Никогда не смотри назад

Слишком душно. Противный липкий пот катится градом по лицу, запутанные белесые волосы неприятно щекочут шею, заставляя Джастина дергать головой, пытаясь избавиться от этого ощущения. Но он продолжает двигаться, внутри Эйдана обжигающе жарко, член постоянно выскальзывает из задницы парня, распластавшегося под блондином. Тейлор до предела возбужден и крайне зол: всё идет не по плану, ярость захлестывает, смешиваясь со звериным желанием обладать. Животная страсть затуманивает рассудок, заставляя вдалбливаться в мужчину под ним, выбивая из того хриплые стоны. Кажется, у Эйдана сейчас даже не стоит, но он терпит, крепко зажмуривает глаза, похабно стонет. Слишком наигранно, мелкий актеришка из бульварного театра Бруклина думает, что он все ещё на сцене и должен отыграть роль пылкого любовника. Он думает, что Джастин захочет оставить его сегодня ночью? Блондину наплевать, что чувствует этот блядски неестественный, похожий на дешевую куклу из секс-шопа симулянт. Последние движения, от предстоящего оргазма закладывает уши и из уголков глаз выступают слёзы. Тейлор высовывает член из задницы Эйдана и заставляет себя кончить на выгнувшуюся спину парня, помогая себе влажной ладонью. Дрожь в коленях не позволяет удерживать равновесие, Джастин падает на постель, откидывая прилипшую к ноге простыню, которая почти насквозь промокла от спермы и пота. Сексуальный марафон длиной в пару часов изматывает, но не удовлетворяет. Мгновенно становится теплее, но от оргазмов ли? Рука тянется к полупустой бутылке бурбона, где-то рядом хрустит упаковка таблеток, один пузырек катится к краю кофейного столика и падает на пол. — Сука, — шипит Тейлор, поворачивая голову в сторону, с усилием открывая слипающиеся глаза. Эйдан уже принял позу, которая, по его мнению, должна быть соблазнительной. Джастину хочется сейчас же вышвырнуть парня вон из квартиры, но сил хватает только на то, чтобы бросить любовнику его бельё и всё-таки дотянуться до алкоголя. Две таблетки транквилизаторов, несколько глотков из бутылки. Джастин укладывает голову на влажную подушку и тут же с отвращением отбрасывает её от себя. Хочется скорее смыть с себя эту духоту и горящие следы приторной страсти Эйдана. Блондин вытягивает руки перед собой и рассматривает их: на коже ярко-красные, щиплющие царапины и алеющие синяки — следы сильных пальцев любовника. Тейлор старательно растирает ладонью саднящие штрихи, будто пытается сорвать с себя кожу. Губы Эйдана ласково касаются плеча, Джастин отдергивается от него и недоуменно смотрит в глаза парня, так и замирая с вытянутыми вверх ладонями и растопыренными пальцами. — Детка... Ты был сегодня слишком груб, ты знаешь? — мужчина хлопает длинными ресницами и проводит прохладными пальцами по ключицам Джастина, улыбаясь этой своей улыбкой шлюхи, набивающей себе цену. Тейлора воротит, он морщится и закрывает лицо руками, только бы не смотреть в лицо любовнику. Тошнит от происходящего, тянет блевать от голоса Эйдана, а сильнее выворачивает от самого себя. — Мне поебать, ты в курсе, я не обещал тебе ночь нежностей и ласки, я вообще тебе нихуя не обещал, ты знаешь? — Джастин передразнивает парня, делая голос выше на несколько тонов. — Ой, да, равнодушный и замкнутый, великолепный и невероятно талантливый Джастин Тейлор. С непоколебимой репутацией лучшего ебаря закрытого общества эгоистичных придурков, — Эйдан парирует, чем невероятно бесит Джастина, но транквилизаторы действуют, поэтому блондин отвечает только тихим фырканьем, пытаясь лечь удобнее, чтобы нога не съезжала с кровати, а постельное белье касалось как можно меньше поверхности кожи. Эйдан встаёт и неспешно одевается, продолжая что-то там щебетать про то, как он героически терпит все выходки сумасшедшего художника, только потому, что так любит его и считает безумно талантливым, что готов быть рядом всегда. — Дверь за собой закрыть не забудь, — бормочет Джастин, заворачиваясь в теплое одеяло, забывая про желание сходить в душ. Сон под действием препаратов тянет его в тишину и вакуум, но за секунду до того, как провалиться во мрак, он слышит тихий шепот над ухом. — Запомни, малыш, никто не будет так долго ошиваться вокруг тебя без любви, переступая через свою гордость и желания, выносить твой скотский характер. Я люблю тебя, — невесомый поцелуй в ухо, Тейлор отмахивается от него, как от назойливой мухи и накрывается с головой.

***

POV Гас У каждого здравомыслящего человека существует собственное отношение к прошлому. Для кого-то оно — крест, увесистый и давящий на спину груз, вдавливающийся в оголённые участки души огромными занозами, оставляющими после себя кровоточащие раны. Для кого-то прошлое — это лёгкое и невесомое дуновение ветерка, таким людям нечего помнить, они живут беззаботно и не сердито, не держат обиды. Я же был человеком между двумя этими крайностями. Для меня прошлое стало опытом, не воспоминаниями о бесцельно проведенных минутах, а чем-то сродни записной книжке, в которую были внесены все мои ошибки, мои проступки, пропущенные ступеньки судьбы, о которые я запинался, а после — бился носом о каменные ступеньки реальности. Сейчас я смело могу позволить себе пролистнуть в памяти самые жуткие страницы этой летописи. Мои воспоминания порой наполнены обидой, горечью, неправильно принятыми решениями, ошибочными суждениями, несказанными словами и пропущенными немыми упреками в глазах близких. Но я не боюсь этого, не страшусь смотреть в глаза самому себе в отражении зеркал, когда я знаю, что совершал в своей жизни непростительные ошибки. Привычно уже проводить параллель с моей семьей. Ребенок рождается и растет в определенной атмосфере, ему прививаются повадки, привычки, взгляды и отношение к жизни, которое царит в семье. Мамы дорожили своим прошлым, всегда ценили его как опыт данный им для того, чтобы не совершать каких-то ошибок в будущем. Утопия? Согласен, глядя на взаимоотношение самых близких своих людей, я понимал, что они неутомимо наступают на грабли. Постоянно, почти с мазохистским желанием скачут на них, даже не задумываясь о том, чтобы заглянуть в прошлое. Ссоры, противоречия взглядов, различие нравов... Но, как водится, противоположности всегда притягивались, поэтому, сколько бы не было у мам разногласий и перемирий, я никогда не думал, что мы с Джи-Эр снова останемся между двух баррикад. Далеким по духу человеком была и бабушка Дебби. Она всегда жила настоящим, секундой, Carpe Diem. С другой стороны, человека настолько в душе повязанного прошлым я никогда не встречал. Её желание сохранить мельчайшие частички прожитых событий, встреч, напоминаний о людях и днях, их жизни всегда вселяло в меня страх того, что она никогда не сможет окончательно распрощаться с этой памятью. То же желание жить именно сейчас отражалось в накоплении памятных обрывков об этом времени. И наконец, отец. Вот уж кто никогда не благодарил своё прошлое, не помнил его и жил исключительно завтрашним днем. Он планировал всё на недели, месяцы и годы, к тому же, был абсолютно уверен, что все планы осуществятся, всё получится, у него просто не могло сложиться по-другому. Эта яростная смесь непоколебимости и его образа жизни всегда работала. Несмотря на тревогу окружающих, что он себя загубит, если не остановится, отец упрямо продолжал шествовать, гордо неся знамя условно бессмертного человека. Вот так я встретился с его желанием не помнить. Просто ощутив в руках металлическую тяжесть портативного компьютера. Всё было слишком просто: я имел возможность найти подтверждение своим страхам, что он просто не хочет хранить в памяти какие-то моменты жизни, поэтому вычеркивает их; или найти достоверные доказательства того, что отцу не чужды ностальгические, грустные червоточины минувших переживаний. Дрожащими руками я открывал и закрывал папки на тихо жужжащем компьютере. Черт возьми, я волновался как дурак, потому что одновременно жаждал и совершенно не желал убеждаться в том, что Брайан Кинни — лжец и лицемер, а его с виду уверенный и непробиваемый панцирь твердости характера — не более чем фикция, придуманная для того, чтобы никто не ковырялся у него в душе. И знаешь, дорогой читатель, я нашел то, что искал. И не было в этом отвращения, я не потерял веру в отца, веру в его смелость. Увидев мегабайты фотографий, электронных писем и сохраненных смс переписок я возгордился отцом, меня охватило необъятное чувство радости из-за того, что Великий Кинни такой же человек, как и я, как мы все. Он тоже хотел бы не забыть, как проводил со мной каждые выходные, как мы отмечали Рождество в Канаде всей семьей, как он первый раз повез меня и Джи-Эр в Диснейленд, как дядя Майкл устроил вечеринку по случаю продажи миллионной копии комикса... Столько, казалось бы, незначительных мелочей, которые я упускал из памяти, хранилось здесь в виде фотографий, тысяч изображений, отражающих нашу жизнь, жизнь нашей семьи, в деталях. Но было здесь еще что-то. Я чувствовал, что это ещё не все. Если отец хранит эти кусочки реальности, значит, он делает это очень давно, есть что-то, что будет напоминать ему о времени, когда я был совсем маленьким. О тех днях, которые я совсем не помнил, но должен был узнать, чем жил тогда Брайан Кинни. Детское нетерпение... Валюта, которой ребенок платит за разочарование, огорчение, удивление и ложь. Что я мог получить от этого знания? Что я хотел никогда не знать об отце? Его слабости, его боль, его затянувшиеся раны, его ненависть. И когда мне на глаза попался последний архив, дата на котором пугала своей давностью, заброшенностью за ненадобностью и желанием вычеркнуть из своей головы. 2000-2005 год, мои самые первые годы жизни. Окунаясь в воспоминания я, на самом деле, даже не помню рассказов семьи об этих днях. Какие-то семейные драмы, несколько смертей, взрыв «Вавилона», разрушение и восстание из пепла свободы и равенства на Либерти авеню. Другие ассоциации с ранним детством и младенчеством затерты в моей голове. Лишь несколько штук случайных фотографий в семейном альбоме. Четкие образы появляются только после того, как мы переехали в Канаду, но что было до этого, я толком и не знал. Несколько лет после того мы не возвращались в Америку, даже на праздники и выходные. Мамы боялись, что Питтсбург погрязнет в войне между геями, религиозными фанатиками и правительством. Все в основном приезжали к нам, хотя первое время отец появлялся редко, больше звонил, присылал подарки. Потом вдруг зачастил, практически поселился у нас и, если бы не дядя Тед и мамы, разговаривающие голосом его совести, он бы, в конце концов, так и остался в Канаде, продолжая баловать меня с сестрой и действовать на нервы маме Мелани. Этот умышленно искомый кладезь прошлого стал для меня дверью куда-то вглубь души отца, порталом знаний, если хотите. Я судорожно листал и листал фотографии, ища в них хоть что-то связующее, что мог бы попытаться так хорошо спрятать папа. Я отыскал и испугался. Он спрятал одного и того же человека, он просто выбросил в эту мусорную корзину моменты, когда частью этой большой семьи был кто-то ещё. Тогда в моей голове вдруг будто бы зажглись сотни лампочек, освещающие тёмное пространство, искусно спрятанное за молчанием и предупреждающим кашлем кого-то из близких, когда речь в разговорах заходила на запретную тему. И я хотел сорваться, задать отцу сотню вопросов, но не успел. Едва я закрыл последнюю фотографию, над моим ухом раздался негромкий голос папы, заставивший тринадцатилетнего мальчика содрогнуться всем телом: — Что ты там нашел, сынок?

***

Гас быстро побросал необходимые мелочи в портфель и, придерживая его за одну лямку на плече, поспешил к дверям. На ходу успевая схватить телефон и ключи от комнаты, он запустил бумажным шариком в голову Патрика, который начал ворочаться в постели и спрятался под одеяло. — Вставай, Уэсли, опоздаешь на занятия! Если ты не хочешь завалить семестр, тебе придется показаться перед профессором хотя бы несколько раз, а не нагло дрыхнуть до полудня. — Иди в задницу, Гастиэль. Ты что ли не понимаешь, я очень устал! — стон из-под одеяла вызвал улыбку у темноволосого парня, он махнул рукой и вышел в коридор. Быстрым шагом добравшись до выхода из общежития, Гас открыл тяжелую дверь и замер. На улице неожиданно начался ливень, а это означало, что придется бежать до главного корпуса колледжа, ведь зонтик, разумеется, Кинни оставил в комнате, а возвращаться сейчас уже поздно, скоро начало занятий. Гас натянул капюшон на голову, стараясь хотя бы немного прикрыть лицо от надоедливого дождя и, морща нос от неприятных ощущений, быстрым шагом пересек небольшой парк напротив корпуса общежития. Бегом через кампус, пока не промок насквозь, но взгляд парня натыкается на сутулую фигуру, что-то собирающую с асфальта, покрытого небольшими лужицами. Раскрытая папка на мокрой земле и белые листы, сырые и смятые валяются вокруг. Кинни чертыхается, коря себя за излишнюю заботу о ближних, но спешит на помощь. В склонившейся фигуре он узнает Эву Харрис. Промокшая насквозь девушка пытается собрать свои вещи, судорожно отбрасывая падающие на лицо мокрые пряди волос, но ей постоянно мешает сумка, которая то и дело соскальзывает с её плеча. Гас начал аккуратно собирать тетради и книги, отряхивая с них воду и грязь, ничего не говоря. Через пару мгновений Эва заметила его, окинула острым взглядом, но вместо того, чтобы огрызнуться, лишь тихо поблагодарила: — Спасибо тебе, Кинни. Не знаю, кто были эти придурки, которые вырвали у меня сумку, но что поделаешь, хоть кому-то сегодня весело. Голос её звучал почти с надрывом, парень готов был поклясться, что она вот-вот заплачет. Но плачущая Харрис — это что-то из ряда вон, Гас никогда не подумал бы, что такая глупая и нелепая шутка могла её расстроить, ведь... Эва привыкла к подобному. — Они тебя расстроили? — протягивая девушке последнюю стопку испачканных бумаг, спросил Кинни, прикрывая глаза ладонью от дождя; она пожала плечами, запихивая мокрые вещи в сумку, и отвела напряженный взгляд. — Нет, конечно, вот ещё. Пускай не слишком-то обольщаются, хотя, конечно, моей работе за последний месяц пришел конец. Придется переписывать, — она грустно усмехается и, не глядя в глаза Гасу, бормочет: — Спасибо ещё раз, не думала, что ты бросишься спасать моё барахло, особенно под проливным дождем. — Ну сегодня день для небольшого подвига, я был рад помочь, — парень забывает про капюшон, который уже тоже промок насквозь. Стоять вот так, под ливнем, вместе с девушкой, над которой насмехается весь колледж? «Наверное, Патрик был прав и меня действительно тянет на идиотские вещи из-за этой странной девушки». — Мне пора, не хотелось бы после того, как я промокла, ещё и опоздать на занятия. Тебе... Тебе ведь тоже нужно в учебный корпус? Гас как будто не слышит ее слов, увлекшись тем, что рассматривает её лицо. «А ведь она не такая уж и некрасивая, как говорят парни. С чего они вообще это взяли?». — Эй, Кинни, ты слышишь меня? Мы вообще-то продолжаем мокнуть, стоя здесь как статуи, ты идешь или нет? — тычок в бок заставляет парня очнуться, он ничего не отвечает, то ли нервно, то ли от холода передергивает плечами и спешит следом за Эвой.