоянно занят: работа, работа, работа... Но я ведь знаю, что он проводит время с друзьями, ходит в этот свой Новый Вавилон, находит время для того, чтобы прогуляться с дядей Майклом. — Хороший мой, твой отец очень сложный человек, ты ведь знаешь это? — она берёт меня за руку и снова заглядывает прямо в глаза, слегка склонив голову. Я выдаю неопределенный звук, она воспринимает его как согласие и продолжает: — Я только хочу сказать, чтобы ты не думал, будто он обижается на тебя или что-то такое. Тот Брайан Кинни, каким я его всегда знала, никогда не злился на людей долго. Особенно это касается его работы. Он сразу отвечает, мстит холодно и расчётливо, кладет обидчика на лопатки, проще говоря — затыкает ему рот своим превосходством, но это никогда не касалось близких людей, тем более его сына. — Я думаю, что он забыл о том, какой подарок обещал мне на совершеннолетие. Мама Линдси смеётся и прижимает мою голову к своему плечу, целует в макушку. — О нет, Гас. Одно из незыблемых достоинств твоего отца — он никогда ничего не забывает. Поверь мне, даже когда мистер Кинни станет ворчливым, брюзжащим стариком, он все еще будет вспоминать нам наши ошибки и потешаться над ними. Я с облегчением улыбаюсь и отодвигаюсь от внезапно расчувствовавшейся матери: — Мам, слишком много объятий и мокроты. Она неохотно выпускает меня из своих рук и, как будто вытирая слезу, шепчет: — Как я скучаю по тому время, когда ты был совсем маленьким, и я могла просто обнять тебя. А сейчас... Ты все больше похож на Брайана, для него всегда нежностей слишком много, и правило «Кинни никогда не обнимается» ненарушаемо. После этого разговора проходит примерно час, мы сидим на кухне всей семьёй, только Джи-Эр уже отправили спать. Мамы разглядывают тот же журнал, я даже не вникаю, что там такого интересного они нашли. Сижу, уткнувшись в ноутбук, и пытаюсь подготовиться к очередному пробному тесту для поступления в колледж. Первое, что я отчетливо вспоминаю — это испуг мамы, когда дверь словно попытались вышибить тараном, даже окна зазвенели от такого мощного удара (я готов поклясться, она бы вылетела вместе со стеной). Я встал и поспешил выяснить, в чем дело. На пороге, раскачиваясь из стороны в сторону, держась за дверной проём, стоял отец. Я молча смотрел на него и не знал, что сказать или сделать. Ситуацию исправила мама, появившаяся из-за моей спины, она быстрым шагом приблизилась к папе и, подхватив его под локоть, повела в сторону столовой, где мы до этого сидели. Я несмелым шагом пошел за ними, на входе меня отодвинула мама Мел, которая готова была разорвать отца на клочки за столь позднее появление у нас дома. — Между прочим, наша маленькая дочь уже спит, а ты вламываешься в абсолютно невменяемом состоянии, как будто это твой лофт и ты здесь хозяин! — пока мама усаживает отца за стол, вторая моя мамочка носится вокруг со скоростью света, пытаясь достучаться до него. — Мел, прекрати мельтешить, я уже столько лет слушаю о том, как ты ко мне относишься, и какое я дерьмо... Тебе не наскучило? — папа упирается локтями в столешницу, кладёт подбородок на раскрытые ладони, и, смешно надув губы, наблюдает за тем, как мать садится за стол напротив него. — Нет, мне никогда не наскучит убеждаться, что ты худший человек на Земле. И я никогда не устану удивляться тому, как так я позволила, чтобы ты был отцом моего ребенка... — она через плечо указывает на меня, и я понимаю, что так и стою в проходе, сжимая пальцы на дверном косяке. Папа пытается сфокусировать взгляд на мне, выходит плохо, он глупо улыбается и хлопает по своим коленям: — Ты лучше меня знаешь эту историю, Линдси захотела ребенка, уговорила меня, я был не в состоянии ей отказать, правая рука, стаканчик, шприц, девять месяцев и бабах! Появился Гас. Мама сдерживает смешок, потому как пьяная спутанная речь отца звучит действительно комично. Мама Мел злится еще больше и начинает сверлить свою жену взглядом: — Ну же, сынок, иди к папочке. — О господи, Брай, ему уже семнадцать! Ты что думаешь, в этом возрасте мальчишки садятся на колени к своим отцам? — мама шутливо бьёт его по плечу и снова улыбается, делая вид, что не замечает свирепый взгляд Мелани. — А Брайану вообще всегда нравились семнадцатилетние мальчики, особенно те, которые любили посидеть на нем. А лучше, чтобы они постояли на коленях перед ним... — ехидно протягивает фразу ма, а я испуганно смотрю на отца, который на мгновение как будто трезвеет. Он бросает убийственный взгляд в сторону женщины, которая непроизвольно съеживается, но тут же распрямляется и нарочито открыто улыбается моему отцу. — Мелани, остановись! Ты не понимаешь, что говоришь, не при сыне, — мама Линдси становится за спиной отца и кладет руку ему на плечо. — Ты всегда принимаешь сторону этого исчадья ада! Я отправляюсь в постель, надеюсь, что ты выставишь его вон и... Гас, тебе тоже пора в свою комнату, — она встает, опираясь о столешницу руками, бросает последний презрительный взгляд на отца, цепляет злым взглядом меня, указывает пальцем на лестницу и выходит из комнаты. — Спасибо за комплимент, милая! — отец отвечает ей, давя в голосе смех. А я, неловко попрощавшись, хочу выйти следом, но меня догоняет голос папы, который останавливает своим воодушевляющим тоном: — Гас, не забудь, завтра мы должны забронировать билеты на самолет. Я улыбаюсь и тихо выхожу в коридор, скрываясь от родителей за стеной. В тот момент я снова поверил в честность отца; в то, что мама была права, и он никогда не забывает своих обещаний. Поверил, что я действительно не был виноват перед ним, и это молчание, и нежелание говорить со мной — не урок мне. Я успокоился и только собирался начать подниматься по лестнице, как снова услышал его голос. — А что это за хуйня, Линдс? — шелест бумажных страниц, быстрые шаги мамы, звук как будто она пытается вырвать у него из рук журнал, приглушенные ругательства. — Брай, не надо, тебе будет неинтересно, там ничего такого, это мой журнал, он для искусствоведов... — мамины уговоры обрываются, слышится тихое «блядь», несколько мгновений тишины, и громкий, читающий с выражением голос отца: — О, какой симпатичный стикер приклеен к этой странице, посмотри... «В эти выходные в галерее современного искусства состоится выставка молодых талантов нью-йоркской академии художеств. Непосредственная поддержка именитой владелицы выставки, прекрасной мисс Питерсон, позволила столичным художникам выставить свои работы для оценки критиками и ценителями», — отец откашливается, тихо смеется, но тут же с напряжением в голосе продолжает читать. — «Это первая выставка небольшой группы отличников курса изобразительного искусства. Поэтому, чтобы поддержать их и разбавить работы начинающих гениев, работами настоящего мастера, вместе с ними в город приезжает их наставник, знаменитый житель нашего славного Питтсбурга, потрясающе талантливый, уже успевший покорить сердца нью-йоркских критиков, мистер Джастин Тейлор». Я даже сейчас помню, насколько густой стала тишина в доме. Это было похоже на накрывшую меня с головой волну, все звуки вмиг заглушились, я даже не мог пошевелиться, чтобы заглянуть на кухню, замер и слушал молчание моих родителей. Я ведь на самом деле не знал ничего о прошлом моего отца, я не спрашивал, боялся, что он посчитает, будто я пытаюсь развести его на слюнтяйские разговоры, скажет, что я унижаю его такими вопросами. Что нельзя смотреть в прошлое, только сегодняшний день, только то, что происходит сейчас... Ох, папа, папа, каким же хорошим лжецом ты был. Но вернёмся в мои семнадцать, тогда я никак не мог представить, что обычная статья про какую-то глупую выставку вызовет такую реакцию. Удар стула об пол, звук рвущейся бумаги, рассыпающиеся листы, щелчок зажигалки... — Брайан, пожалуйста, не кури здесь... — Когда ты собиралась мне сказать, что поддерживаешь всю эту хуйню? Какого хера я ничего не знаю о том, что ты помогаешь устраивать выставку каких-то мелких дцпшников? — Тебя беспокоит больше, что я делаю то, к чему так давно шла и имею достаточно денег, чтобы обходиться без твоей помощи? Или то, что на этой самой выставке будет Дж... — Линдс, еще слово! — отец повышает голос, и мне хочется покинуть своё укрытие, в голове селится паническая мысль, что папа поднимет руку на мать, но он же не может... или может? Снова глухой удар и звук разбитого стекла. — Ты можешь расколотить все в этом доме, но это не изменит того, что ты и он до сих пор живете на одной планете, в одной стране, в четырехстах милях друг от друга! — мамин голос становится громче, все звуки становятся отчетливее, я даже слышу, как отец затягивается сигаретой, постукивая пальцем по столу. Еще несколько секунд абсолютного молчания, и отец пинает осколки на полу, да так что несколько вылетают в коридор, туда, где я стою. Мимо меня проносится его фигура, слишком стремительно двигающаяся для человека, который только что еле-еле стоял на ногах. Мама выходит в коридор следом за ним, натыкается на меня и мой нескрываемый шок на лице. Она только качает головой, а я замечаю дорожки от слез на ее щеках: — Иди наверх, мне нужно убрать здесь, дорогой, — она мягко проводит холодной ладонью по моей шее, я не хочу спорить, ухожу в свою комнату. Это самое яркое и переломное воспоминание о моей юности, о моих отношениях с отцом, о моём взгляде на всё, что нас окружало тогда. Мне сразу стала отвратительна вся эта радужная мишура, которая окружала бесконечным мелькающим вихрем мою жизнь. В тот вечер всё как будто остановилось, и я взглянул на нашу жизнь не через цветную призму, а увидел всё, как есть. Хочется отметить, что мои родители были знакомы очень давно, задолго до моего рождения. Долго дружили, учились вместе, всегда неразрывно переживали трудности и их даже можно назвать самыми близкими друзьями. Они любили вечерами собираться и вспоминать те славные годы своей молодости, отец правда всегда фыркал и говорил, что он до сих пор еще полон сил, юн и даст фору любому подростку, по крайней мере молодые жеребцы все ещё склоняются перед ним на колени в темных комнатах Вавилона... Здесь всегда мамы или бабушка прерывали его, потому что «слушать про те ужасные вещи, которые ты вытворяешь за дверьми задних комнат — не для детских ушей», но после этой изменившей всё выходки отца я понял, что наша семья не такая уж необычная, на самом деле. Ровно как и у всех, родители лгут друг другу, скрывают что-то от нас с Джи-Эр, замалчивают неудобные темы, опускают подробности, обещают перезвонить друг другу позже и рассказать всё, когда детей не будет дома... То есть мы все равно оставались невероятной семьей, правда, со своими проблемами, но семнадцатилетний я начал понимать, что такая жизнь мне осточертела.

***

— Может, ты уже наконец-то покинешь свою теплую норку, Гастиэль, и оторвешься с нами сегодня на университетском рейве? — Патрик крутится перед зеркалом, примеряя новые джинсы. Темноволосый парень поднимает на него взгляд, отрываясь от эссе и, подперев голову кулаком, с улыбкой наблюдает за действиями друга: — Я же просил не называть меня так! И... Мой кокетливый друг, ты так пристально разглядываешь свою задницу, что я начинаю сомневаться в правильности твоей ориентации, — Уэсли раздувает щеки в притворном гневе и толкает Гаса в плечо. — Не меняй тему, придурок. Я всего лишь пытаюсь сказать тебе, что ты уже неделю безвылазно торчишь здесь, выбираясь из уютной раковины улитки только на лекции и практические. Ты, блядь, так порастешь плесенью. Сегодня будет столько аппетитных девчонок, неужели тебе не хочется затащить одну из них в нашу комнату и отделать прямо на этом столе? — рыжий мальчишка изображает собственные сказанные слова, приплетая к тому же стол, и без того на расшатанных ножках. Карандаш, до этого спокойно лежащий на краю, скатывается на пол. Гас, ничего не отвечая, наклоняется, чтобы подобрать его, натыкаясь взглядом на приоткрытый ящик стола, из которого выглядывает уголок старой фотографии. Подцепив его двумя пальцами, парень достает фото и кладёт на стол перед собой. Молодой мужчина обнимает совсем маленького мальчишку, одинаковые, каре-зеленые глаза смотрят на фотографа с неподдельной радостью. Между этими людьми видна не только родственная связь, есть еще что-то, что не дает оторвать взгляд. «Идиллия, блядь, когда же это закончилось...». — Это же он, да? Твой отец? — Патрик облокачивается на спинку стула и заглядывает через плечо друга. — Совсем молодой, охуенно выглядит. Слушай, почему ты сказал ребятам, что он мертв? Он же... — Не твоё дело, Уэсли. Сказал, значит, так нужно. По крайней мере, для меня он точно мертв. А это... — мальчишка почти брезгливо берет фотокарточку и опускает ее в мусорное ведро, — отголоски неприятного прошлого, которые остались где-то далеко, в другом штате. И я больше не хочу слышать твоих ебанутых вопросов по поводу моей семьи. Патрик делает примирительный жест рукой, выставляя раскрытые ладони перед собой, пожимает плечами и ободряюще хлопает Гаса по спине, а потом с улыбкой пытается пошутить. — Да мне плевать, по большому счету. Ты не похож на зажравшегося сына богача, что не может не радовать. Не бросаешься деньгами во все стороны, не пытаешься подкупать своих друзей, работаешь и живёшь по правилам обычных людей. Ты такой же, как и мы, только с тем отличием, что у тебя есть Виза Голд. Так что, пока ты не настолько выел ему мозг, чтобы он перестал бы пополнять твой банковский счет. Можешь хоть в рамочку с черной лентой поставить фото папаши. Единственное, что меня беспокоит — это твоё увиливание каждый раз, как отец пытается с тобой поговорить. — Ты не поймешь, поэтому даже не пытайся копаться в моих мозгах. Я не хочу объяснять тебе, что привело к моему такому отношению к мистеру Брайану Кинни, — тихо произносит Гас и, с громким хлопком закрывая ящик, поднимается со стула и уже с улыбкой добавляет: — Ну хорошо, надевай свои лучшие танцевальные кроссовки за 40 долларов, сегодня я планирую хорошенько надраться на этих танцульках.