Никогда не смотри назад

Когда дверь в гостиную закрывается, Майкл толкает Джастина в грудь, всовывая ему в руки букет роз, и разъяренно шипит в лицо. — Зачем приехал? Прекрасно знаешь, что ты — самый нежеланный гость в этом доме и городе, но все равно смеешь притащиться сюда и говорить что-то о своей скорби! Слишком поздно испытывать угрызения совести, Джастин. Что изменилось? Твоя зазнавшаяся нью-йоркская задница соскучилась по провинциальной драме? Не можешь удержаться, чтобы не напомнить о себе?! — брюнет глубоко выдыхает, сдерживая гневные порывы размазать парня по стене около входной двери. — Майкл, постой, я не думал, что ты до сих пор таишь обиду. Помнится мне, тогда ты совершенно случайно забыл поинтересоваться, почему я не могу выполнить твою просьбу. Тебе нужны были только деньги, а если бы точнее — призрачная надежда на то, что именно они спасут Бена, но ты должен был быть готов к тому, что он умрет. И в том, что это случилось именно сейчас, совершенно нет моей вины. Я подумал, что мог бы навестить тебя сейчас, поддержать вас: тебя, Дебби и Хантера... Джастин говорит виноватым тоном, а Майкл злится еще сильнее, понимая, что мальчишка прав. Парень смотрит в пол и теребит шуршащую упаковку букета, бросая взгляды в лицо Майклу. Но нельзя показывать ему, что он говорит реальные вещи. Новотны идет в наступление, решая выгнать Тейлора, во что бы то ни стало, от его присутствия в их жизни намного больше бед, чем когда его нет. — Прошло пять лет! Пять ебаных лет, как ты решил стать звездой большого города и сейчас ты вдруг вспоминаешь, что когда-то мы могли быть друзьями? Так вот, забудь, ты всегда был просто очередным трахом Брайана Кинни, а потом тебе проломили голову, и мы сжалились над тобой. Ты мог смело подумать, что стал частью этой семьи, но нет, ты только случайный гость, которому повезло чуть больше, чем куче безымянных задниц и ртов, которые куда более симпатичны, чем ты, до сих пор падают перед Брайаном на колени за право к нему прикоснуться. Тейлор молчит и уже без опаски смотрит Майклу в глаза. В темных глазах ненависть, отвращение и... торжество? — Майкл, в тебе говорит горе, ты пережил огромную потерю. Я уверен, ты ощущаешь вину за то, что не смог продлить его жизнь еще на пару лет, но это было неизбежно. И я здесь совершенно не причем. То, о чём ты меня просил, не смогло бы излечить его. Ты знал, на что идешь, когда связывал свою жизнь с Беном. Ты должен быть сильным, по крайней мере для своей мамы и Хантера, — Джастин пытается положить ладонь на плечо брюнета, но тот молниеносно отталкивает его руку. Новый взгляд, искрящийся злобой, и Майкл оттесняет парня к выходу. Тейлор смело смотрит в глаза брюнету, только крепче прижимаясь спиной к деревянной двери. — Ты не знаешь, что это такое. Всегда приходил на готовенькое, убегал, возвращался, но никогда не думал о том, что чувствует Брайан, поэтому не говори мне, что я не должен сейчас страдать. Ты никогда не беспокоился о чувствах других и не понимаешь значения этого слова! А если мне понадобится психоаналитик, я поищу в справочнике, в твоих сраных услугах не нуждаюсь. — Не преувеличивай свои познания в том, что я чувствую, Майкл, — спокойный ответ тихим голосом. Джастин разворачивается лицом к двери и с силой сжимает ручку, выходит из дома. Майкл несколько мгновений смотрит ему вслед и со всего размаху захлопывает дверь. Джастин подтягивает шарф повыше и, закрываясь от летящего в лицо снега, переходит дорогу, спешно уходя подальше от места, которое он когда-то считал домом своих друзей. Вслед ему устремлен тяжелый взгляд из окна на втором этаже. Темноволосый мальчишка провожает уходящего парня, прижимаясь носом к стеклу, наблюдая за его торопливыми шагами,.

***

POV Гас Если можно описать одним словом мое отношение к ориентации отца, то это было бы «недоумение». До определенного возраста мне было наплевать, я не видел его вместе с парнями и как-то равнодушно упускал этот факт из виду. Он не был манерным геем как Эммет, не появлялся на семейных ужинах и у нас дома с кем-то в обнимку, то есть ни чем не отличался от других отцов. Мне нравилось то, что мой отец выигрывал на фоне остальных своей красотой, успешностью, властностью. Напоминанием о предпочтениях папы были только фотографии, закрытые на ключ в его столе. Я был слишком смышленым ребенком и однажды вскрыл этот тайный алтарь прошлого моего отца. Документы, какие-то записки, и огромное, просто бесчисленное количество фото. В тот вечер я всё время поглядывал на часы, нервно ожидая, когда отец должен был вернуться из Киннетика. Но упустить возможность утолить любопытство у меня не получалось. Я, устроившись в его кресле, перебирал цветные картинки, на которых были изображены совершенно разные люди: некоторые лица были мне знакомы, другие нет. Для подростка это было не более, чем проявление интереса: обычное неудержимое желание узнать то, что скрывают родители. Я искал на каждой фотографии лицо папы Брайана, и совсем ещё юный осознавал, что отец был счастлив. Глаза выдавали его. Я сравнивал образ того человека, которого видел последние годы, с тем, что запечатлён на снимках, — это были абсолютно разные люди. Я помнил Джастина, для меня он был другом семьи, парнем, с которым мне было весело проводить время. Мама говорила, что это особенный человек для отца, но спрашивать об их отношениях мне всегда строго запрещали. Я искал ответ на вопрос «почему». И этих почемучек было огромное множество, начиная с вопроса: почему он был особенным. Заканчивая, почему он перестал им быть и теперь покоится пыльным воспоминанием в глубине этого темного ящика. Будь мне тогда не четырнадцать, а скажем, двадцать — возможно, я бы разгадал очередную мистерию моего отца. Но всё, что я мог обнаружить, это абсолютное счастье в глазах папы и Джастина. У меня до сих пор сохранилась одна из фотографий, и когда я смотрю на неё, я понимаю, что толкнуло отца на захоронение этих воспоминаний в глухой пустоте. Возможно, об этом я запишу здесь позже, если удастся хорошо сформулировать. Но это я сейчас в состоянии сложить все детали в общую картину, а тогда я бесцельно рассматривал нашедшие снимки. После, аккуратно укладывая их назад, наткнулся на небольшую бархатную коробочку. Повинуясь желанию узнать больше, я захотел открыть её, но звук отъезжающей железной двери лофта заставил меня быстро закрыть ящик и скрыться с места преступления. После этого детективного приключения я долго не мог заснуть ночью. Расположившись с компьютером на диване, я с каким-то трепещущим внутри меня волнением читал новостные сводки Питтсбурга, архивы газет, по крупицам выясняя в какой момент в жизнь моего отца вошёл этот красивый, улыбчивый художник. Беззаботная молодость бросалась в глаза, я натыкался на совместные фото отца и дяди Майкла, совместные снимки папы с мамами, с бабушкой Дебби и наконец, десятки, даже сотни фотографий папы и Джастина, они как будто светились молодостью и... Любовью? Общественные мероприятия, выставки, акции посвященные защите прав ЛГБТ-сообщества, гей-парады, городские праздники. Я готов поклясться, что на всех фотографиях отец был не просто моложе, нет, он был как будто другой, из другой жизни. Тогда я действительно восхитился им, точно то, что прятали от меня, но это вызвало смущенный восторг, я мог сказать сам себе, что папа умеет быть открытым, искренним, умеет любить и посвящать этот взгляд полный безграничного счастья близким людям. Потом я нашел новость, где говорилось об отъезде уже прославившегося в Питтсбурге художника Джастина Тейлора в Нью-Йорк и его интервью, где он говорит, что теперь Большое Яблоко — его новый дом, и он оставил в провинции только свою маму (он говорил, что жалеет только об этом). Я недоумевал и пытался разобраться, что в этот момент происходило с отцом. Но имя Брайана Кинни резко перестало мелькать в публичных газетах: он пропадает с фото отчетов выставок, больше нет упоминаний в итогах художественных аукционов. Я пытался вспомнить, что происходило тогда в наших с ним отношениях, но не мог восстановить в памяти ничего странного. Мы с мамами жили в Торонто и когда приезжали навестить друзей в Питтсбург, он был таким же приветливым, любящим отцом, который баловал меня: водил на лучшие футбольные матчи, в зоопарк, в театр и, разумеется, кафе бабушки Деб. Я жил с ним в его квартире, но даже проводя со мной дни и вечера за разговорами, он не хотел или не мог показать мне то, что чувствовал тогда на самом деле. Тогда мы жили на две страны, большинство времени проводили в Канаде, ожидая юридических изменений в отношении таких семей как мы. Мама Мел всё твердила, что, если законодательство станет лояльнее к нам, мы обязательно вернёмся в Америку. Я очень ждал этого, но одновременно боялся. Мне казалось, что я не готов к тому, чтобы постоянно искать ответы на свои внутренние вопросы о жизни отца. Когда я не видел его, не сталкивался с постоянными напоминаниями, эти мысли как-то исчезали сами собой. А потом это случилось. Мне было всего лишь десять. Утром меня разбудила мама, подняла и сказала, чтобы я поспешил позавтракать. Не понимая, что происходит, я спустился вниз и понял, что в доме делается нечто странно. Всюду были люди, коробки, разбросанные вещи. Мама торопила парней в ярких комбинезонах, они сгружали запечатанные вещи в тележки и вывозили их на улицу, мама Мел сидела рядом с телефоном и беспрерывно разговаривала с кем-то, набирая всевозможные номера. Увидев меня, она улыбнулась уголками губ и указала взглядом на кухню, после снова вернулась к разговору. Я выпил свой сок, съел тост и заглянул обратно в гостиную. Она почти опустела, мамы куда-то ушли, в доме была тишина. Переминаясь с носка на пятку, я искал глазами хоть какой-то намек на то, что происходит. То, что мы куда-то уезжаем, понятно было сразу, но вот только куда, а главное — зачем? Я присел около телефона и решил позвонить отцу: может быть, он знает, в чем дело. Трубку долго никто не брал, потом раздался голос папы, он как будто мчался куда-то. И видимо у него определился номер нашего телефона. — Мел, я же сказал, что договорился обо всем. Вещи перевезут уже завтра, если вы готовы, вылетайте уже сегодня, Синтия найдет вам срочный рейс из Торонто, — отец тяжело дышал, говорил спешно, озлобленно. — Папа, это Гас, — тихо произнёс я, уже неуверенный в том, стоило ли звонить, и не услышу ли я сейчас чего-то, чего не хотелось бы знать. — О, сынок... я подумал, это твоя мама. Ну что же, я думаю теперь поздно готовить тебя к главной новости сегодняшнего дня. Вы возвращаетесь в Америку, — это должно было звучать по-другому, а не так, как я услышал. Отец не был радостным или взволнованным. Он был злым, уставшим и опустошенным, но всё же он хорошо держался тогда. — А почему? То есть... Что изменилось? Мама говорила, что ещё несколько лет в Америке ничего не изменится, и мы не уедем из Торонто. — Кое-что случилось, малыш. Но об этом тебе расскажут твои мамы, я не хочу потом выслушивать, как был недостаточно деликатен с ребенком. Лучше спроси у них сам. Я встречу вас в аэропорту. Передай Мел то, что я случайно сказал тебе в начале нашего разговора. Всё, Гас, меня ждут дела. До встречи, — и он сбросил вызов. Я держал трубку приложенной к уху еще некоторое время, вслушиваясь в равномерные гудки и собираясь с мыслями. Почему никто никогда не хочет говорить детям правду прямо и честно? Почему все используют эти метафорические фразы, уклончивые ответы? Почему мне никто не сказал тогда, что наша жизнь круто поменяется? Что теперь все будет совершенно по-другому...

***

Утро следующего дня началось для Гаса с жуткой головной боли и попыток пошевелить разбитой губой. Попыток весьма болезненных и неудачных. Казалось, что все мышцы на лице сковало болью. «Нужно будет показаться медсестре, мне срочно нужно обезболивающее». Со стоном парень поднялся с кровати и осмотрел комнату. Патрика не было в его постели, причем следов того, что он ночевал в общежитии, тоже не наблюдалось. Вспоминать о том, как скоропостижно закончилось вчерашнее веселье, категорически не хотелось. Омерзительное чувство обиды на Уэсли выедало внутри Гаса дыру, поэтому оставаться в комнате было категорически противопоказано: чревато самокопанием и кривым самоанализом. Кое-как надев на себя джинсы и джемпер, парень дошел до зеркала. «Да, вид удручающий, если не сказать хуже... Ебанутый, зачем по лицу бил. Хотя я сам не лучше, нахера в драку ввязался, как теперь показаться на занятиях? Сказать, что я оступился и припечатал лицо о стол? Нет, сначала к медсестре. Всунуть ей 100 баксов, чтобы освободила меня от занятий на пару дней, а ещё не мешало бы сходить в библиотеку, не распугав никого, взять книги для учебы и закрыться в комнате с вегетарианской пиццей и колой». Стерев пальцем запекшуюся кровь на подбородке, Гас пригладил лохматую челку и вышел в коридор. Похоже, в общежитии не было и живой души, тишина, поселившаяся в коридоре, настораживала. Покинув стены здания и выйдя на лужайку кампуса, парень действительно удивился. В их маленьком студенческом мире как будто на самом деле случился апокалипсис: случайные ребята, проходящие мимо него, озирались по сторонам и больше напоминали жертв авиакатастрофы, потерявшихся на необитаемом острове: бледные, с опухшими лицами и осторожными движениями. Ни звуков музыки, ни веселого женского смеха, доносящегося из компаний девчонок, обычно обосновавшихся за столиками и на каменных изгородях, отделяющих корпуса от пешеходных дорожек. Пущей кинематографичности и постапокалиптического настроения всему этому добавляла мрачная погода. Небо было затянуто тучами, плотной шапкой нависающей над студгородком. «Только бури сейчас не хватало. Парни же должны добраться обратно, надеюсь, что их кто-нибудь подбросит». Гас замедлил шаг и отогнал от себя эти мысли. Какого черта он вообще беспокоится о Патрике и его компании? Не маленький, выпутается из этой проблемы сам. «Я ему не нянька. Надо было думать головой вчера, прежде чем затевать эту дурацкую ссору. По крайней мере мы давно должны были разобраться с нашими противоречиями по поводу издевок над девушками». Парень кивнул сам себе и поднял глаза вверх. Он сам не заметил, как ноги привели его сюда. Перед ним находилось здание библиотеки. Вокруг — ни души. Ему показалось неудивительным, если сегодня он окажется вообще единственным посетителем этого итак не популярного места. Открыв тяжелую дверь, он заглянул внутрь. Работники библиотеки были на месте. «Без обеда и выходных», — прочитал Гас на пластмассовой вывеске, кокетливо выглядывающей из-под приклеенного сверху на стекло объявления о вчерашнем рейве в Истхэмптоне. Медленно пройдя внутрь, Кинни осмотрел помещение. На одном из столов в читальном зале тускло горела лампа, но лица сидящего там человека он разглядеть, увы, не мог. Вздохнув, Гас подошел к стойке библиотекаря и, дождавшись пока на него обратят внимание, направился к девушке, которая тут же подозрительно уставилась на его разбитое лицо. — Кхм... Я неудачно приложился о... о... стол. Не очень приятный вечер был вчера, — сдавленный смешок вырвался из груди парня, он почесал висок и продолжил. — Будьте добры книги по предмету профессора Шепарда. — Какой курс и специализация? — девушка потянулась к компьютеру, не сводя взгляд с подозрительного, взъерошенного парня со стеклянным взглядом, покусывающего опухшую губу. — Первый, литературное творчество, — на автомате отвечает Гас и оборачивается посмотреть на таинственный одинокий стол с горящей лампой. Девушка приносит ему нужные книги, отдает его студенческое удостоверение. Парень, прижимая к себе увесистые тома, проходит в темный зал. Слегка склонив голову и стараясь заглянуть за закрывающую человека стопку каких-то прошитых публикаций, он замечает очертания девушки. Подходя ближе, он узнает вчерашнюю жертву нападок Патрика, защищая которую получил по лицу. Эва не замечает его, увлеченно читая какую-то подшивку газет, водит тонким пальцем по строчкам и хмурит лоб, постоянно поправляя очки, с кончика носа возвращая их на переносицу. Гас не мог отвезти взгляд от такой сосредоточенности и невольно засмотрелся: вот Эва чему-то улыбается и дергает бровями, словно одобряя написанное, поправляет выбившуюся прядку волос за ухо, невольно затрагивая ряд серёжек, кладет руку на шею и мягко проводит пальцами, в задумчивости снова издавая полувздох, полусмешок. Гас улыбается такому поведению и забывает про то, что держит книги, чуть разжимая руки. Одна из них падает на пол с довольно громким шлепком. Эва дергается и поднимает глаза, снимая с лица очки и устремляя пристальный взгляд на парня, переминающегося с ноги на ногу рядом. — Извини, не хотел тебе мешать и пугать тебя. Я тут это, искал место, где почитать, но увидел тебя. Мы вроде как вчера были на одном рейве, я хотел извиниться за поведение друзей, они придурки. Надеюсь, они тебя не обидели, не обращай внимания, они просто отморозки, — Гас опускает свои книги на подшивки Харрис, лежащие на столе и наклоняется, чтобы поднять упавший том. Девушка, сохраняя молчание, наблюдает за ним, протирает очки небольшой мягкой тряпочкой и снова возвращает их на глаза, пожимает плечами и отвечает: — Спасибо, конечно, за беспокойство. Но я успешно не обращаю внимания на подобных тебе уже много лет. Меня сложно задеть. Предпочитаю не опускаться до уровня имбицилов. Вы считаете, что подобным образом можете обратить женское внимание на себя? Это очень забавно. Она возвращается к чтению газеты, а Гас застывает, не понимая, что сейчас сильнее переполняет его: гнев или удивление. Она назвала его фактически слабоумным и весьма красноречиво отшила, позволяя ему ощущать себя ниже плинтуса. Парень разворачивается, чтобы уйти, но напоследок бросает девушке реплику: — Ты совершенно не знаешь меня, а делаешь такие выводы. Не сказал бы, что это делает тебя умной и воспитанной. И гордо вздернув подбородок, Гас делает шаг в сторону, чтобы уйти прочь, но его догоняет невозмутимый голос Эвы: — Ты забыл свои книги. Парень хмурит лоб и поворачивает голову в сторону сидящей девушки. Она не отрывается от чтения, пальцем указывая на две лежащие поверх ее стопок учебники. Гас подхватывает их и стремительным шагом выходит прочь из библиотеки.