Движение Освобождения

Ривай стирает с глаз тональный крем, сильно надавливая, растирая веки до красноты. Вечно кажется, что лицо все еще грязное, что эта дрянь забилась под кожу и теперь ее никак не выскрести. Он смачивает очередной кусок ваты в перекиси водорода и вглядывается в синяки, мысленно приказывая им сваливать с физиономии быстрее. Раздается стук во входную дверь, и хмурая рожа в зеркале замирает. Ривай бросает взгляд на часы — половина второго ночи. Он медленно выпрямляется, выдвигает ящик прикроватной тумбочки и достает из него пистолет. Выходит в темноту. Изабель с Фарланом давно разбрелись по спальням, а значит, шуметь нельзя. Подойдя к двери, Ривай прислушивается. Спрашивает: — Кто? — Это я. Выдыхает, хмыкнув. Опустив пистолет, приоткрывает дверь и впускает посетителя внутрь. — Какого хера здесь делаешь? — шипит. — Проезжал мимо и решил заглянуть, — с улыбкой говорит Эрвин. — Мимо гей-квартала? — вопрос риторический. — Иди в комнату, туда вон. Разуйся только. И молчи, соседей разбудишь. Быстро загнав его в свою спальню, Ривай запирает дверь. Смит издает краткий смешок. — Пистолет? Как гостеприимно. — Это травмат, — почему-то говорит Ривай таким тоном, что звучит, как оправдание. Кладет оружие на место. — Никто не заявляется просто так среди ночи, на часы смотрел? — Я бы никогда не приехал без предупреждения, если бы ты сказал, что у тебя есть соседи, — спокойно замечает Эрвин. Оглядываясь, он подходит к окну. Старые половицы поскрипывают под ногами. — С какой стати мне было об этом говорить? — интересуется Ривай. С того момента, как они переспали, прошло едва ли двое суток, а Смит уже считает нормальным вламываться к нему в такое время. И как до своей должности добрался, раз такой доверчивый? Подумаешь — секс. Не повод сближаться. Эрвин оборачивается и, будто икнув, присматривается внимательнее. — Что с глазами? — спрашивает. Хмыкнув, Ривай утыкается в зеркало и упрямо продолжает избавляться от остатков грима. — Дружки твои постарались, скрутить меня хотели. Не помнишь? Сняв пиджак и повесив его на спинку стула, Эрвин присаживается на скрипучую постель, наблюдает. — Неужели не зажило еще? Это вроде было полтора месяца назад. — Вроде, — эхом отзывается Ривай. — Ты трахаться приехал? Эрвин улыбается и потирает пальцами лоб, будто его смущает прямолинейность. — Ты против? — уточняет после паузы. — Не понравилось? Я не смог расслышать из-за стонов. Ривай молча бросает на него взгляд через зеркало и продолжает отмываться. Видит краем глаза, как Смит внимательно за ним следит. — Зачем ты замазываешь синяки? — спрашивает тот тише, чем обычно. — Затем, что глаза — единственное, что видят от моего светлого образа большинство членов Движения, — честно отвечает Ривай. — И они им должны говорить о светлом будущем, а не о побоях, боли и унижении. Раздевайся. — М? — переспрашивает Смит. Заслушался, как Ривай вещает о себе, соратниках и светлом будущем. — Раздевайся, — повторяет тот. — Штаны снимай. Ты чистый? — Да, — просто отвечает Эрвин, не оставляя сомнений в том, что прекрасно знает, что и как нужно говорить. Ривай трет глаза, жмурится, моргает. Веки немного увлажняются. Потом в голову приходит важная мысль, и он спешно направляется в сторону ее овеществления, будто может забыть о том, что хотел сделать, по дороге. — Я до кухни, — сообщает. — Что-нибудь хочешь? Чай? — Нет. Только тебя, — Эрвин дурашливо улыбается, теряя последние крохи подобранности и серьезности. — Как трогательно, — это несколько смущает. — Пойду заодно проблююсь. Ривай выскальзывает в темноту, но вместо кухни идет к входной двери. Практически наощупь отыскав возле нее ботинки Эрвина, он прячет их куда-то в угол, где не увидеть и при свете. На всякий случай. Утром Риваю едва удается выставить незваного гостя — Эрвин двигается неторопливо, будто нарочно, треплет нервы и заставляет материть его сквозь зубы. Когда Ривай наконец закрывает за ним дверь и уходит к себе, беды ничто не предвещает — до всеобщего пробуждения остается минут пятнадцать. Однако Фарлан сразу же выходит, едва Ривай ныряет в комнату, заставляя его нервно выдохнуть и ощутить себя загнанным в ловушку. Сколько Чёрч уже бодрствует? Как много он слышал? Ривай не знает. Ривай долго, обстоятельно одевается, причесывается, наносит грим. К половине девятого убежище приходится покинуть: отлынивать от служебного долга он никогда бы не стал. Завидев его, Изабель немного мнется у порога, натягивая перчатки, а потом, почти прыжками преодолев разделяющее их расстояние, звонко целует Ривая в щеку. И, конечно, успевает умчаться до того, как тот начнет выговаривать за хождение по жилой зоне в уличной обуви. Впрочем, мысли Ривая сейчас слишком далеко. Бросив беглый взгляд на Фарлана, он заваривает чай, раскладывает по контейнерам холодную еду и молчит с предчувствием длинного разговора. Фарлан молчит тоже, пока Ривай не теряет бдительность и не увлекается мытьем посуды. — Выходить пора, — спокойно говорит он, встает, стряхивая крошки, и начинает собираться. Ривай смотрит с недоумением, а с рук у него капает мыльная вода. Так продолжается до самого вечера — Ривай находится в гнетущем ожидании хоть какого-нибудь намека, что Фарлан обо всем догадался, тяготится совестью за то, что ничего ему не говорил, и злится, что тот ничего не говорит теперь. Чёрч ведет себя стандартно, даже прекращает бросать свои подозрительные взгляды, ставшие в последнее время фирменными. Точно — понял все. Непонятно лишь, правильно ли, а не так, будто Ривай спит со Смитом ради финансирования и прочей помощи Движению. Ривай ловит себя на том, что нервничает. Они с Фарланом знакомы слишком давно и связаны слишком крепко, чтобы его это не трогало. Лет с пять назад, когда Ривай попал в этот район города, где прежде никогда не бывал, — ну, как попал — сбежал, зная, что там вряд ли будут искать, — он ютился на чердаке, переделанном под жилую комнату, в местном подобии общежития. Там всегда было холодно, сыро и грязно. А еще многолюдно и шумно, так что Ривай брал большую часть вещей с собой всякий раз, как выходил из дома. Обустроившись, он занялся поисками работы, чтоб поскорее выбраться из этого клоповника. Нашел быстро — Фарлан тогда еще только открыл свой магазин и искал помощников. Сошлись они тоже на удивление стремительно, слишком даже, по меркам Ривая — сработались, сдружились, связались крепко, проводя все дни, вечера, а порой и ночи друг с другом. Без пары месяцев год спустя Фарлан сделал его управляющим. А потом они подсчитали, что если слить личные и рабочий бюджет в один общий, то жить станет намного легче, и Чёрч начал искать им квартиру. Через неделю Ривай встретил Изабель. Те мгновения он помнил слишком хорошо, до тошноты: как заметил на улице встрепанную девчонку, которой на вид было не дать и пятнадцати, как она, захлебываясь и хватая его за руки, рассказала чудовищную (даже для Ривая, повидавшего к тому моменту очень многое) историю о том, что с ней произошло, как у себя дома он стирал тряпкой кровь с ее бледных исполосованных бедер. Как, когда он находился практически в отчаянии, — ни у самого Ривая, ни у Изабель не было никаких документов, а ее нужно было лечить и отправлять в школу — Фарлан пришел на помощь, предложив оформить на себя временное опекунство. Как Ривай вздрагивал от каждого шороха, пока проворачивал это дело через старые каналы, о которых наивно понадеялся забыть. Как они переехали в новую квартиру, которая стала первым общим для троих и единственным домом для двоих из них. Плеснув в кружку кипяток, Ривай поводит плечом и садится за стол. Из освещения — одна лампа возле дивана. Риваю не спится, так что, проведя пару часов в полной темноте в постели, он не нуждается в большом количестве света. Сквозь потолок слышится приглушенный шум шагов — кто-то сверху тоже не может уснуть. От чая медленно поднимается пар. Ривай трет усталые глаза и складывает руки на столе, размышляя о том, что Эрвин почему-то не сказал, когда произойдет их следующая встреча. Потом он соображает, что это неплохая мысль, которую можно пережевывать в голове вместо опостылевшей за день, но в следующий миг снова думает о Фарлане. Тем временем дверь в его комнату со скрипом приоткрывается, и Чёрч выползает, сонно щурясь от желтого света. Его взгляд блуждает по помещению, по Риваю и кружке, скользит к окну над мойкой, а потом к часам. Сообразив, что вставать еще не пора, Фарлан шумно вздыхает и уходит в сторону ванной. Ривай обхватывает кружку обеими руками, согревая пальцы, отпивает, тянет носом теплый запах ромашки. Фарлан возвращается адекватным. Проходя мимо Ривая, он чуть задерживается, но не останавливается, а потом все же замирает возле двери и смотрит на него серьезно. Ривай смотрит в ответ. — Береги себя, — говорит Фарлан. Он поднимает брови, чуть наклоняя голову, чтобы дать понять, что не шутит. Ривай молчит, благодарный за то, что не должен ничего отвечать вслух. Смутное, тяжелое, темное волнение не собирается отступать. Ривай просыпается от телефонного звонка. Недоуменно проморгавшись, он переворачивается на другой бок и хмуро интересуется: — Да? — Доброе утро, — слышится голос Эрвина. — За тобой приедут в девять. Туго сообразив, что вообще представляет из себя Смит и чего он хочет, Ривай бурчит: — Ты в курсе, что я работаю? — Я тоже работаю, — мирно отзывается Эрвин. — И время твоего приема в моем кабинете по безотлагательному делу — с девяти двадцати до девяти тридцати пяти ровно. Не опаздывай. — Какого… — Смит преспокойно бросает трубку, и Ривай несколько мгновений смотрит на экран в немом бешенстве. Впрочем, приметив, что можно успеть поспать еще, он решает подумать об этом позже. С тех пор, как Фарлан предположительно узнал, во что вляпался Ривай, стало намного сложнее объяснять, куда он намылился, да еще в рабочее время. Удается выдавить из себя лишь пару слов и несвязное мычание. Поняв все правильно (по крайней мере, надежда на это непоколебима), Чёрч кивает и наблюдает за тем, как Ривай спешно собирается и неловко передает ему сумку с вещами, которую обычно тащит до магазина сам. — Я скоро. К десяти буду. — Ага. Ривай выметается за дверь и натягивает шапку и перчатки, уже спускаясь по лестнице. В машине возле дома ждет один из тех мужиков, которых он повстречал, прежде чем впервые попасть в кабинет Эрвина. Всю дорогу они хмуро молчат. Возле уже знакомой неприметной двери усатый звонит в домофон, передает: «Груз доставлен» и впускает Ривая внутрь. Добравшись до кабинета, Ривай вваливается без стука и сообщает прямо с порога: — Груз прибыл. Охренел совсем? — Закрой дверь, — спокойно говорит Эрвин. Ривай исполняет просьбу и медленно подходит к столу, рассматривая помещение — в прошлый раз глаза так сильно болели, что сделать это было трудно. Кабинет директора Смита не похож на то, что ожидаешь увидеть в таком месте — никакой лепнины и здоровенных безвкусных картин в позолоченных рамах, никаких ковров и монументального резного дерева. Все достаточно просто и практично, как и в его квартире. — Надо чё? — интересуется Ривай, бросая верхнюю одежду в кресло. Эрвин встает, обходит стол, открывает рот, чтобы что-то сказать, но вместо этого подхватывает его под лопатки и быстро касается губами губ, прижимаясь влажно и горячо. На улице еще только рассветает, поэтому Риваю кажется, что ему простительно настолько офигеть от подобного поворота, чтобы даже не подумать отпихнуть Смита. Несколько длинных поцелуев спустя Эрвин отстраняется сам и присаживается на край стола. — Надо поговорить, — сообщает он ровным голосом. Ривай складывает руки на груди, обещая себе, что больше таких выходок не потерпит. — Мне стало известно, что недавно тайной полиции было позволено позаботиться о Движении. Новый глава долго добивался этого разрешения, и теперь он не оставит вас в покое. — Какое до нас дело тайной полиции? — Ривай опускается в кресло и закидывает ногу на ногу, потирая лоб. Его выбешивает, что власти даже не думают вступать в открытые переговоры с Движением. Ссыкуны ебучие. Что ему еще надо сделать, станцевать голым на главной площади? — Вас нужно убрать, — Эрвин пожимает плечами. — Каков его личный интерес в этом, я пока не знаю. Необходимо усилить охрану везде, причем как можно скорее. Говорят, Аккерман — страшный человек, не из обычных политических кругов, так что я посмотрю, что можно будет сделать изнутри, и… Ривай поднимает голову. — Аккерман? — Глава тайной полиции, — поясняет Эрвин. — Я думаю, что можно будет сформировать… — Какой Аккерман? — Смит осекается и внимательно смотрит на Ривая. — Как зовут? — Кенни, Кенни Аккерман, — говорит Эрвин тише и приближается, наклоняется. — Зачем тебе это знать? Ривай откидывается на спинку кресла и устремляет взгляд в потолок. В первый раз за два года, прошедшие с тех пор, как было создано Движение Освобождения, его посещает мысль, что он может крупно облажаться. Продуть. Просрать. Откровенно говоря, если бы не призрачная надежда в виде Смита, можно было бы складывать с себя полномочия главы Движения прямо сейчас. — Ривай? — Эрвин кладет ладонь ему на плечо, чуть сжимает, будто готов в любой момент тряхнуть. — Ривай Аккерман, — поправляет тот и всматривается в реакцию. Смит впервые на его памяти так очевидно замирает от неожиданности. — Хочешь сказать, что он твой… — начинает Эрвин чуть отстраненно. — …опекун. Семь лет с ним жил после родителей, пока не удалось съебаться, — Ривай хмыкает, мотнув головой, и устраивает затылок на спинке кресла. Эрвин выглядит подозрительно задумчивым, так что приходится спешно прервать его внутренний монолог: — Вряд ли он знает, что я — участник Движения. Иначе я б тут не сидел. Вздохнув, Ривай думает о том, что Кенни в любом случае выйдет на него, раз задался целью. Теперь это лишь вопрос времени. А потом Движению каюк. Смит продолжает пялиться в пространство, потирая пальцами подбородок, и, когда Ривай уже собирается то ли что-нибудь сказать, то ли уйти, внезапно жестко, холодно скалится. — Встретимся завтра, — бесцветно говорит он, потом моргает, переводит взгляд на Ривая и улыбается мягко. Голос вновь приобретает человечность. — Ты владеешь стратегически важной информацией, сам понимаешь. Так или иначе, необходимо как можно скорее оповестить членов Движения об усилении мер безопасности. Полагаю, что очень скоро враги окажутся внутри. Ривай медлит с ответом, настороженно глядя на Эрвина. Глубокую задумчивость на его лице видеть уже приходилось, но подобный неадекват — еще ни разу. Впрочем, выбор вновь отсутствует: или продолжить играть из-под Смита, или сразу сдохнуть. — Я организую общее собрание Движения, — говорит он тихо. — В эту субботу. С тебя безопасность. Эрвин кивает. — Завтра еще обсудим, — он кладет ладонь Риваю на плечо, скользит к шее и чуть сжимает, будто бы не обращая внимания на напряжение под кожей.