Никогда не смотри назад

Майки подходит ближе к Джастину, сжимает его запястье и шепчет прямо в лицо: — Что ты забыл здесь, Тейлор? Мы не приглашали тебя. Его голос сдавленный и грубый, от которого блондин непроизвольно сжимается, а после — с надеждой смотрит на присутствующих через плечо Новотны. Кругом ни одного взгляда, который выражал бы радость от встречи, ни одного намёка на то, что хотя бы кто-то ожидал его увидеть. Джастин неловко протягивает букет Майклу и произносит тихим голосом: — Я слышал, что случилось с Беном, мне очень жаль. Я подумал, что не могу пропустить это, я должен был приехать... Майки раздраженно кривит лицо в ухмылке, весь его вид говорит об отвращении, и он даже отдергивает руку от блондина. После — толкает его в спину, заставляя выйти назад в коридор: — Пойдем, поговорим, не хочу, чтобы, когда Брайан вернулся, он увидел тебя. Джастин не спорит, еще раз недоуменно окидывает взглядом бывших друзей и выходит следом за Майклом, закрывая за собой двери. Когда в коридоре стали слышаться приглушенные голоса, Дебби решает, что пора действительно усаживаться за стол, все не сводят глаз с входной двери. — Давайте вы уймёте свою любознательность? Мне кажется, мы собрались здесь с определенной целью — вспомнить всё лучшее о моем дорогом зяте, Бене Брукнере. Или вы рассчитываете весь вечер сидеть с открытыми ртами, так как будто увидели призрака? — рыжеволосая женщина поднимается с дивана и, вздохнув, садится за стол, Карл присаживается рядом и удивленно смотрит в лицо жены. — Милая, по-моему, ты будешь первая, кто пристроится возле неё с чашкой для подслушивания, — мужчина улыбается, нежно целуя свою супругу в щеку. Остальные гости рассаживаются на свои места, Мелани берёт на руки Джи-Эр и, сюсюкаясь с ней, пытается уговорить малышку съесть немного варёной картошки. В компании появляется некоторое оживление, которое прерывает Тед. — Зачем Джастину понадобилось приезжать? Он не был близким другом Майкла. Он пытается таким образом выразить свои глубочайшие соболезнования? Это же полная чушь, что он приехал сюда просто так, ради букетика роз. — Тедди, ты становишься с возрастом ворчливым брюзгой, или это работа под началом у Мистера Я-Никому-Не-Доверяю делает из тебя такую сучку, — Эммет тычет друга в плечо пальцем и морщит нос точно от неприятного запаха. — А мне кажется, что здесь не столько корыстные цели, сколько не очень смелая попытка найти повод вернуться. Пять лет всё-таки прошло... у него было предостаточно возможностей, чтобы приехать раньше, — у Линдси слишком оправдывающий тон, она пожимает плечами и накладывает всем по небольшой порции салата, её жена качает головой и снова закрывает ушки своей маленькой дочери, которая отталкивает от себя тарелку. Непреклонным тоном Мелани продолжает слова Линдси: — Но он все благополучно проебал. Я помню последние разговоры о возвращении Джастина в Питтсбург еще четыре года назад, когда мы даже не думали приезжать из Торонто. Тогда Майклу нужны были деньги, и он пытался договориться с нашим Солнышком... — Черт возьми, все мы знаем эту историю! — Дебби взрывается и бросает тарелку на стол, — но никто из вас, умников, даже не поинтересовался тогда, почему Джастин ему отказал, почему он не захотел снова выпускать этот комикс! Вы сами выдумали историю о том, какой мистер Тейлор зажравшийся гавнюк и самодовольная скотина, сидит в своем Нью-Йорке и бед не знает! Я вас уверяю, у этого мальчишки никогда не было темных мыслей в голове, я жила с ним под одной крышей! — Дебби, дорогая, успокойся. Твое давление снова поднимется, — Карл пытается взять жену за руку, но та вырывает ладонь и поднимается на ноги, почти опрокидывая салатницу, стоящую возле неё на краю стола. — Он ел, спал и дрочил в моем доме. Я знаю этого парнишку лучше, чем он сам знает себя, а если вам всем стыдно признаться самим себе, что вы как всегда поверили и приняли сторону того человека, который совсем недавно не захотел слушать даже своего сына и устроил здесь истерику, то мне вас жаль. Именно этого он от вас и ждет: подчинения и веры в ту историю, которую он навешал всем на уши. Потрудитесь задуматься, сколько хорошего и светлого сделал этот мальчишка. Я люблю его, как и любого из вас, но он здесь настоящий гавнюк, а не Джастин! Деб бледнеет и садится на стул, хватая салфетку и обмахивая ею лицо. Линдси обеспокоенно передает женщине стакан воды и спешит на кухню за аптечкой. — Детка, сядь, все в порядке. Мои доктора слишком много нервничают, даже я не умею так переживать. Я абсолютно здорова и полна сил, только вот моторчик что-то барахлит... Она откидывается на спинку стула и прикрывает глаза, но этот покой длится недолго, потому что за спиной раздает насмешливый голос, а после две холодных ладони опускаются ей на плечи: — Все правильно, Дебби. У всех моих широких жестов был лимит, но вы уже все взрослые и самостоятельные, как-нибудь теперь справитесь без меня. Мистер Совершенный Гавнюк покидает здание. Брайан разворачивается к двери, чтобы одеться в коридоре, но его останавливает дружный возглас всех присутствующих: — НЕ надо! POV Гас Знаешь, дорогой читатель, какой вопрос я не задал отцу? Просто не успел, не смог, не нашел в себе смелости, силы... Хотя он всегда повторял, что я всесильный, что я ни перед чем не остановлюсь, какие бы испытания не подбрасывала жизнь. Его любимые слова в последние годы были такими: «Никогда не сожалей о том, что с тобой происходит, тебя не сломить, ты же Кинни, а мы никогда не сдаемся». Я не спросил у него, почему именно так. Почему, папа, я должен был быть сильным? Почему ты так верил в меня? Почему ты никогда не опускал руки, почему ты всегда шел вперед, даже если весь мир готов был против тебя? Как ты умел, разбивая руки в кровь, пробираться сквозь все это дерьмо, что происходило с тобой, с нами? Но давайте закончим с лирикой, вернемся к жизнеописанию и рассказу о том, как Гас Кинни доказывал самому себе, что сможет жить несмотря на то, как прежняя жизнь рушилась на глазах, оставляя позади все те правила и смыслы, которые прививала семья. Отводить глаза и затыкать себе уши, не обращая внимания на то, что принимаемые им, восемнадцатилетним мальчишкой, решения, оставляют глубокие раны на сердцах любящих людей. Я не пытался выяснить, почему отец так себя повел в тот день, я просто жил дальше. Но не было уже в моем сознании установки, будто бы я обязан бесконечно радовать отца каждым своим шагом. Я заканчивал школу, сдавал экзамены, выбирал колледж... Только теперь мы поменялись местами. Он дарил мне машину, приглашал к себе в гости, покупал билеты в Нью-Йорк, а я находил причины, чтобы не принимать его подарки, отказывал во встречах. Когда он приходил к нам, я ссылался на то, что мне нужно в библиотеку, к другу, прогуляться, в магазин, не важно, какой была выдуманная причина, лишь бы не видеть его. Мама беспокоилась, отец подозрительно смотрел, но молчал. Мама Мел тихо ликовала — я отгородился от влияния Кинни, я не пытался больше подражать ему, не носил больше строгие костюмы, перестал увлекаться ведением бизнеса и маркетингом, начал больше читать и писал короткие зарисовки сам. Однажды, это было начало лета, прямо перед поступлением в колледж, мама позвала меня поговорить в гостиной. Я подумал, что это будет очередное нравоучение на тему «ты должен заниматься тем, что в будущем сможет обеспечивать тебе достойный заработок». Спустившись вниз, я заметил, что мама уводит куда-то Джи-Эр. Удивленный взгляд сестры и её взмах маленькой рукой на прощанье заставили меня задуматься: вероятно, разговор будет намного серьезнее, чем я мог предполагать. В гостиной, конечно же, обнаружился отец и мама Мел. Они о чем-то вполголоса спросили, в конце концов, отец не выдержал и рявкнул: «Ты, блядь, обещала!». Женщина пожала плечами и, заметив меня, входящего в комнату, улыбнулась. — Оставляю вас вдвоем, как ты и хотел, — учтивый голос и кривая ухмылка в сторону папы. Он отвечает такой же и приглашающим жестом просит меня сесть. Я бы очень хотел сейчас оказаться где угодно, только не здесь. Первая мысль была, что он догадался о моем намеренном игнорировании его попыток снова превратить наши отношения в такие, какими они были до всех тех событий. Моя реакция понятна, я решил, что не буду отвечать на вопросы и навстречу ему не пойду. А потом... Какого черта вообще я устраиваю детский сад? Следует объясниться с отцом, сказать ему, что я не хочу иметь дела со всем этим, что я выбираю самостоятельную жизнь и хочу быть тем, кем вижу сам себя, а не под копирку срисованным им. Меня раздражало обращение «Кинни-младший», я — Гас! Просто Гас, будьте вы неладны. Но как всегда бывает с моим отцом — даже если ты продумал диалог до мелочей, можешь откинуть эту идею сразу. Не сработает, потому что Брайан Кинни всегда думает иначе. — Твоя мама говорит, что ты выбрал для поступления гуманитарный колледж. Почему? Мне казалось, тебе интересно заниматься компанией и ты хотел после колледжа поступать в Уортонскую школу бизнеса, а потом работать со мной в Киннетике, — отец закуривает и выпускает дым в мою сторону. Этот снисходительный взгляд... и я читаю по глазам его мысль: «Чем бы дитя ни тешилось». — Я передумал, и мне не хотелось бы это обсуждать. Ты всегда говорил, что я должен отвечать за свои решения и жить так, как хочу. Я это и делаю, — отвечаю ему тем же тоном, что был задан вопрос. В глазах папы мелькает удивление и... Растерянность? — И почему ты передумал? Никогда не догадывался, что тебе интересно писательское искусство. Ты думаешь, что сможешь заработать, издавая сопливые малобюджетные романы для домохозяек? Плохая почва для развития, сынок, — опять это противное на слух обращение, становится тошно и почти невыносимо находиться с ним в одной комнате. Что со мной случилось? Давайте отвлечемся, я попытаюсь вам или скорее — себе, объяснить перемену во мне. Всю жизнь, живя с осознанием величия персоны Брайана Кинни, стараясь угодить ему, стараясь показать какой я замечательный сын, что я достоин носить его фамилию, что я никогда не упаду в грязь лицом и оправдаю возложенные на меня надежды, я совсем забыл о том, чего же хочу я на самом деле. Хотел ли я быть вторым им? Хотел ли видеть в зеркале копию отца, только на 30 лет моложе? Сначала в таком следовании за его идеалами я видел только плюсы. Он ведь пришел к успеху, он действительно очень популярен, богат, иногда излишне хитер, силен и его боятся. Но я уже знал, то, что не должен быть. Это заставило меня изменить свое отношение ко всему. Я осознал, что все поведение отца — это только фасад, за которым скрыта глубокая пробоина в человеке. Он прятал её профессионально, но он лгал семье, мне, друзьям. Он лгал самому себе, только бы никто не разглядел то, что происходит внутри у Великолепного Кинни. И чем больше я думал над тем, что увидел, тем яснее осознавал, что ранили моего отца уже очень давно, да только раньше я покупался на его игру, на его железобетонную уверенность в себе и не пытался даже глубже копать. Задавать вопросы было страшно. Даже если спросить у мамы, она не расскажет мне, а все то, что знал я, ограничивалось только отдельными обрывками каких-то случайных воспоминаний родственников за ужином. Он хотел, чтобы все молчали — никто и не спорил. Я начал размышлять и понял для себя, что не хочу такой жизни для себя. Сменяя тысячу масок, жить во лжи и отрицании, когда погрязнув в исполнении роли, перестаешь замечать, где вокруг тебя искреннее уважение и любовь, а где тебе начинают бояться взглянуть в глаза. Тогда во мне сломалось желание подыгрывать ему, но он оставался моим отцом, поэтому самым простым способом было, как ни странно уйти от этого всего подальше. На пару лет, но сбежать с театральной сцены жизнь Брайана Кинни, где каждому была отведена определенная реплика и сценарий. Ты так боялся, что я стану похож на маму Мел, но чем был плох образ её мыслей? Возможно, только одна она не смотрела на тебя через призму бесконечной любви и понимания, только одна она понимала, как важно быть собой, а не пуленепробиваемой машиной по созданию денег. А еще... Сейчас я полагаю, что это была подростковая спесь, но мне стал омерзителен образ жизни моего отца. Я всегда знал, точнее меня ставили перед фактом, и я в конце концов примирился с этой мыслью, что то, с кем ты спишь — это личное дело каждого. Но я стал противиться мысли об ориентации моего отца. Когда в компании друзей кто-то начинал смеяться над загнанным и задушенным собственными комплексами одноклассником, когда такого мальчишку называли «педиком», я раньше никогда не терялся и защищал парнишку. Друзья всегда молчали, просто переставали терроризовать таких ребят и все заканчивалось. Больше мне не хотелось быть эдаким супергероем, я поддерживал приколы, смеялся в голос и выглядел весьма глупо, даже в глазах парней. «Ты изменился», вот что я слышал, когда очередная стычка с выглядящим женственно парнишкой закончилась вызовом родителей в полицейский участок. Мама ничего не сказала, не ругалась и не пыталась меня наказать. «Ты изменился, Гас» — всего несколько слов, которые разделили мои отношения с семьей на период до и после. Отец оказался строже, он забрал у меня ключи от машины, кредитки. Была долгая лекция от бабушки Деб на тему «Ненависть порождает ненависть, а наше общество не такое». Тогда я впервые сорвался на ней. Я не помню, как это случилось, помню только взгляд отца, полный разочарования. Он не ожидал. А я физически ощущал, что становлюсь независимым, разрушаю его привычный устой вещей, перестаю играть по правилам. — Я — не ваше общество, я не хочу защищать то, к чему не имею отношения. Я люблю девушек, я не могу больше выносить всю эту хренотень. Я нормальный! Слышишь, бабушка, я — нормальный! И полные слез глаза Дебби, мама Мел, прижимающая к себе Дженни Ребекку, вторая мама, непонимающе протягивающая ко мне руки. На этом месте в ушах всегда начинается звон и горит лицо. Отец молчал во время всего моего выступления, а потом, без слов, наотмашь, ударил по лицу. И я понимаю, что даже сейчас он пытается задавить меня превосходством, заставить прогнуться, подчиниться и не рыпаться. Тогда он единственный раз за всю мою жизнь ударил меня, и скажу я вам, вполне справедливо. Семья — это те люди, которые всегда прощают тебя, которых зарекаешься осуждать ты. Вот как я должен был думать тогда, вот что было бы уникальностью, а не как «Кинни-младший». Но я в итоге сбежал, собрал свои вещи и за месяц до начала занятий уехал жить в кампусе Амхерстского колледжа. Я забегаю вперед, всё это случится позже, сначала я даже не чувствовал, что мой бунт зайдет настолько далеко. Вернемся в гостиную, где происходил разговор, который разрешит мои сомнения. — Папа, я не передумал. Я всегда хотел именно этого, только почему-то старался угодить тебе, мамам, не важно даже кому... Ставить ваши взгляды выше своих входило в привычку, я сомневался в себе и поэтому пытался показать таким образом, насколько для меня важно благополучие семьи. Ты ведь всегда прививал мне не думать ни о ком, кроме себя. Вот теперь я поступаю именно так. Это мое желание и я не отступлюсь от намеченной цели, — я говорил громче и громче, а отец все также спокойно смотрел на меня. Ему было не важно, что я говорю, это было видно: ему не был важен сам факт разговора, нет, на его красивом лице ясно читалась насмешка. Он перестал верить в меня. По крайней мере больше не верил. — Если ты пытаешься доказать свою самостоятельность — это ужасная попытка, попробуй убедить меня ещё раз. Резко менять цели — это признак неуверенности. Будь ты мужчиной, ты бы добился поставленных перед самим собой задач, а не выбирал легкий путь — катиться по наклонной, находя самые легкие решения. Сбежать, отдалиться, исчезнуть из жизни людей, которые поддерживают тебя, опекают, как твои мамочки, — натянутая улыбка на лице, новая сигарета. Неужели отец пытается переубедить меня или доказать мне, что я не прав? — Ты же понимаешь, что я не стану слушать тебя. Что-то от того, чему ты учил меня, осталось. Например, я не поддаюсь уговорам и чужим наставлениям. — О боже, Гас. Ты ведешь себя как маленький пиздёныш. Я не пытаюсь переубедить тебя, если ты действительно мой сын — это бесполезно, но выполнить родительский долг и воззвать к голосу разума я обязан. Хотя... если ты действительно пытаешься быть самостоятельным, я не стану тебе мешать. Дай мне знать, когда нужно оплатить твою учебу. Все твои счета останутся при тебе, передай маме, что беспокоиться не о чем, — он пожимает плечами и поднимается из кресла, видимо, разговор окончен, но не для меня. Чтобы оторваться от этого подражания, мне нужно было уничтожить зависимость от отца, в том числе и финансовую. Но я даже не осознаю невозможность таких изменений. Распалившись, быстро встаю на ноги и разъяренно произношу ему в спину: — Мне не нужны твои деньги, засунь себе их... Фраза обрывается, а отец усмехается, он даже не оборачивается в мою сторону, а я ясно представляю его скривившееся, надменное выражение лица, и воображение этой усмешки разжигает во мне всё, что так долго пряталось. — О господи, отец! Ты думаешь, что таким образом сможешь заставить меня быть тебе обязанным? Как будто ты, твои деньги и величайший дар того, что ты подрочил в стаканчик, дал мне жизнь — это повод для того, чтобы я преклонялся тебе вечно. Ты ждешь, что я стану оправданием всех твоих надежд? Не нужно пытаться быть идеальным отцом только для того, чтобы кому-то что-то доказать. Папа пожимает плечами и движется в сторону дверей, я преодолеваю расстояние между ним и мной несколькими шагами и останавливаюсь. Доля секунды для того, чтобы решиться и я разворачиваю его к себе лицом. Он намного выше, но поддается моей хватке, как будто ждал её, как будто он вдруг стал слаб настолько, что не может оттолкнуть меня. — Ты дослушаешь меня! Я должен объяснить, почему я не хочу больше быть твоей копией, почему не хочу жить как по шаблону. Я должен вырваться из этой рутины, я хочу свои ошибки, а не вечное подставленное плечо мам и твою готовность заплатить за любую оплошность малыша Гаса. Я хочу ощутить удары жизни, хочу пережить их сам, хочу находить силы в самом себе, хочу совершать глупости, наступать на грабли, а не прятаться... Прятаться, как ты, за маску Великолепного Кинни. Подобно тебе в скором времени я также в этом погрязну, но, подражая, буду дальше улыбаться злобным оскалом, хотя внутри мне может делаться безумно больно от одного только имени, — и вот я перегнул палку, открыл ящик Пандоры; влез туда, куда ни одна живая душа не осмеливается ступать. — Ты все сказал или тебе есть что добавить? Может быть, ты решил, что можешь научить отца, как жить? Может быть, ты даже знаешь, в чем мои слабости? — он почти шепчет, схватив меня за шкирку как малолетнего проказника, я ощущаю запах сигарет на своем лице, давление его взгляда. — Сынок, не пожалей о том, что говоришь сейчас. Что бы тебе там не шептали на ухо твои мамочки и бабуля, ты знаешь обо мне слишком мало. Не лезь не в свое дело! Я вырываюсь из его цепких пальцев и, всплеснув руками, срываюсь окончательно: — В том-то и дело, отец! Мы говорим про работу, про спорт, про твой клуб, про то, как ты офигительно проводишь время с парнями, про твои посиделки с дядей Майки в Вуди, про то, как унизительно быть бедным, про то, как важны для мужчины независимость и умение держать слово... Но ты никогда не спрашиваешь, что думаю я! Все, абсолютно все вокруг замалчивают тему того, что Брайан Кинни чувствует. Как будто всё, что ты способен делать — это пить и трахать парней, как будто кроме этого ничего нет. Но я не хочу быть таким, я хочу чувствовать, я не хочу запирать свои страхи внутри себя. Почему ты никогда не говорил со мной про Джастина? Почему эта тема под запретом, и даже произносить его имя запрещено? Я и не вспомню сейчас все события своего детства, но я ведь видел фотографии, я знаю, кто он такой, я помню его, в конце концов. Но этот человек вычеркнут из нашей жизни. Что произошло, папа? Я же не враг тебе, я всего лишь хочу узнать своего отца... И это почти крик, я ощущаю, как щиплет глаза, и слезы вот-вот готовы горячими каплями появиться на щеках, я сдерживаю едва себя. Он замирает, глаза тускнеют, отец опускает руку, а второй трет переносицу. Он как будто за несколько секунд собирает себя, выпрямляется и с новой порцией насмешки в глазах впивается мне в зрачки своим особенным, почти уничтожающим взглядом: — Я сказал, не лезь не в свое дело, сын. Хлопок двери. Он ушел, а я в этот день, кажется, перестал понимать, что означает слово «папа». А после, как я уже писал выше, наши отношения окончательно рухнули. Он сдержал обещание, он не закрыл мои счета, платил за учебу, перечислял деньги в благотворительный фонд моего колледжа. Зачем я вспоминаю все это? Вы удивитесь, но спустя столько лет я все еще пытаюсь найти себе оправдание, почему я не смог быть настоящим, преданным сыном. Почему я отвернулся от него. Сначала, конечно, я готов был к чертям разнести свою комнату, комкал и рвал наши общие фотографии, хотел выбросить все его подарки. Даже попытался заставить мам изменить мою фамилию, стать Питерсон или Маркус, не столь важно. Гнев был всепоглощающим, я даже сам не замечал, как он уничтожал меня изнутри. После той ссоры, после его удара я очень часто, оставаясь один на один с самим собой, потирал лицо, почти нервно и без осознания того, что уже не нужно — синяк давно прошел. Мне больно, и больно до сих пор... Это как метка, тогда это заставляло меня жалеть себя и ругать отца, я недоумевал, почему отец так поступил. Сейчас это стало напоминанием, что я его унизил, я не смог быть тем ребенком для своих родителей, тем сыном, благодарность которого они заслуживали. В свои восемнадцать я совершенно не заботился тем, чего достойны мои мамы и отец. Я был озабочен поступлением в колледж, причем желательно в другом штате, чтобы быть подальше от них. Я хотел сменить буквально всё: климат, окружающих меня людей, изменить себя, свои представления о мире, внешний вид. Я сделал это: поступил в массачусетский колледж, сделал совершенно дурацкую прическу: сбрил виски, а остальные волосы завязывал в хвост или косичку. Парни в колледже потом начали называть меня Гастиэль на эльфийский манер — имя из книг Толкина. Я бесился, но в принципе это было даже хорошо — новые прозвища, новые ассоциации у людей вокруг меня, вызванные моим внешним видом. Старого Гаса Кинни больше не было, был новый студент колледжа в городе Амхерст почти за тысячу километров от дома, большой поклонник книг жанра фэнтези, глубоко погруженный в себя, скромный, приверженец пацифистского движения, вегетарианец, возможно, девственник и примерный ученик. Я забывал, что выбираю куда более сложную роль, чем в своё время выбрал мой отец.

***

На рейве, который устраивали студенты старших курсов в Истхэмптоне должно было быть очень весело. Гас и его друзья приехали туда затемно, когда большинство ребят уже были или в стельку пьяные, или абсолютно обдолбанные. — Ну алкоголя, вроде бы, тут предостаточно, — радостным голосом сообщил Патрик, осматривая территорию большого загородного особняка. — Похоже, это дом чьих-то очень не бедных предков, хотя боюсь, что чтобы навести здесь порядок и вернуть всё к первоначальному виду, понадобиться целое состояние. Нагловатый смех со стороны остальных парней, Гас тревожно косится на кучку пьяных бейсболистов, которые затеяли драку невдалеке от танцпола и импровизированной сцены. — Пойдем, найдем выпить, — Кинни тянет друга за рукав рубашки в сторону бара и натыкается взглядом на одиноко сидящую девушку, она как будто совершенно случайно оказалась здесь... или точнее вечеринка как неожиданный ураган свалилась на нее, помешав тому, чем она занималась. Девчонка сидела под деревом в шезлонге, с книгой и в больших наушниках, мягко покачивалась под ритм собственной музыки и потягивала через трубочку ледяной чай из высокого стакана. — Хэй, Гастиэль, куда ты так пялишься? Заметил кого-то стоящего? — Патрик машет раскрытой ладонью перед глазами друга, тот отмахивается от рыжего парня. Уэсли пожимает плечами, но решает проследить за тем, куда направлен взгляд Гаса. Он тоже замечает отстраненно сидящую девушку и заливается хохотом: — Эй, парни, глядите! Это же Эва-куропатка! Эй, Харрис, где забыла свое гнездо? Гас не может заставить себя остановить Уэсли или отвлечь его. Он просто стоит и смотрит, как его друзья подходят к девушке, отбирают у нее книгу, срывают наушники и выливают на бумажные страницы ее напиток. Она даже не пытается отбиваться или кричать, а с каким-то смирением и отвращением наблюдает за их действиями, после встает и уходит прочь, куда-то через толпу танцующих фигур. Парни возвращаются к Гасу и с лицами победителей весело гудят, одобряя действия друг друга. Патрик подходит к темноволосому парню и заговорщицки шепчет ему на ухо: — Как здорово, Кинни, что ты её заметил. Это было клево, будет знать, как сидеть с такой надменной мордой и быть занудой. Уэсли пытается обнять друга, но тот отталкивает его, из-за чего рыжий мальчишка чуть не падает на траву, в грязь. Разгневанный взгляд, он моментально подрывается на ноги и пытается толкнуть Гаса в ответ, на что получает довольно сильный ответный удар в плечо. — Эй, парни, парни, вы чего! Какие сиськи вы не поделили? — вокруг них смыкается круг из других мальчишек, с силой растаскивающих их в разные стороны. — Какая муха укусила тебя, Гастиэль? Ты что, собрался защищать эту мелкую пизду? Да сдалась она тебе или ты решил заделаться героем слабых и ущербных? — Патрик выкрикивает эти слова, потирая плечо и гадко ухмыляясь. — Ты первый начал, Уэсли. Ты ведешь себя как школьник с заниженной самооценкой и маленьким членом, — Гас уже не может сдерживаться, какая-то сильная злоба охватывает его, заставляя говорить другу гадости. Патрик вырывается из рук друзей и со всего размаху бьет Кинни по лицу, разбивая последнему губу. Гас выворачивается из крепкой хватки парней, стоящих рядом с ним и уходит в сторону, прижимая ладонь к лицу, пытаясь унять пульсирующую боль. Где-то вдалеке остаются выкрики друга, который, не останавливаясь, продолжает оскорблять намерения Гаса защитить кого-то. — Иди нахуй! — последнее, что слышит темноволосый парень, прежде чем сесть в свою машину, оставленную возле особняка.