Никогда не смотри назад

Гас отстраняется от стекла, проводит пальцем по прохладному носу и не сводя взгляда с падающего снега, садится на постель. На секунду он замирает, задумчиво прикрывая глаза. «Неужели это был Джастин? Или кто-то очень похожий? Но я помню его именно таким, разве что волосы были короче и выглядел он моложе». От мыслей мальчика отвлекает стук в окно, он открывает глаза, но ничего не видит. Приходиться встать и одёрнуть штору. За стеклом обнаруживается небольшая птица с синими крыльями и головой, с желтой грудкой и зеленой спинкой. Она отчаянно била крыльями, как будто просилась внутрь. Гас замер и не понимал, что делать. Странное поведение маленькой птички, появление Джастина в доме, разговор с отцом... Всё было какое-то нереальное и отчаянно не вписывалось в привычный уклад жизни ребенка. Гас распахнул окно, позволяя птице попасть внутрь. Но малышка не захотела лететь или не могла из-за отяжелевших перьев, осторожно перепрыгнула сначала на раму, а потом на подоконник. Мальчик, затаив дыхание, наблюдал за поведением своей новой пернатой знакомой. Птичка отряхнулась и, склонив маленькую головку набок, посмотрела на мальчика, а потом ловким прыжком повернулась к окну. «Вот и я также всегда смотрел на мир через силу отца и опеку мамочек, а когда познаёшь жестокую реальность, когда поставлен перед лицом смерти и боли, я потерялся, разозлился, расплакался как маленький мудак. Забился в безопасное место, где тепло и не слышно плача тех, кому ещё больнее, чем мне». Порывисто схватив подушку, мальчик хотел было прогнать маленькую гостью обратно в холод и снегопад, но остановился. Гас понял, что этот гнев — обида на самом себя за то, что он не справляется со своими эмоциями сейчас, переносит их на птицу, которая попала в беду. И она осмелилась попросить помощи, забившись в его окно, а он, уже достаточно взрослый мальчик, не может подойти к людям, которые его любят и принимают. Сила отцовского влияния — никогда не ныть, не просить поддержки, не показывать свои настоящие чувства. Лучше собрать целую коллекцию масок, которые будут выгодно прикрывать истинную боль. Маски на любой вкус, достаточно блестящие и привлекательные для того, чтобы никто никогда не забрался под кожу. Гас опустился на пол и поежился, обнимая себя за плечи. Птичка продолжала сидеть на подоконнике, а из незакрытого окна в комнату врывался морозный ветер, смешавшийся с обрывками хлопьев снега и зимней влагой. Придя в комнату после разговора с папой, мальчик надеялся спокойно побыть один несколько минут, привести мысли в порядок и вернуться ко всем. Но теперь он не мог уйти и оставить цветную гостью одну, он чувствовал умиротворение от того, что просто сидел на полу и наблюдал за ней, уже не ощущая назойливых мыслей в голове. Стук в дверь отвлек мальчика от наблюдений за птичкой. Гас обернулся и увидел маму, открывающую дверь. Она ошарашено посмотрела на сына, сидевшего на полу, и поспешила к окну. Маленькая птичка улетела, Гас даже не заметил её исчезновение. Линдси захлопнула раму и, взяв со стула плед, накинула на плечи мальчику. — Что ты здесь делал? Зачем открыл окно, малыш? Ты хотел замерзнуть? — женщина присела рядом с сыном и положила теплые ладони ему на плечи, всмотрелась в глаза мальчика и мягко улыбнулась. — Милый, если ты хочешь о чем-то поговорить, не заставляй себя молчать. Не слушай отца, я уверена, что он наговорил тебе кучу глупостей на его любимую тему «Кинни не показывают свои чувства», но ты не должен быть таким же, как Брайан. Гас качает головой и опускает глаза в пол. Ему не хочется говорить больше, он спокоен внутри, он умиротворен. И нет больше нервов, раздраженного состояния, неуверенности. Все как-то испарилось и исчезло, он был слишком далеко отсюда мыслями и, наверное, даже понимал отца, который выбрал путь закрытого человека. А зачем пускать кого-то внутрь себя? Зачем быть для кого-то обузой и бременем, он сможет все выдержать. Вспоминать маленькую синюю птичку и представлять, что когда-нибудь он также бесстрашно вырвется на свободу, в снег, ветер и мороз, чтобы добраться до того места, где ему будет лучше. А пока... Можно иногда оставаться вот так в комнате одному, открывать окно, освежая своё сознание. Но мама смотрит слишком внимательно, участливо, поэтому мальчик выдавливает из себя такие слова: — Я видел Джастина. То есть, я не уверен, что это был он... У него были длинные волосы, кажется, в моём детстве его прическа была другой, — мальчик встречается взглядом с мамой. Улыбка исчезла с её лица, она кусает губу, как будто принимает какое-то решение, которое дается ей очень тяжело. После она поднимается на колени и прижимает сына к груди и животу руками. — Гас, милый... Я хочу попросить тебя о чем-то важном. Возможно, ты подумаешь обо мне плохо, но я вынуждена уговаривать тебя поступить так, — Линдс вдыхает и приподнимает голову сына за подбородок. — Ты не должен говорить отцу о том, что здесь был Джастин. Порывистый вздох, женщина почти умоляюще смотрит в глаза своего ребенка. Мальчик недоуменно сводит брови и отстраняется от матери, поднимается на ноги и выжидающе смотрит на нее. Линдси тоже встает и отряхивает юбку от невидимых пылинок, стараясь не смотреть на Гаса. Он проходит по комнате в одну сторону, в другую, останавливается и громко произносит: — Ты просишь меня соврать папе? Ты хочешь, чтобы я смотрел ему в глаза и нарушил одно из твоих собственных правил: «Никогда не врать родителям»? — Это ложь во спасение, Гас. Я не пытаюсь оправдаться, это даже не моё решение. Джастин пришел, о чем-то поругался с Майклом, тот его видимо выгнал, а потом появился твой отец, и никто ничего не сказал ему. Я не поддерживаю Майкла, но если он так хочет, мы должны следовать его решению. — «Мы должны», «мы обязаны», «мы повинуемся»... Я слышу это постоянно, но перестаю видеть смысл в таком поведении. Почему мы постоянно прикрываем наших родственников? Почему постоянно в семье царит ложь и лицемерие? Почему меня учат, что все мы — семья, близкие и любимые друг другом люди, а мы, не переставая, лжем? — Гас садится на стул и закрывает лицо руками, успокаиваясь. Он не хотел кричать на маму, не хотел снова срываться и говорить об этом. — Потому что так будет лучше, мой мальчик, — Линдси целует Гаса в макушку и мягко гладит по пушистым волосам. — Как же быстро ты вырос, родной. Грустная улыбка показывается на лице женщины, она смаргивает слезу и отпускает сына. Гас не поднимает взгляд на маму, которая выходит из комнаты, на последок прося его привести себя в порядок и спускаться ко всем. «Кому будет лучше, мама? Отцу? Что я пропустил и ложь любимому человеку, родственнику, папе стала лучше, чем откровенный разговор?». Гас встает и решительно идет к двери, вытирая тыльной частью ладони несколько предательских слезинок с раскрасневшихся щек. — Если вы привыкли постоянно лгать, это не значит что я стану вас поддерживать, семья.

***

POV Гас Самое сильное ощущение свободы возникает тогда, когда ты находишься очень далеко от того места, которое заставляет тебя быть самим собой. Когда ты можешь стать кем угодно, представить себя сильным, смелым, особенным, а рядом нет тех, кто укоризненно посмотрит на тебя и назидательно погрозит пальцем: мол, не зазнавайся, ты всего лишь притворяешься, на самом деле у тебя есть обязательства и нет возможности от них избавиться. И ты снова примеряешь образ послушного и учтивого, соглашаясь со всем. Я иногда очень хотел родиться в обычной семье, в семье, где нет таких странных родственных связей, где отец — не миллионер, а мамы — не лесбиянки. Иногда, лежа в своей постели, я представлял очень странные вещи. Как бы я жил, родившись на улице, или будь я потерявшимся ребенком, брошенным своими родителями. Я выбирал свой путь сам, но эта свобода всегда была несколько условной. С самого детства я четко представлял, что от меня ожидают родители, бабушка, остальные близкие родственники. Каким должен быть Гас Кинни. Омерзительное чувство приходило тогда, когда родители тащили меня каждый в свою сторону: мама хотела видеть меня чутким, добрым, творческим человеком, мама Мел прививала умение постоять за себя, гордость, железные принципы и твердость. Папа воспитывал во мне самостоятельность, чувство юмора, долю легкости в поступках, но в то же время — отсутствие права на ошибку. Сверх того добавляла бабушка, которая постоянно сюсюкалась со мной и доказывала всем, что я вырасту тем, кем захочу, не смотря на всех их попытки влиять на мой характер. Это всегда выливалось в ссору. Вообще, в нашей семье шум не затихал никогда. Смех, ругань, звук голосов: грустных, взволнованных, злых... Звон посуды, щелчки зажигалки, стук в дверь. Ничего не менялось много лет, и это было хорошо. Раздражало, но было привычным и необходимым. Для меня это было гармонией, знаком того, что все в порядке или, по крайней мере, когда что-то происходило, а семья продолжала шуметь и пререкаться, значит все поправимо. Когда мы прилетели в Питтсбург и вышли из аэропорта, я увидел отца. Он стоял возле машины такси, курил, и смотрел в поверх оправы солнцезащитных очков. Я издалека понял, что он напряжен и рассержен. А еще он устал, не знаю, почему я так решил, но мне захотелось побежать к нему навстречу. А потом я подумал, что если сделаю так, он ухмыльнется своей осуждающей гримасой и дежурно обнимет меня за плечо, как будто мы и не жили в другой стране и виделись с ним не раз в месяц, а каждый день. И я не ошибся... Когда мы подошли к отцу, он приветливо, но дежурно поцеловал маму в щеку, а меня в макушку. Маме Линдс досталось насмешливое высказывание: «Тебе повезло, что после перелета ты выглядишь также как и во все остальные дни». Я прыснул в кулак и прижал голову к отцу, он погладил меня по плечу, как-то слишком нежно для мистера Кинни. Но потом снова пришел в себя, открыл дверь такси передо мной и, снимая с глаз очки, проворчал: — Что за сентиментальные приветствия, сын? Сохрани эти объятия для бабушки Деб, она будет счастлива. Его голос звучал привычно псевдораздраженно и недовольно, но было что-то в нем такое, что выдавало слишком большую степень неискренности. Он говорил то, что должен был, по заученной схеме. На самом деле я был уверен, что он хотел бы поговорить не об этом, он чувствовал не то, что так рьяно демонстрировал. Когда мы ехали в такси, я сидел между мамой Линдси и отцом. Мне вдруг так захотелось взять отца за руку, что я не удержался, сделал это и положил голову ему на плечо. Он ничего не ответил, но краем глаза я заметил, как он улыбнулся лишь уголками губ, глядя в окно. Не оттолкнул, не стал ерничать на тему того, что мамочки дайки сделали сына разнеженным и слащавым. Дома у бабушки Деб ко мне снова вернулось спокойствие и ощущение того, что все осталось на своих местах. Вкусный ужин, её теплые объятия и мокрые от слезы губы, целующие в щеку так сильно, что я начинал думать о том, как бы зубы не выпали. Это своеобразное проявление огромной любви к нам, она настолько привязана к каждому в отдельности, точно для неё мы все — её маленькие, несамостоятельные дети. Потом приехали и другие — остальная «семья». Эммет со своим новым женихом, Тед со своим «старым» мужем Блэйком, дедушка Карл возвращался с работы — он стал частным детективом. Такой уставший, но он рад видеть меня, Джи-Эр и мамочек. Такой строгий и спокойный на вид, он вписался в эту суматошную семейку, как будто всегда был мужем Дебби. Он не изменился за эти годы, разве что постарел и стал ещё толще. Следом приехал Хантер со своей девушкой. Я хотел, чтобы Хантер женился именно на ней, а он подтрунивал, что станет особенным членом семьи, который устроит настоящую свадьбу. Последним в дом бабушки Деб прибыл дядя Майкл, он выглядел болезненно бледным, опустошенным, разбитым. Все расположились в гостиной, предстоял тяжелый разговор, начало которого я уже знал. Мы решили, что будем жить в доме у дяди Майкла на две семьи. Мы с Дженни Ребеккой вернемся в школу и детский сад. Когда разговор зашел на тему того, что произошло с Беном, нас с сестрой попросили выйти. Малышка убежала тут же, ей нравился дом бабушки, здесь было много разных странных вещей, статуэток, картин, антикварных предметов мебели — в общем, посмотреть было на что. А я присел на ступеньку наверху лестницы, затаился тихо, чтобы оставаться незаметным и навострил уши, чтобы узнать, о чем будут говорить. Сначала они долго молчали. Я не понимал, что происходит. Как я уже говорил выше, поддержание тишины — это не лучшая характеристика моей семьи. Мы в равновесии только тогда, когда неловкое молчание не повисает дольше, чем на минуту. Мысленно я отсчитывал секунду и остановился на трехсотой, когда голос подала мама Линдс. — Как это случилось, Майки? Ты был с ним? — Он не пришел домой вовремя, я начал звонить ему, при каждом вызове срабатывал автоответчик. Потом я позвонил его помощнице, она сказала, что он был в университете ещё днем, а из издательства ушел два часа назад. Я заволновался, попросил Хантера приехать к нам и, когда он ехал домой, то увидел машину скорой на повороте в наш район. Оказалось, что Бен не дошел до дома буквально какую-то сотню метров. Упал, а неотложку вызвали не сразу, кто-то решил, что это пьяница, наркоман или вроде того. Мы поехали в больницу, он был без сознания, сказали, что если бы он пролежал там еще хотя бы пару минут, то это было бы концом. Я мало что помню, его врач сказал, что это снова результат приема лекарства, к тому же — осложнение после печеночной недостаточности, кардиомиопатия, почечная инфекция. Я не понимаю, как такое вообще могло случиться неожиданно! Почему он не говорил мне, что чувствует себя нехорошо? Он просто продолжал читать лекции, писать книги, давать интервью и улыбаться мне каждый вечер, как будто ничего не происходит! — я слышу, как дядя Майкл сбивается и прерывисто дышит, потом вмешивается голос отца. — А ночные приключения с профессором продолжались? Он не забывал исполнять супружеский долг? — О господи, Брайан, ты можешь хотя бы сейчас забыть про секс? — мама шикает на отца, но тот заставляет её замолчать. — Мелани, если ему хватало сил на то, чтобы трахаться и кончать, значит он или не подозревал о том, что происходит у него внутри и это произошло неожиданно, или он блядский герой, который превозмогая адскую боль удовлетворял Майки, чтобы не вызвать подозрений. Семья снова замолчала. Я внимательно слушаю каждый шорох, пытаясь представить, что сейчас каждый из них делает. В смысл дальнейших слов я не вдаюсь, прислушиваясь только к интонации. Дядя Майкл испуган, почти в ужасе, кажется, он даже начинает взволнованно ходить по комнате. Все остальные молчат, он продолжает что-то говорить о самочувствии Бена, о том, как виноват, как ошибался, был невнимателен, тратил много времени на ненужное. В конце, судя по всему, не выдерживает отец, он встает, пружины дивана отдают скрипом, шаги Майкла мгновенно прерываются. — Брайан, оставь меня, я не могу успокоиться, когда понимаю, что должен был больше уделять времени ему, спрашивать о самочувствии. А я только пользовался, как будто забыл, что он болен. — Ему не нужна сейчас жена-истеричка, ему нужен, не заставляйте меня повторить это еще когда-нибудь, партнер. Уравновешенный и понимающий, спокойный и твердый, который сможет принимать правильные решения, руководствуясь логикой, хотя, Майки, тебе это слово кажется незнакомым. Раздается тихий кашель и в их диалог вмешивается голос бабушки Дебби. — Я говорю это крайне редко, но я согласна с Брайаном, сынок. Ты должен быть сильным, должен это сам себе и ему. А мы будем помогать тебе, ты главное делись с нами тем, что чувствуешь. Если нужно приготовить какую-то особую еду — обязательно говори мне, я сделаю ему даже фрикасе из канарейки, если потребуется. Я улыбнулся, всё-таки несмотря на то, что мы ругаемся, иногда не понимаем друг друга, мы остаемся невероятно сплоченными в горе, даже в самой страшной беде. Эту семью было невозможно разлучить. Как жаль, что я так сильно ошибался.

***

Сидя на практическом занятии, где главное было прилагать силы к тому, чтобы не заснуть, Гас наблюдал за своей сокурсницей. «Слишком много внимания я уделяю Эве последнее время, но сделать с этим что-то не могу. Она такая странная, не похожа на всех остальных девчонок. Ее не интересуют все эти их дурацкие штучки, она даже не стремится понравиться кому-то. Сидит себе на первой парте, пишет что-то, внимательно слушает, даже задает вопросы, хотя я вообще не представляю, что можно понять в бурчании профессора». Гас не заметил, как в его спину сначала прилетела бумажка, а потом следом и карандаш. Он оглянулся на звук падающего предмета и увидел, как одна из девушек, учащихся с ним, машет ему рукой и указывает пальцем куда-то на пол. Около его стула валялся скомканный обрывок бумаги, он поднял его и снова уставился на одногруппницу. Она одними губами сказала ему: «Прочитай». Парень свел брови и отвернулся к своему столу. Развернул листок, там было написано всего несколько слов, угловатым, совсем не женским почерком. «Сходим куда-нибудь вместе?». «О нет, только не подкаты одноклассниц, я не хочу превращать учебу в интрижки с дурочками, которые захотят ходить в кино, целоваться на лужайке и получать цветочки на каждый праздник». Гас скомкал листок снова и положил бумажный шарик на край стола, всем своим видом показывая, что отвечать не намерен. «И меня это бесит не потому что я заинтересован Эвой, а потому что хочу уделять внимание учебе, я очень старался сюда поступить, мне нужны хорошие отметки и... и... Я заучка». Гас усмехнулся, получилось слишком громко в небольшой аудитории, профессор оторвался от чтения и поднял на него взгляд. На лице у тучного старика были нацеплены странные очки овальной формы с тонкой, едва видимой оправой, толстыми стеклами и металлическими дужками. Он как будто что-то пожевал во рту и, причмокнув губами, провел пальцем по усам, тяжело встал, сложил руки на спине и шаркающей походной прошел к Гасу. — Мистер Кинни, расскажите, пожалуйста, всей аудитории, что такое смешное вы услышали в моей лекции? Посмеемся все вместе. — Прошу прощения, профессор. Я отвлекся на свои проблемы и забыл, что нахожусь на занятии. Я очень сожалею, что отвлек Вас, — Гас опустил взгляд на стол, всем своим видом показывая крайнюю степень раскаяния. Профессор кивнул, но строгого взгляда не сменил, он хотел сказать что-то ещё и даже протянул руку к тетради парня, но с первых парт раздался озорной голос. — Профессор, я бы хотела уточнить вашу последнюю фразу, мне не очень понятно, как применять повествовательные уровни. Вы могли бы подробнее остановиться на этом? Гас краем глаза посмотрел на Эву, она очень сосредоточенно листала учебник и как будто на самом деле ждала объяснений преподавателя. Парень был ей благодарен, она фактически спасла его от неминуемого замечания, что означало бы вызов к директору, звонок родителям, необходимость общаться с семьей и так далее, по нарастающей. Последнего парень хотел меньше всего, ему стало намного удобнее и приятнее думать, что ещё несколько лет он будет далеко от них. На литературном факультете учиться так трудно, а времени так мало...