Никогда не смотри назад

— Ты не думаешь, что это слишком? То есть, столько лет прошло, вдруг он просто бросит тебе в лицо этот «подарок» и пошлет нахуй? — темноволосый обнажённый мужчина лежит поперек кровати на животе, скрестив ноги, и курит, выпуская дым кольцами в сторону распахнутого окна. Джастин натягивает простыню повыше на грудь и поджимает под себя ноги, придерживая альбом для рисования. Ему ужасно хочется, чтобы Флойд ушел как можно скорее, но он продолжает вести эти беседы, которые всегда происходят между ними после секса. Секса весьма посредственного, но это одно из немногих, что Джастин может себе позволить в качестве близости с другими людьми. Постоянных любовников у него двое: Флойд и Эйден. Второй уже не появляется несколько недель, но это даже к лучшему: он слишком настойчиво требовал чего-то большего. — Я думаю, что ты лезешь не в свое дело, — бурчит Тейлор, откладывает бумагу и сжимает кончик карандаша зубами. Новый эскиз никуда не годится, художник понимает это, но надеется на прилив посторгазменного вдохновения. Иначе придется снова будоражить воображение наркотиками. Флойд хитро прищуривается и делает вид, будто хочет запустить в Джастина невидимой соринкой, блондин отмахивается от него, но выдавливает из себя улыбку. «Бывают ли парни глупее, чем ты? И почему меня тянет на таких людей? Где логика в том, что я хочу трахать пустоголовых кукол?» Брюнет поднимается с кровати, потягивается, обнажая крепко сложенное тело. Мускулы на загорелой спине выделяются красивыми очертаниями. Мужчина отставляет ягодицы, с соблазнительной улыбкой смотрит на любовника. А Джастину становится так мерзко и одиноко, что хочется выть или лезть на стену. Или сломать пару стульев, но он сглатывает и решает быть сегодня менее деструктивным. Лишь отбрасывает карандаш на подушку и выбирается из постели, натягивая домашние штаны. Сдерживая подступившую тошноту, идет на кухню, чтобы выпить очередную порцию таблеток. С рисованием всё равно не ладится, можно опустошить свои мысли седативными. Вода приятно холодит горло, заставляя комок тошноты исчезнуть. Тейлор жмурится и почти забывает о брюнете в его спальне, но тот напоминает о себе, подступая сзади и обнимая Джастина за талию. Блондин дергается и чуть не роняет стакан. Гнев накрывает волной, заставляя терять контроль над рукой, которая выдает Джастина. Флойд резко отступает на шаг и испуганно мямлит: — Я... Я не хотел напугать тебя. — Какого черта ты лезешь ко мне? Я говорил тебе: не подкрадывайся, не трогай меня, когда я этого не хочу, — Тейлор с громким стуком ставит стакан на стол и скрещивает руки на груди. — Блядь, Джас, я просто подумал, что мог бы... Немного нежности не повредит, ты ведь такой беззащитный, уязвимый, я хотел показать тебе, что ты мне небезразличен, — Флойд выглядит комично, голый и оправдывающийся. Он даже не пытается прикрыть член, мужчина ежится и прячет голову в плечи, отрывисто бормоча что-то своим виноватым и жеманным тоном, вызывая у Тейлора желание хорошенько врезать ему. Блондин качает головой и устало трёт раскрытой ладонью глаза, заставляя себя успокоиться. — Ты просто невозможен, Флойд. Я не просил твоей защиты, и я нихуя не уязвимый. Я блядь просто сплю с тобой каждый четверг и, если тебе охуенно везёт, ещё и в субботу, когда я пьян в хлам. Это не значит, что мне нужна твоя ебаная забота и сеансы психотерапии. Ты понял? Мужчина кивает в ответ, обиженно глядя исподлобья. Джастину все равно, он разминает сжавшиеся в нервной судороге пальцы и возвращается в спальню, чтобы застелить кровать. Брюнет заходит следом, молча одевается, иногда искоса поглядывая на любовника. Тейлор ворочает в голове мысль, очень ненужную сейчас, которая все-таки вырывается у него неловкой чередой слов. Он отворачивается, делая вид что взбивает подушку и тихо произносит: — Просто я хочу, чтобы Майкл вспомнил, что я не такое дерьмо, каким он меня считает теперь, поэтому мне нужна эта рукопись Бена. И произнесено это едва слышно, почти на уровне шепота, но Флойд улавливает эту фразу. Он не отвечает, глотает напрашивающийся злобный ответ. Ничего не сказав, брюнет плотнее заворачивается в шарф и выходит из квартиры Джастина, захлопывая за собой дверь. Только опускаясь в лифте, он поднимает глаза от пола и прикусывает губу, хриплым голосом произносит в пустоту: — Ты не замечаешь, каким дерьмом уже стал, Джастин.

***

POV Гас Я часто задумываюсь, что для меня значат отношения с мамами. Эта мифическая, неразрывная связь ребенка с человеком, который подарил ему жизнь. Незримая нитка, призрачная пуповина, тонкая связующая лента невидимых сосудов и капилляров между сердцем матери и ребенка. Я ощущал острую привязанность к отцу, это бесспорно. Я был неотделим от него, от его мнения, от его взглядов, от его отношения ко мне, но это было что-то искусственно появившееся, следствие его авторитета. Я не старался специально придумывать себе поводы относиться к нему с благоговением, он вызывал почтение только своим видом. Тут или ненавидишь и боишься, или любишь и уважаешь. Я относился ко второй группе. Ему я тоже в конце концов был обязан жизнью и тем, что у меня всегда было то, что я хотел. Смешно даже, но шутки отца про нашу денежную зависимость имели немалую толику правды всё-таки... Мама Мел всегда бесилась из-за этого, потому что она хотела сама обеспечивать своих детей всем необходимым. Вообще, она всегда очень злилась, когда что-то в жизни складывалось так, чтобы нужно было быть благодарными папе Брайану. В детстве я не понимал, откуда столько соперничества у моих родителей, откуда эти вечные ссоры между ними. Ответы появились сами собой, когда я повзрослел. Мама Мел и папа Брайан брали на себя одинаковые роли, то есть я не хочу сказать, что в нашей жизни существовал этот дурацкий стереотип о лесбиянках, когда одна из них в роли жены, а другая — муж. Нет, просто подходы в воспитании и требования к тому, каким я должен быть у них, были похожие. Хотя здесь тоже всегда было противостояние методов и формулировок. Наша шумная семья — это скопище противоречий, где каждый тянул педагогическое одеяло на себя. Я в чем-то завидую Джи-Эр, потому что пока все стремились вырастить из меня Идеального Человека, сестрёнку обошла воспитательная палка нашей семьи. Ей просто позволяли делать всё, что хотелось, то есть в глобальном смысле, абсолютно всё. Подозреваю, что здесь замешено то, что её отцом был дядя Майкл, а не мистер Брайан Кинни. Ожидания не те, требования, запросы соответствующие. То есть, конечно, отец никогда не выставлял список требований, не было разговоров а-ля: «Малыш Гас, ты должен быть таким, таким, а еще обязательно не забудь стать вот таким». Я как-то сам ментально догадывался, чего от меня ждет отец. И что самое странное, я никогда не задумывался о желаниях моих мам. Про маму Линдси даже говорить не стоит: для неё я всегда был лучшим ребенком. Но мама Мел... Человек, силу и волю которого я ощущал всегда, но это было не так значительно для меня, не такое обязывающее, что ли. Она оставалась мягкой, даже в том, как проявляла желание быть правильной матерью для нас с сестрой. Правильное... Что в такой семье может вообще называться правильным? Был ли я правильным человеком, прожив жизнь среди геев и лесбиянок. Воспитанный в атмосфере полнейшего либерализма позволю себе такое сравнение, я слабо ощущал груз и значение слова «нельзя». Причём, это было почти единственным постулатом воспитания, несмотря на неодобрение общества, что детям нужно прививать понятия о запретах. Я как-то сам чудесным образом невзирая на порицания педагогов и психологов, улавливал те вещи, которые являлись неправильными. Самым главным жизненным кредо у нас всегда была толерантность, любовь и прощение всех людей. Звучит дико? Согласен, но я впитал это с материнским молоком. В противовес шло презрительное отношение к миру со стороны отца, который вроде бы и не ненавидел окружающих, но вместе с тем относился к человечеству с крайним равнодушием. С другой стороны всегда была мама Мел, которая мало того что не одобряла такой образ жизни, так ещё и прививала желание бороться за собственную независимость, признание обществом, индивидуальность личности и прочие вещи, которые отец, кривляясь, называл «утопическими». Противоречиво? Тоже согласен, но уж такая у меня семья. Поэтому понятие о добре, зле, правильности и неправильности, идеалах и том, что нужно искоренять, складывались у нас с сестрой как-то сами. Разумеется, у меня они подогревались этими молчаливыми ожиданиями и фразами: «ты же мужчина», «ты должен быть сильным», «ты обязан найти себя в жизни». Но вот как это выражается в качественной характеристике, нам никогда не указывали. И за это я, да и Дженни Ребекка, я думаю, благодарны нашей семье. Нам не нужно было стараться заслужить любовь матерей, бабушки, дяди Майкла и Бена, они нас любили безусловно. Нам позволяли выходить за рамки, сформированные обществом. Мы и развивались сверх того на полной скорости, какими должны быть дети в обычной семье. Но я ведь зачем-то пропустил в этом списке отца. Этот человек не демонстрировал фактическую любовь к сыну, к семье. Он говорил это поступками и я всегда, когда учился читать, писать, считать до ста, рассказывал стихи и писал сочинения, замечал на себе его оценивающий взгляд. «Главное не то, кто ты есть, а что ты можешь для этого мира сделать. Если ты добиваешься успеха, Гас, ты затыкаешь за пояс всех моралистов и тех, кто говорит тебе, каким ты должен быть. Какая разница добрый ты или злой? Ты можешь позволить себе то, что не могут те, у кого есть святость духа, но нет твоих преимуществ». Философия Брайана Кинни грубая, жесткая, самоуверенная, но я знал и до сих пор помню эти слова наизусть. Его короткие, но емкие лекции о том, каким он хочет видеть меня. Отец никогда не давал мне оценку вслух, но я читал его мнение о себе по глазам, по его легкому кивку и приподнятым уголкам губ, когда я рассказывал об успехах в школе. Но вернемся к жизнеописанию маленького Гаса Кинни, который только постигал значения слов, которые от него добродушно утаивали. Слишком много оказалось закрытым от меня, я жил действительно в утопии, опекаемый и оберегаемый. Мы столкнулись с неизбежной смертью, то, о чём вообще не принято было говорить за семейным столом Кинни-Новотны-Брукнер-Питерсон-Маркус-Хорват. Я спотыкался о тот факт, что мой отец, человек которого в моих глазах невозможно было согнуть, практически сломался под грузом страха собственной кончины. Я потерял свой некий маяк уверенности, который всегда давал мне надежду. Отец ведь всегда справляется, стойко идет вперед, значит, и я должен подобрать сопли и неколебимо следовать за ним. Он ведь верит в меня, я равный ему, я не должен отставать. Но что-то тогда сломалось...

***

Гас нервно крутит телефон в руке, сжимая и разжимая пальцы, позволяя трубке перекатываться из одной ладони в другую. Он неуверенно набирает первые цифры номера отца, но тут же стирает. Патрик заблаговременно ушел из комнаты, оставив Кинни с нелегким решением звонить Брайану или нет. Напоследок он только ещё раз посоветовал ему не быть ребенком и «маленьким сцыклом». Наконец, Гас решается и набирает номер. «Как будто первый раз пытаюсь пригласить девчонку на свидание, а на самом деле звоню человеку, цифры номера которого набирал сотни раз». Парень усмехается, но вдруг вздрагивает от неожиданности. В трубке слышится хриплое раздраженное приветствие: — Кинни, слушаю. Отец находится в шумном месте, и он зол. Первый порыв — повесить трубку, но Гас мысленно ругает себя, называя полнейшим идиотом и неуверенно отвечает: — Отец, это Гас, привет. И замирает, задерживая дыхание. Что ответит папа? Скажет, что занят и перезвонит, или отправит его к чертям, оскорбит, а может вообще расстроится из-за его звонка? Происходит неожиданное. — Здравствуй сын, я рад тебя слышать, — голос Брайана в телефоне теплеет на сотню градусов, шум куда-то перемещается. «Наверное отец решил выйти», — думает Гас. — Я, в общем, это... Получил твои документы. — Замечательно, у тебя есть какие-то вопросы? Я все перепроверил, ошибок быть не должно. И если ты даже сменишь фамилию, тебе не нужно заниматься изменением этих документов, мои юристы получили распоряжение внести корректировки и в скорейшем времени переслать тебе другие экземпляры, не беспокойся. Получишь их таким же образом, если что. Надеюсь, ключ от ячейки ты сохранил. Брайан говорит спешно, как будто долго репетировал эти слова. Или он специально так спешит, чтобы не сказать чего-то по-настоящему важного? — Нет, мне всё понятно, кроме одного. Зачем ты это сделал? — Гас кусает ноготь на большом пальце, как будто возвращаясь в детство, когда от слов отца зависело слишком многое в его жизни. Как поведет себя этот человек? Что он скажет, да и каким тоном? — Я думал, что ты понимаешь. Киннетик — это дело моей жизни, оно должно принадлежать человеку, который является в той или иной степени частью меня. Как бы ты не хотел отделаться от наших гребаных семейных уз, я все ещё остаюсь твоим отцом, а ты — моим сыном. Ты можешь не заниматься делами агенства, можешь продать его, всё в твоих руках, Гас. Я не пытаюсь купить тебя, как ты, видимо, подумал. Это никакой не широкий жест богатенького папочки, не попытка подлизаться. Кому, как не тебе, мне оставить всё то, чего я добивался многие годы? Уверен, что ты распорядишься этим, как посчитаешь нужным. Гас не может ничего ответить. То есть совсем, у него по-дурацки пропадает голос. Отец просто обо всем знал, он знал, что сын ненавидит его, презирает, выгоняет из своей жизни, шлет нахуй все те годы привязанности, но он безоглядно оставляет ему всё, даже если он просто спустит все эти деньги в сортир, продаст и раздарит деньги бомжам или завещает многомиллионные счета фондам по поддержанию жизни вымирающего вида суслика в Техасе. Парень откашливается, чтобы вернуть себе способность говорить, но с силой выдавливает из себя только одно слово: — Спасибо. Брайан смеется, как-то легко и совершенно беззаботно, но очень тихо. И отвечает совершенно несвойственным ему, ласковым голосом: — О, не за что, сынок. Я долго шел к этому решению и мне помогли его принять. С возрастом приходит осознание того, что по-настоящему важно. Безусловно, я не стал бы тем, кем являюсь без успеха, без денег, без какой-то профессиональной хватки, без своего характера... Но к сожалению, даже Брайану Кинни нужно это признать: я никто без своих самых близких людей. И... — он запинается, словно ему тяжело продолжать, но Гас слышит глубокий вдох отца и еле слышный конец фразы, — ...без людей, которых я люблю, малыш.