Никогда не смотри назад

Брайан отодвигает дверь лофта и пропускает маленького сына вперед. Не сводя глаз с Гаса, мужчина отключает телефон. Завтра выходной, не хочется просыпаться рано, когда кому-то из «семьи» вздумается проверить его, ведь он — такой «безответственный сорокалетний ребенок, который не способен быть серьёзным и относится ко всему наплевательски». «Кажется, Линдси и Мел нужен ещё один младенец, потенциал опеки и ухаживания за ними у дайков огромен, а у наших милых лизуний — бесконечен». Кинни усмехается и про себя отмечает, что всё-таки кое в чем его сын приобретает привычки своего отца. Он также, ещё на входе, стянул свою курточку, отбросил перчатки, шарф и полосатую шапочку. Тут же побежал к холодильнику, чтобы налить себе сока. «Разве что не закуривает малец, хотя я в его возрасте...». — Папа, чем мы займемся? — голос мальчика слышится со стороны дивана, смешиваясь с монотонным бормотанием телевизора. Брайан не заметил, как ребёнок переместился в гостиную зону; голову мужчины забили воспоминания о том, каким он был в подростковом возрасте. — Хм, ты делай всё, что угодно, только не разнеси всё здесь, а мне нужно принять душ, смыть с себя вселенскую скорбь и запах еды. А потом решим, если ты хочешь чего-нибудь поесть — можем заказать доставку, посмотрим фильм, я... выпью, — Брайан задумчиво почесал подбородок и улыбнулся сыну. Гас ответил ему такой же заговорщической улыбкой — первая маленькая тайна сегодняшнего вечера у них уже появилась, мальчик никогда не расскажет мамам или бабушке, что отец предпочитает смотреть с ним вестерны и старые фильмы, пить виски и курить что-то неприятно пахнущее, в отличие от вечеров с остальными членами их необычной семьи. Когда единственное развлечение — это наблюдать за тем, как они находят повод для споров, а потом перебирают сказки и настольные игры, только чтобы не думать о том, что перед детьми не нужно быть примерными родителями, нужно быть просто настоящими. «Как отец», думает Гас, с огромной любовью и уважением глядя в спину удаляющемуся в сторону спальни Брайану. Тот не оборачивается, но почти физически ощущает теплый взгляд сына. «Черт бы тебя побрал, Линдс, но наш сын все-таки слишком похож на тебя, он мягкий, чуткий, эмоциональный, зависимый. Что за херня эта генетика, если слабые черты характера вытесняют сильные». Брайан усмехается и качает головой, включая воду. Он никогда особо не участвовал в воспитании сына как таковом, но мужское влияние оказывал. В своём стремлении сделать из него человека сильного, смелого, внимательного он преследовал лучшие цели — оградить Гаса от действия внешнего мира, который порой бывает блядски жестоким. «Лучше всего извилины вправляет отсутствие действий извне. Если я сейчас попытаюсь учить его жить, это приведет к обратному эффекту: он станет ещё более зависимым, привязанным ко мне. Гас всегда будет думать, что отец защитит его, укажет, ткнет носом в ошибки и научит, но я бы не был собой, если бы Джеку было не насрать на меня, если бы он не показывал, насколько он ненавидит сам факт моего существования». Мужчина разозлился из-за того, что до сих пор не может выбрать правильную стратегию поведения со своим ребенком. И в то же время его дико волновала мысль, как он пытается подражать своему отцу в общении с Гасом. «И как я вообще согласился участвовать в воспитании этого маленького чертенка? Как меня угораздило завести ребёнка? Ах да, Линдси, наркотики, мои лучшие черты, охуенно привлекательная внешность, уговоры, стаканчик, конечно». Брайан вытирает волосы пушистым полотенцем и натягивает светлые джинсы. Если сейчас не принять решение о том, как быть с тяготами педагогического бремени, то тянуть можно до самой старости. «Гас так и не осознает, каким он должен быть, чтобы жизнь не поимела его». Вернувшись к сыну, Кинни устраивается на диване рядом с ним и вытряхивает одну сигарету из пачки, щелчком пальца сбивая с её края неаккуратный кусочек табака. Гас наблюдает за ним и грызет шоколадное печенье, роняя крошки на светлый диван. — Сынок, неужели Мелани не устраивает дома концлагерь за неаккуратность? — Брайан жестом указывает на испачканную обивку, мальчик лишь качает головой в ответ, вытирает рукавом несколько пятнышек и улыбается отцу ангельской улыбкой. Пару минут они сидят молча, отстраненно наблюдая за тем, что происходит на экране телевизора. Брайан размышляет, как лучше начать разговор с сыном. У Кинни появилась острая необходимость объясниться с ребенком, что немало удивляло его самого, поэтому и слова находились с трудом. Ситуацию Гас спас сам, он начал бездумно щелкать каналы и, наконец остановившись на программе вечерних новостей, скучающим тоном произнес, откладывая пульт в сторону: — Папа, ты правда не злишься, что я сегодня сорвался и повысил на тебя голос? Мальчик поднимает глаза на отца, глядя из-под челки. Но Брайан замечает, что сын умело притворяется виноватым: глаза хитрые, скрывают совершенно другое. — Все в порядке, что я об этом думаю, ты уже услышал, поэтому закроем тему. Мне кажется, ты хочешь поговорить о чем-то другом? — Брайан поднимается, чтобы добавить выпивку, сын не сводит с него взгляда и становится очень серьёзным. — Мама просила тебе не говорить этого... — Кто бы сомневался. Скрывать от меня что-то и думать, что я все равно не узнаю — это профессиональная черта всех членов нашей семейки, — Кинни усмехается и снова садится рядом с Гасом, пристально глядя на сына. — Ну, если Линдси так хотела, чтобы я об этом не знал, может, и не стоит мне рассказывать? Лукавый взгляд ребенка заставляет Брайана улыбнуться, Гас понимает, что отец блефует. Мальчик качает головой и усаживается удобнее. — Нет, об этом ты должен знать непременно. Потому что очень несправедливо, что все в курсе, кроме тебя. В общем... — ребёнок трет кончик носа пальцем, отводя взгляд, Брайан приподнимает брови, ожидая продолжения, — дядя Майкл не хотел, чтобы ты знал и скрыл от тебя, но сегодня к нам приходил Джастин, когда ты был наверху. Он, кажется, его выпроводил, потому что вернулся один и очень злой. Брайан прикрывает глаза и ставит бокал на кофейный столик. Закуривает не глядя, стараясь не сорваться и не разнести что-нибудь. Прикусывает сигарету, жмуря глаза. Буря так неожиданно возникшая внутри разрастается в огромный шар бешенства, клокочет в горле нецензурной бранью в адрес «лучшего друга», который снова проявил свою прекрасную черту — гиперопека нервной системы Брайана Кинни. «Потому что Майкл до сих пор думает, что я не способен справиться с тем, что потерял Тейлора. Ебал я такую заботу! Его вечная причина „из лучших побуждений“ доходит до крайности, как будто я не смог бы пережить присутствие блондина за столом. Как будто мне до сих пор его не хватает...». — Папа, — Гас легко касается пальцами сжатой в кулак руки отца. Что-то словно выдергивает Брайана из мыслей, заставляя резко открыть глаза и встать с дивана. Он подходит к окну и, глядя в глубокое, почти черное небо над городом, пытается унять разрывающие изнутри эмоции.

***

POV Гас Давайте говорить начистоту — я никогда не старался понять выбор партнеров своих близких. То есть толерантность, либеральность мне прививали с детства и я относился одинаково к людям всех национальностей, ориентации и веры. Только никогда не задавал себе вопрос: хватает ли мне того, что моя семья убеждена в необходимости быть терпимым, для того чтобы я сам был таким? Глядя на своего отца, я понимал, что его убеждения далеки от того, что пропагандировала, например, бабушка Деб. И это всегда вызывало некоторый внутренний диссонанс и сомнения относительно необходимости любить всех и вся. Заслужили ли этого люди? Уважать всех без разбору... Это было почти установкой, но всегда обрывалось на моментах, когда кто-то шел против своеобразной религии, существующей внутри нашей семьи. Я никогда не думал, что отец лицемерит или пытается бунтовать против этих семейных установок. Он мог быть только таким, отрицал факт наличия пацифизма как идеологии. Считал, что мир построен на противостоянии и сексе как разновидности борьбы за первенство. — Кто первым подаст знак, что заинтересован, кто кого заставит опуститься на колени, кто подставит свою задницу, кто первым кончит, кто первым попросит о втором разе, — рассуждал отец. Сначала я не понимал, о чем он говорит, а потом начал соглашаться. Осознание реальных аргументов в пользу собственной философии Брайана Кинни дошло до меня слишком поздно. Он ставил секс во главу своих убеждений, и это казалось мне странным, но со временем, переосмысливая все нравоучения и слова отца, я понял, что он говорил не столько о процессе, сколько о том, что вся жизнь, даже вне занятий любовью, упирается в эти догмы «кто первый». В возрасте, когда все дети бунтуют против родителей, стараются оторваться от их влияния, строить свою жизнь, вляпываться в дерьмо и всячески противостоять попыткам старших облегчить участь судьбоносных оплеух, я был совершенно другим. Этот период, наверное, моего самого сильного подражания отцу и привязанности к нему. Но, создавая себе кумира в лице Брайана Кинни, я почему-то не понимал, что никто не может быть абсолютно совершенен. Что у каждого есть тот самый скелет в шкафу из тайн, затёртых воспоминаний, заезженных болезненных тем. Столкновение с этими пробелами всегда выливалось для меня в разрыв устоявшегося мнения. Я очень долго складывал воедино все кусочки пазла личности отца, но так и не смог до конца понять, как он сочетал в себе столько граней. Жестокость и добродетель, строгость и нежность, неумолимость и мягкость, властность и податливость. Человек-загадка, одним словом. Очередное такое столкновение с противоречивой натурой папы Брая произошло как раз таки тогда, когда случился самый тяжелый период болезни дяди Бена. 12 лет Семья Кинни-Новотны-Брукнер-Питерсон-Маркус-Хорват в особенно напряженные моменты превращалась в единый организм, существующий в постоянном взаимодействии. Мы переставали ссориться, пререкаться, подшучивать друг над другом. Встречи были редкими, говорили в основном по делу и очень коротко, но содержательно. Даже неистовый темперамент бабушки как-то притуплялся, она не выдавала эмоциональные тирады, не хлопала дядю и внуков по голове и щекам, чаще сама требовала максимально информативных и односложных ответов. Мы подчинялись, причем не столько влиянию друг друга, сколько сложившейся ситуации. Ничто так не пугает, как неизвестность. А мы на самом деле не знали, что будет дальше, никто не осмеливался даже предположить, потому что врачи боялись давать прогнозы, а надеяться на чудо... Наверное, силы верить в это оставались только у бабушки. Невероятным образом эта сильная, смелая, хотя и изрядно постаревшая женщина каждую нашу встречу обнимала меня и, кивая сама себе, пыталась убедить, что дядя Бен обязательно выкарабкается, он снова будет сидеть с нами за столом, смеяться и помогать Хантеру с поступлением в университет, даже увидит малышей, которые, конечно же, будут у его сына. «Милый мой Гас, пусть Вик, наблюдая за нами сверху, сохранит и убережет нас от тяжелых испытаний». Семья молчала. А что ответить человеку, который настолько уверен в своих убеждениях? Ей было всё равно на диагнозы, она плевала в лица врачей, когда они предупреждали, что он уже неделю в коме и вряд ли выйдет из нее. Бабушка Дебби говорила, что он — очень стойкий парень, он обязательно будет жить ради своей семьи. А самое главное — меня невероятно поражал отец. Он словно на несколько месяцев стал ещё хуже. Усугубились все его самые худшие черты. Отдалился от всех, даже перестал общаться с мамой Линдс, говорил, что с головой ушел в работу, продвигает компанию на новый уровень, а когда мы приезжали в Киннетик — закрывался в кабинете (Синтия пожимала плечами и говорила, что босс дал распоряжение никого не пускать к нему, так как очень занят). Знаете, когда я перестал ему верить? В тот день, когда дядя Бен перестал дышать сам. Кажется, тогда всех перемкнуло, как будто спала дремотная пелена, вдруг все завертелось, засуетилось. Вот мама приезжает за мной в школу и, не объясняя ничего, забирает прямо с урока. Мы едем в машине, забираем маму Мел, мчимся в больницу. Там, как заведенные, из стороны в сторону, мечутся бабушка, дядя Майкл, Хантер, дедушка Карл, Эмметт, Тед. Целый коридор перепуганных, взволнованных, заплаканных лиц, которые бросаются в объятия друг друга, задыхаются слезами, но повторяют, глядя в раскрасневшиеся лица друг друга, что всё должно закончиться хорошо. И только одного человека там не было. Я думаю, дорогие читатели, вы уже догадались кого. Моего несравненного, но даже в этой ситуации играющего роль равнодушного ублюдка отца. Тогда я сильно переживал, как отец может оставаться в стороне от всего этого и почти слезно начал умолять маму отвезти меня к нему, я хотел увидеть его, на душе скребли кошки. Мама отнекивалась, говорила, что мы должны быть все вместе, только дядя Майкл поддержал меня и сказал, что детям совершенно не обязательно быть здесь сейчас и, если Дженни была под присмотром невесты Хантера, то меня можно отвезти к Брайану. Мы поехали к отцу. Мама так спешила вернуться назад в больницу, чтобы поддержать Майкла, что только запустила меня внутрь дома, а поднимался в лофт я уже сам. Еще на лестнице я почувствовал, что что-то не так. Мальчишеское сердце почти выпрыгивало из груди. Я не мог поверить, что отец оставит своего лучшего друга наедине с надвигающимся горем, ведь даже будучи двенадцатилетним ребенком, я понимал, что скоро случится страшное. Отец, видимо, тоже понимал, но тогда я думал только о том, почему он не приехал поддержать Майкла, бабушку... Робко постучавшись в металлическую дверь и ничего не услышав, я привстал на цыпочки — сигнализация отключена, отец дома. Я начал лупить по двери сильнее, почти до боли в костяшках пальцев. Потом ещё сильнее и громко позвал отца. В ответ — тишина. Я ещё несколько минут тарабанил в тяжелую дверь и выкрикивал просьбы впустить меня. Мне было невероятно страшно, и убийственное чувство какой-то надвигающейся опасности накрывало с головой. Я готов был заплакать, от бессилия привалился к двери плечом и почувствовал, что она поддалась этому движению. Приложив всю силу, я толкнул дверь и, она открылась. Это настораживало еще сильнее: неужели невероятно зацикленный на безопасности и порядке отец забыл закрыть дверь? Уму непостижимо. Как и то, что ожидало меня внутри лофта. Разорванная бумага, почти ровным слоем застилавшая зону кухни и столовой, разбросанная одежда, бутылки, обломки мебели, клочки ткани, измазанные в чем-то весьма неприятного цвета. — Отец! — позвал я, переступая куски дерева и металла, которые возможно когда-то были стулом. — Папа, ты где? — обойдя вокруг колонны кучу стекла, я поморщился от запаха алкоголя и гари, медленно прошел в сторону спальни, где от неожиданности зажал себе рот, сдерживая немой крик.

***

— Что за херня? Я не собираюсь помогать ему. Это очередная попытка подобраться ко мне, найти способ снова начать общаться и втянуть меня в их круговорот хуево импровизируемых семейных отношений, — Гас разорвал записку на мелкие кусочки и бросил в мусорное ведро, повертев в руке ключик, забросил его в шкафчик стола и резко захлопнул его. Патрик молча наблюдал за метаниями друга, который из мирного и дружелюбного задрота в моменты гнева превращался в стихийное бедствие, которое небольшими порциями обрушивалось на рыжую голову несчастного парня, попавшего в эпицентр. — Кинни, успокойся, вдруг что-то срочное, не зря же там в записке был ещё и адрес. Я погуглил — это банк, значит ключ — от банковской ячейки, — Уэсли говорит умиротворяющим тоном и быстро осмысливает, как ему успокоить взбесившегося друга. — Да пусть хоть истребитель за мной пошлет, я не хочу получать его подачки. Банковская ячейка? И что там? Слиток золота, бриллиант в 20 карат, миллион долларов? Нахуй не нужны мне его широкие жесты отцовской любви, не верю. Он уже продемонстрировал весь спектр своих чувств по отношению ко мне! — Гас швыряет ни в чем не виноватую подушку в стену и устало падает на кровать, закрывая лицо руками. Парень тяжело дышит и всеми силами старается усмирить внутренний гнев. Выходит плохо, поэтому стена рядом с ним получает неслабый удар кулаком. Боль отрезвила бушующую злость внутри Гаса. Он вздохнул и потер ушибленные пальцы, оглянул комнату и столкнулся с насмешливым взглядом друга. Тот явно все понимал, но ждал пока Кинни озвучит все сам. — И я просил не называть меня по фамилии...Господи, когда уже разрешат изменить её? — фыркнул парень, задавая риторический вопрос скорее самому себе, отвёл взгляд от друга. Тот поднял упавший стул и сел на него. Издевательские искорки в его глазах не исчезали. — Гас, ты же понимаешь, что не стал бы так злиться, если бы тебе было наплевать? Значит, тебя задевает до сих пор то, что отец пытается наладить с тобой общение. — Не ебет меня, чего он там пытается сделать. Я не хочу его слышать, видеть и знать. И я злюсь, потому что он настырный, упрямый и... — Совсем как ты, друг мой. Можешь вывернуться наизнанку, но тебя бесит именно то, что он такой же. Ты упрямо пытаешься отгородиться от него и послать нахуй всю семью, а он точно также ищет способ понять тебя и снова стать для тебя отцом, — Патрик пожимает плечами и достает из кармана телефон, улыбается какому-то сообщению, быстро отвечает и исподлобья смотрит на друга, ожидая реакции. Но Гас молчит. Ему нечего сказать. Уэсли прав, только как это признать? Выставляя вон из своей жизни отца, он не подумал, что не сможет сбежать от него на другую планету. И как бы там ни было, своим побегом, а иначе это не назовешь, он оскорбил Брайана и сильно задел мам. Джи-Эр тоже скучает по нему, но ей скорее всего объяснили, куда уехал старший брат. Вот только поймет ли сестренка, почему брат не пишет ей, не звонит и избегает возвращаться на каникулах домой? Гас надеялся, что она разобралась с этим и не держит зла. — Когда это ты заделался хуевым психологом, Уэсли? Твои умозаключения еще унылее, чем твой список сексуальных связей, — Кинни морщит нос и получает за это скомканной бумажкой в висок. — Не вымещай свое дерьмо на других, озлобленный ты пизденыш, — Патрик показывает другу средний палец и ретируется на свою кровать, пока в его голову не прилетела подушка или что-то потяжелее. — Слушай, я тут подумал, а ты не хочешь съездить вместо меня в этот банк и посмотреть, что лежит в ячейке? — Гас встрепенулся и уставился на Уэсли. — То есть тебе любопытно, что хочет отец, но ты не собираешься показывать ему этого, поэтому посылаешь меня, своего единственного преданного друга выполнять за тебя дерьмовую работу? Мне кажется, что меня никто не допустит туда, скорее всего вся эта хуйня именная, или строго по документам допуск дается... — Ничего подобного, у тебя есть ключ, ты знаешь номер ячейки и код. Вдруг я заболел или до охуения занят учебой, поэтому просто посылаю своего лучшего друга? — Гас льстиво улыбается и снова ложится на постель, подпирая голову рукой, Уэсли смотрит на него с недоверием, но соглашается. — Ты будешь мне должен, по крайней мере, ещё ящик виски! — Патрик заливается смехом и всё-таки получает подушкой по голове.