Герцогиня д'Аффексьёнь

      Анриетта сидела в кресле в одной из своих комнат. Локтем правой руки, она оперлась о подлокотник, наклоненной же головой уперлась в ладонь так, что пальцы соприкасались с нахмуренным лбом. То была поза человека, преисполненного тяжких мыслей; человека разочарованного и отчаявшегося.       Мысль о том, что собственный брат постарался приблизить ее — Анриетты — смерть не давала покоя. Сколь бы дурными не были их отношения, а все же факт кровного родства делал из заурядной подлости трагедию для впечатлительной души. Герцогиня скорее простила бы подобную выходку тому же Клоду Дюкре, вернее сказать, такой поступок с его стороны, вздумай он его совершить, не вызвал бы горестных раздумий и не вверг в разочарование, чья сокрушительная сила уже сделала грубый скол на том, что являлось личностью Анриетты. Но брат! Собственный брат. Будь он хоть тысячу раз ей враждебен, но как он мог решиться на этот шаг? Мелочность и подлость — вот и весь ответ. И даже зная его, герцогиня не находила покоя. Что же делать теперь, когда вскрылась неприятная правда? Правда, от которой становилось не по себе; правда, от которой было не скрыться; правда, с которой отныне приходилось жить. Да, они и впрямь друг друга недолюбливали. Шарль из вредности и малодушия, Анриетта — из возникшей необходимости. Но как глубоко зашла это вражда, что один из них, попирая кровное родство, решился лишить жизни другого! Это-то и являлось причиной беспокойства герцогини. Ей было не по себе. Что же это получается? Один брат лишает своей благосклонности, доверяясь Клоду Дюкре, другой и вовсе желает ей смерти. Так как сохранить спокойствие и прежнюю веру в чужое достоинство, когда близкие по крови люди решаются на разного рода подлости?       Все в этом году не заладилось. А кроме того, все эти неурядицы постепенно меняли характер Анриетты, обещая обратить привычный образ — кому-то милый, кому-то противный — в воспоминания. Сама человечность готова была погибнуть, вняв гласу действительности, который еще не криком, но уже невнятным шепотом твердил: «Pereat!». И именно эта самая человечность вступала в борьбу с желанием — притом справедливым — ответить на злодеяние, совершенное столь подло и беспринципно.       Анриетта могла бы просто сорваться, накричать, пристыдить, но все это было не то. Что-то внутри назойливо твердило, устанавливая свою власть, что дело вышло за рамки привычных семейных ссор, в которых все решалось по велению слепого гнева. Теперь не он навязывал свою волю, а холодный расчет, выискивающий подходящие способы назидания. Таковое нашлось весьма скоро, но метод был спорным. Он до того противоречил принципам Анриетты, что она не переставала спорить сама с собой. Ей виделось верным способом показать Шарлю какого это — быть на грани гибели; показать, чем кончаются того рода выходки, что он себе позволяет. Показать, но не доводить дело до конца. Остановиться ровно тогда, когда он с ужасом осознает всю мерзость своего злодеяния и познает его цену. Совесть противилась избранному методу, но глас ее заглушался желанием, продиктованным расчетливой жестокостью — чувством, которое пока что для Анриетты было ново и непривычно, однако же голос его звучал вполне отчетливо, чтобы обратить на него внимание, и кроме того, внять его требованиям, найдя их справедливыми.        Герцогиня уже велела камердинеру передать Жану де Клермону свое повеление, а мятежная совесть все порывалась вразумить, предостеречь и отказаться от задуманного. Все это порождало сомнения, однако чаша весов по-прежнему склонялась в пользу поднявшей голову жестокости. В этих сомнениях Анриетта провела вполне достаточно, чтобы в нужный момент, когда Жак доложил о готовности всего затеянного, испытать сильное волнение. Но Анриетта, скрывая замешательство, поднялась и ровным, холодным тоном спросила:       — Шарль у себя?        Жак ответил положительно. Тогда Анриетта вышла в будуар, где ее ожидали трое крепких мужчин в неброских темных костюмах. Если когда они и появлялись среди придворных, то никто не обращал на них должного внимания. Едва ли кто-то кроме них самих знал их имена. Работа их была грязной, но они получали за нее хорошее жалование, компенсирующее то презрение, какое обычно в обществе вызывала их деятельность. Они были палачами, проводящими допросы тем методом, какой обычно вызывает ужас, в особенности у тех, над кем чинят такого рода дознания. В их руках все были равны, ибо пытки не различают чинов и званий, как и смерть, которую этим людям тоже доводилось нести.       Анриетта мрачно осмотрела палачей и кивнула им в знак приветствия, чем вызвала их замешательство. Привыкшие ко всеобщему презрению, они никак не ожидали видеть хоть сколько-нибудь вежливости со стороны человека, наделенного одним из самых высоких титулов.       — Вы остановитесь по моему приказу, — сказала она им.       Палачи угрюмо кивнули. Анриетта смотрела на них все так же мрачно, будто все еще сомневаясь в правильности задуманного, а после жестом руки пригласила их следовать за собой.        Чем быстрее она приближалась к покоям брата, тем сильней становилось волнение. Внутренний спор не угасал и становился только жарче, яростней. Рассудок пытался внушить спокойствие, совесть трепетала, а пробужденная жестокость прибывала в волнительном предвкушении грядущего. Взгляд Анриетты был ледяным, спокойным, и лишь она одна знала, что творится в ее душе. Спокойствия там не было, и быть не могло: задуманное будоражило, вызывало сильное волнение, но вместе с тем и некоторое удовлетворение, продиктованное тем, что Анриетте только предстояло познать — жестокостью. То был хищный зверь, покорно выжидающий часа, когда ему дозволено будет проявить всю свою ярость, обрушить ее на тех, кто причинил ему боль и жадно вцепиться острыми когтями во всякого, кто окажется ему помехой. А пока это была лишь пробная вылазка с целью показать мощь собственного гнева за тем, чтобы в нужный час со всей силой обрушить его на тех, кто с к нему взывает.       Анриетта лишь на мгновенье замерла перед дверьми в покои брата, но мгновенье этой показалось ей целой вечностью. Сомнения — вот что испытывала она, смотря на двустворчатые белые двери с позолотой витиеватых узоров. Вновь что-то внутри оспаривало разумность задуманного. То была совесть. Ей будто бы претило придуманное назидание и она все пыталась дозваться до разума, который во все внял пробудившейся жестокости. Он находил это справедливым и уместным, в то время, как мятежная совесть просила вспомнить о кровных связях. Анриетта вспоминала, но это только сильней раззадоривало то, что прорвалось наружу из мрачного и потаенного уголка души.       Наконец она решительно дернула дверную ручку и уверенно вошла. В будуаре был только камердинер Шарля. Он изумленно взглянул на герцогиню, на ее спутников и сообщил:        — Я сейчас же доложу о Вас.       — Не стоит, — ледяным голосом ответила герцогиня и жестом руки призвала лакея оставаться на месте. — Где он?       Камердинер указал на дверь слева от себя. Анриетта, увлекая за собой палачей, отправилась к брату. Лакей сделал неуверенный шаг по направлению к ней, видимо желая остановить, но она уже распахнула двери и замерла в проходе.       Шарль, в этот момент увлеченный обедом, обратил свой взгляд на открывшуюся дверь. Недовольство и удивление слились в его взгляде воедино. Он был изумлен добрым здравием сестры и не доволен ее появлением в своих комнатах. Определенно герцог уже слышал новость о том, что Анриетта пришла в себя, что вызвало неприятное чувство досады, но он никак не ожидал, что она так скоро встанет на ноги. Только вчера герцогиня д’Аффексьёнь пришла в сознание, а уже сегодня днем крепко стояла на ногах и смотрела на брата тем холодным и устрашающим взглядом, какой он на дух не переносил. Шарлю этот взгляд напоминал о нелюбимом отце, и тем сильнее был его страх, что он, как и многие, видел в Анриетте воплощение всего того, что не любил в Луи-Августе.        Герцог чувствовал, как внутри все неприятно сжимается от того пронизывающего страха, какой в нем вызывал взгляд сестры, но он бы верно счел себя униженным, если бы позволил себе обличить это чувство, потому Шарль со всем доступным ему недовольством спросил:        — Чего тебе?       Их взгляды столкнулись. Анриетта была все такой же холодной, Шарль был настроен враждебно.        — Будь у тебя хоть капля совести, ты бы мне в глаза постеснялся смотреть, — после недолгого молчания сказала Анриетта. В ледяном тоне слышались нотки недовольства, порожденного отсутствием раскаяния со стороны брата.        — Ты врываешься без спроса в мою спальню и еще что-то говоришь про совесть, — Шарль был раздражен. Однако раздражение это смешалось с липким, неприятным страхом.       Он точно знал, видел, что сестра знает обо всем. Конечно же, ей уже успели все рассказать, и тем хуже, что ее холодный взгляд не сулил ничего хорошего. В нем отчетливо читался гнев, как бы старательно Анриетты не пыталась его скрыть за напускным спокойствием.        — А это еще кто? — Шарль окинул взглядом троих палачей. — Кого ты ко мне привела? Твоя новая свита?        Анриетта тяжело вздохнула. Внутренняя борьба затухала, четко выделяя победителя в жарком споре. Задуманное уже не казалось таким ужасным. Быть может, вырази Шарль раскаяние, она бы отступилась, но он позволял себе дерзость говорить с ней претензионным тоном и никоим образом не желал принести свои извинения. Выходит, наказание себя оправдывает.       Герцогиня дала знак палачам. Все трое сдвинулись с места и угрожающе надвинулись на Шарля. Герцог подскочил и отпрянул, настороженно смотря на неизвестных.        — Даже не смейте меня трогать, — Шарль сжал кулаки и озлобленно посмотрел на палачей. Не зная кто это, он чувствовал исходящую от них угрозу. Стоило только одному из них достать шелковый шнурок, как герцог напрягся сильнее. Он верно подозревал, в чем смысл задуманного, но отказывался верить.       Шарль отступил еще на шаг и уже хотел было бежать, но его грубо схватили за руку. Он попытался вырваться. Тщетно. Хват оказался до того сильным, что ему сделалось больно. Следом его схватили за вторую руку и надавили на плечи, да так сильно, что он невольно опустился на колени.        — Анри, — Шарль с испугом посмотрел на третьего, который, наматывая шнурок на ладони, неспешно заходил ему за спину. — Анри, прикажи им отпустить меня. Я прошу. Не надо. Нет! — вскрикнул он, когда палач занес веревку за тем, чтобы опустить ее прямо ему на шею. Теперь герцог точно понимал кем являлись спутники сестры. И тем сильнее был его страх, что он верил в правдивость происходящего. Ему думалось, что его хотят удушить по-настоящему, в то время, как Анриетта готовилась дать в нужный момент знак остановиться. -- Анри! Прошу тебя! Не надо! Я не хотел!       Испуганный, Шарль смотрел то на сестру, то на палачей, и он уже был близок к тому, чтобы покаяться в содеянном, настолько был велик его страх, но шелковый шнурок уже обхватил его шею и больно сдавил горло. Герцог не мог издать ни звука. Лишь испуганный взгляд был устремлен на сестру. Вырваться ему не дали. С обеих сторон два палача крепко держали его руки и надавливали на плечи. Третий же душил его, больно сдавливая горло веревкой.        Анриетта видела в глазах брата страх, мольбу, даже отблески раскаяния. К собственному удивлению и даже ужасу, она ощущала удовлетворение от созерцания его страданий. Жестокость, вышедшая свет из мрака, ликовала, находя удовольствие в том, что его не должно было вызывать. Хотелось продлить этот момент, но что-то резко вынудило Анриетту дать знак палачам остановиться.       Шарль к тому моменту уже весь покрасней и во-вот готов был повалиться на пол без сознания. Теперь же, когда палачи отступили, он упал. Упираясь одной рукой в пол, второй герцог схватился за горло и испуганно смотрел впереди себя, жадно глотая воздух.        – Когда в следующий раз вздумаешь выкинуть что-нибудь подобное, помни о том, что произошло только что, — все тем же ледяным голосом говорила Анреитта. Она напоследок окинула Шарля строгим взглядом и поспешила уйти.       Это приятное волнение, это удовлетворение и чуть ли не восторг на грани экстаза, возникший в тот момент, когда назидание было приведено в исполнение, вызвал тот леденящий душу страх, какой обычно возникает при открытии новых граней собственной натуры. Было что-то зловещее в этом сладком забытье; что-то такое, от чего хотелось в ужасе бежать, да только нет смысла скрываться от себя же. Как бы не старалась Анриетта укорить себя в неправильности тех эмоций, что вызвало в ней произошедшее, ей все же ничего не оставалось, кроме как принять данность, смириться с ней и дать волю открытым по-новому граням собственного характера. Были они раньше или же возникли под гнетом необходимости? Вернее будет утверждать первое. Ничто не берется из ниоткуда. Обстоятельства лишь вывели на свет из тени то, что смиренно ждало своего часа. Оно жило в душе всегда, являясь темной ее стороной, но оно не возникло за один день, только лишь встало в полный рост, когда пробил его час. Жестокое и ненасытное, оно верно знало, что может законно хозяйничать там, где раньше бесновался бессмысленный гнев. Но оно его не свергало. Нет. Оно лишь предлагало ему надежный союз, в котором пылкость и холодной расчет сливались в ужасающую смесь под названием жестокость. Годами взращенное, не признанное, оно вышло из темного закулисья на авансцену под яркий свет рамп. Еще не раз ему предстояло себя проявить, но именно в этот момент своего дебюта оно вызвало легкую оторопь, старательно скрытую под маской ледяного спокойствия.       Анриетта, страшась того неизведанного, что все это время жило в ее душе, не могла не спросить себя: а было ли все содеянное согласовано с ее истинными желаниями? И не без ужаса она обнаруживала, что все было сделано по велению сердца, жаждущего возмездия тогда, когда оно было законно. Но можно ли было так поступать с братом? Определенно да — отвечал внутренний голос. На то имелись все основания, тем более, что Шарль даже не подумал раскаяться, найдя уместным выказывать недовольство тогда, когда ему следовало бы устыдиться собственной пакости, без мало не приведшей к смерти ее — Анриетту. Так в чем тогда несправедлив ее поступок, если он — Шарль — сам оказался не чист в своих помыслах? Она хотя бы не желала его смерти, лишь для острастки припугнуть, только и всего. Так пусть же знает, чем могут обернуться его козни! Пусть помнит и думает впредь, если уж снова решится содеять нечто гадкое. Она же — Анриетта — чиста, и наказание выбрано вполне оправдано.        Так герцогиня успокаивала себя, находясь в тягостных размышлениях о справедливости собственного поступка. Она верно знала, что не найдет чьего-либо одобрения — причина по которой она не советовалась ни с кем в тот момент, когда только мысль о наказании пришла ей в голову. Да и стоило ли, когда она сама вольна решать, как ей поступать со своим отравителем? Нет. Советчики здесь были не к месту. Теперь же, когда Шарлю воздано по заслугам, пусть говорят что угодно — она не отступится и не принесет своих извинений, не усомнится в правильности собственных действий и не подумает оправдываться перед кем-либо.       Наконец сомнения были решены. Aleja jacta est. Мрак подал свой голос и был услышан. Он ликовал, ибо был прав. Но ему еще предстояло обжиться, побороть не одно противоречие, порожденное его присутствием, и наконец, возобладать над милосердием, ибо в нем заключены страдания, ведущие в огни преисподней, в то время как потакание суровым нравам может избавить от спуска в ад. Однако Анриетте еще не раз предстояло оступиться на своем пути, потому принятие неизбежного было лишь вопросом времени. Ее характер менялся, закаляясь жестокой действительностью, но не мог совершить трансформацию за считанные дни. Всему свое время. И пока что душа Анриетты не подверглась полному ожесточению, храня в себе все то, что составляло ее светлый облик, столь милый близким людям. Однако же ломка характера оказалось болезненной. Ничто не проходит без следа, и эти метаморфозы оставляли свой собственный в прибавок к тому, что оставляли обстоятельства, их провоцирующие.        Анриетта чувствовала себя скверно, и если бы кто решился ее спросить, в чем кроется причина дурного настроения, она бы точно сказала, что дело не в отравлении и недавней горячке, а в собственных мыслях, настолько мрачных, что они ввергали в меланхолию. Лишь те, кто знал герцогиню близко, могли уловить истинную причину ее дурного настроения. Но Анриетта всю вторую половину дня провела в кругу должностных лиц, которые явно не входили в число близких. Для них она была просто человеком, наделенным высокими полномочиями, и только. Никто из них, даже если и тревожился о ее состоянии, не считал нужным осведомиться о причине скверного настроя. Всем казалось это естественным следствием недавнего бессознательного состоянии Ее Высочества. Впрочем, спроси кто из них в чем же дело, Анриетта не стала бы откровенничать, сославшись на физическое недомогание.        — Кажется, Вы совсем устали, — сказал Тьерри Дасонвиль, в очередной раз заметив, как Анриетта, подперев голову рукой, массирует правый висок.       — Все в порядке, — тихо отвечала герцогиня, продолжая смотреть на послание одного из послов. — Лучше скажите, как Ваши встречи с шлезским послом. Помнится, пан Валевский жаждал встречи со мной, но по известным обстоятельствам мне не удалось его принять.       Посольский интродуктор усмехнулся. Это был мужчина сорока лет, с густой чернявой шевелюрой и пышными усами. Коренастый, крепко сложенный, он выглядел весьма бодро, а улыбка придавала ему некоторого шарма. Ничего примечательного в его внешности не было, однако же Тьерри Дасонвиль располагал к себе, что несомненно являлось его козырем при той должности, каковую он занимал.       — Очень встревожен, — отвечал интродуктор. --Говорит, что Владислав по-прежнему ждет ответа короля. Ему очень бы хотелось видеть в союзниках Альвитанию в войне со Славией. Полагаю, дело в том, что Шлезк хочет, но не может начать войну без солидной поддержки извне.       — Это мне известно, — Анриетта отложила послание, облокотила обе руки о стол и подперла подбородок, сцепленными между собой пальцами. — Полагаю, в Шлезске не рады, что после попытки короля иметь своим союзником Жозефа Елизавета вдруг перестала быть ласковой с Владисловом. По крайней мере из ее письма я предполагаю, что дела обстоят именно так. Но мне бы хотелось видеть славского посла.       — Его сменили по настоянию Дюкре. Теперь вместо Мазурова у нас господин Шувалов.       — Это мне известно. Но что он из себя представляет?        -- Пока ничего не могу сказать. Но он тоже жаждет Вашей аудиенции, — Тьерри тяжело вздохнул и закрыл папку с документами. Он сидел напротив герцогини и говорил, смотря ей прямо в глаза. — Но господин Морозов мне нравился больше. Если Вас не затруднит, поделитесь письмом славской императрицы. Я бы хотел точно знать, в каком направлении мы действуем.       -- Это разумеется. Оно у меня где-то здесь, — Анриетта приподняла бумаги, выискивая на столе послание Елизаветы. Наконец, найдя лист со сломанной печатью, она протянула его посольскому интродуктору. — Здесь все ясно. Мы стремимся к союзу со Славией. Но пусть де Шуазель все так же внимательно следит за настроениями славского двора. Пусть записывает все. Даже то, что кажется ему несущественным. А что до Шлезска… — Анриетта вновь взяла в руки листы, которые недавно читала. То были донесения посла де Бодрикура, пребывающего в Шлезске. — Пусть де Бодрикур получше присмотрится к сейму и сыграет на противоречиях в нем. Пусть поддерживает тех, кто высказывается за войну со Славией. Нам это на руку. Я воспользуюсь этим конфликтом с умом. Пусть не стесняется просить средства на свои нужды. Мы создадим видимость поддержки, но сами будем искать добрых отношений со Славией. Союзы могут быть и тайными. Лишь бы месье де Бодрикур действовал осмотрительно. Тогда мы окажемся в выигрыше.       Холодный расчет, которым руководствовалась Анриетта, был свойственен ей всегда, когда она занималась политикой. Такой ее и привык видеть Тьерри Дасонвиль, некогда являвшийся ее секретарем в те времена, когда должность посольского интродуктора занимала она. Он всегда получал удовольствие от работы с ней, и потому был рад обращаться к ней, как к регенту. Дасонвиль даже был бы рад вновь опуститься до должности главного секретаря, лишь бы герцогиня после регентства опять занята пост интродуктора. Но еще лучше ему виделась Анриетта в должности министра иностранного ведомства, да только ее и без того занимал человек достойный. Мишеля де Лорана Тьерри почитал не меньше самой герцогини д'Аффексьёнь, однако же ему все виделось, как Анриетта по возвращении короля занимает пост в каком-нибудь из министерств. Дасонвиль даже позволил себе фантазию, в которой Анриетта занимала пост премьер-министра. Да только то были пустые грезы. Увы, и все это прекрасно понимали, король в последнее время более тяготел к Дюкре, нежели к Анриетте.       Сама герцогиня старалась не задаваться вопросом, что ждет ее по возвращении Жозефа. Пока ей было удобно в роли регента, и она ни чуть не стесняла себя в полномочиях, берясь за все, что касалось государственных дел. Однако же больше ей давалась политика внешняя, по внутренней же она предпочитала советоваться с министрами, что с ее стороны было ходом разумным, ибо финансовые и юридические тонкости давались ей не столь легко, как искусство расставлять фигуры на шахматной доске межгосударственных отношений. Последним она охотно занималась, видя в том свое предназначение. И ей бы самой хотелось остаться при делах по возвращении короля, да только будущее представлялось ей заволоченным белесым туманом таинственности. Не зная, что ее ждет впереди, Анриетта старалась жить сегодняшним днем.       Когда же дела ее были окончены, она осталась сидеть в королевском кабинете. Тяжкие раздумья, порожденные открытиями это дня навевали тоску. Ей все хотелось от них отвлечься. И вдруг, как просвет в сгустившихся тучах, перед глазами проскользнуло воспоминание об Офелии. Вновь она видела перед собой принцессу, сидящую у ее постели, бережно сжимающую ее руку, ласково проводящую тыльной стороной ладони по лицу. Воспоминание реальности или сна? Чем же это было?       Анриетта не могла определиться. Сцена, смутно промелькнувшая перед глазами шла вразрез с тем, как Офелия вела себя обычно. Так могло ли это быть явью или же то просто горячечный бред вырисовывал в воображение желанные образы? Герцогиня затруднялась дать себе ответ, но зато отчетливо осознавала насколько ей хочется видеть Офелию теперь, когда дни нездоровья остались позади.       Анриетта медленно поднялась, оправила жюстокор и обратилась к камердинеру:       – Прикажи седлать лошадь. Жак не успел ничего возразить: герцогиня стремительно покинула кабинет и направилась к комнатам итанийской принцессы. По счастью Офелия оказалась у себя. Анриетте даже показалось странным, что она ее приняла, принцесса же в свою очередь была удивлена скорому выздоровлению герцогини.       Она слышала еще вчера вечером, что Анриетта пришла в себя, да все никак не решалась нанести ей визит. Но стоило ей только сегодня собраться с мыслями и постучаться к герцогине, как ей сообщили, что Ее Высочество не у себя и занята какими-то делами. Офелия не стала ее искать, отложив визит до вечера. И вот Анриетта стояла перед ней.       Волнение охватило принцессу. Она несколько дней ждала этой встречи, но теперь не находила что сказать. Слова словно были позабыты, но она отчетливо ощущала то учащенное сердцебиение и жар в груди, какие возникают у человека влюбленного при взгляде на объект своих чувств.       – Вы не хотели бы составить мне компанию? – спросила Анриетта.       Герцогиня, как и прежде борясь с собственным волнением, пыталась придать себе уверенный вид, что у нее отлично получалось.       – Вы куда-то собираетесь? – Офелия не спешила давать ответ. Она все так же сидела на кушетке в собственной спальне и с трепетным волнением смотрела на Анриетту. Ей все казалось, что испытываемые ей чувства неправильные, неуместные в той ситуации, в какой они возникали, да только они оказались сильней, и бороться с ними стало до того трудно, что у Офелии все хуже и хуже получалось изображать на лице то напускное презрение, что и прежде.       – На прогулку. Мне хотелось бы совершить ее с Вами, – чуть погодя добавила Анриетта.       – От чего же со мной?       – Мне просто захотелось, – Анриетта простодушно пожала плечами. Как же ей хотелось заявить о своих чувствах здесь и сейчас, но она боялась спугнуть, получить отвержение, услышать отказ. Ей всего-то и было нужно присутствие рядом Офелия, но принцесса, кажется, не спешила давать положительный ответ.       – Странное у Вас желание, – Офелия поднялась, гордо выпрямила спину и подошла к Анриетте чуть ли не вплотную. – А если я не соглашусь? – она вскинула бровь, пытаясь посредством кокетливого поведения вернуть себе прежний образ, ничуть не обличающий ее чувств.       – Меня это расстроит, – честно призналась Анриетта.       – И куда же Вы хотите отвести меня на этот раз?       – Хочу прокатить Вас за пределы Жуаля. Если смотреть на Пуасси вечером с холма, то можно впечатлиться его видом даже больше, чем если увидеть его вблизи, – Анриетта протянула Офелии руку. – Ну так что?       Принцесса медлила с ответом, наконец она кивнула и велела одной из фрейлин подать ей плащ.       Анриетта, довольно улыбнулась, до того ей было приятно предвкушение совместной прогулки. Сама же Офелия впала в еще большее волнение, но упорно держала на лице маску надменности, да только та потрескалась и предательски выдавала истинное ее – Офелии – отношения к Анреитте: презрения там не было ни капли. Однако же сама герцогиня, видя, что итанийская принцесса лишь играет в надменность, едва ли догадывалась об истинных чувствах Офелии. Но воспоминание все не давало покоя. Оно будоражило, волновало, подогревало кровь. Анриетте хотелось верить, что воспоминание есть истина, а не ложь, порожденное горячечным бредом прошедших дней.       – Вы не боитесь ездить в темноте? – спросила Офелия, когда они, миновав один из выходов, оказались у конюшен.       Осенние вечера оказались холодными, и Офелия не прогадала, надев перед выходом накидку: синий бархат плаща хорошо согревал.       – Ничуть, – Анриетта огладила по гриве вороную кобылу, подготовленную конюхом и протянула Офелии руку. – Я помогу Вам взобраться. Ставьте ногу в стремя.       Офелия взяла Анриетту за руку и сжала ее сильней, когда попыталась ногой попасть в стремя.       – Не бойтесь. Я Вас держу, – герцогиня и сама сжала ладонь принцессы сильней, лишь бы не дать ей упасть, и обхватила за талию.       Офелия приподнялась, одной ногой стоя на стремени, а вторую держа на весу.       – Отлично. Теперь садитесь боком. Пока что так. В следующий раз я исправлю это недоразумение и научу Вас сидеть в седле по-мужски, – Анриетта отпустила руку Офелии, давая ей возможность ухватиться за седло. Лишь когда принцесса разместилась поудобней, она сама взобралась на лошадь и резво схватила поводья. – Я буду ехать медленно. Но если вдруг Вам стане тстрашно, что Вы можете упасть – держитесь за меня.       – Вот еще. Вы думаете, я боюсь лошадей? – усмехнулась Офелия.       – Всего лишь предполагаю и забочусь о Вашей безопасности. Главное – не хватайтесь за узду. Шарлин этого не оценит.       – Какое красивое имя, – подметила Офелия, поглаживая кобылу по густой гриве.       – Подобрано с любовью.       Офелия невольно улыбнулась, услышав привычный задор в голосе Анриетты. Еще несколько минут назад герцогиня выглядела мрачной, теперь же вновь улыбалась и, кажется, была такой, как и всегда. И все же напряжение, какое читалось во взгляде герцогини в момент ее появления в ее – Офелии – покоях, вызывало вопросы, да только принцесса не решалась их задать.       Тем временем Анриетта погнала Шарлин медленным аллюром. Уже совсем стемнело, и чем дальше они отъезжали от Жуаля, тем темнее становилась дорога.       – Вы точно знаете куда ехать? – Офелия будто бы была встревожена той темнотой, которую скупо рассеивал свет полной луны.       – Не переживайте. Я хорошо знаю эту дорогу. Нам не так уж далеко ехать.       Вдруг лошадь споткнулась. Анриетта успела вовремя натянуть поводья, только бы Шарлин не опрокинула их обеих. Офелия же испуганно вцепилась в герцогиню, предвидя скорее падение. Но его не последовало. Оставшийся путь они проделали молча. Но вот вдалеке замелькали огни города. Тогда Анриетта остановила лошадь, спешилась и помогла тоже самое проделать Офелии. Привязав лошадь поводьями к ближайшему дереву, она взяла Офелию за руку и прошла к краю холма. Отсюда и впрямь открывался красочный вид. Пожалуй и днем Пуасси с высоты виделся прекрасным гордом, но ночные огни придавали ему особый шарм, несопоставимый с тем, какой можно было наблюдать в полуденный час.       – Завораживает, неправда ли? – Анриетта отпустила руку Офелии и устремила взгляд куда-то вдаль. – Мне раньше нравилось сбегать сюда посреди ночи, а после встречать рассвет. Здесь он особенно красив. Не знаю, как и передать словами. Когда ты смотришь на город с высоты, все кажется таким пустым, далеким, абсолютно тебя не касающимся. Все проблемы уходят. Есть лишь только мог прекрасного забытья. А с другой стороны ты и сам себе кажешься таким крохотным на фоне этого города...       – Здесь и впрямь красиво, – согласилась Офелия. – Я Вас понимаю. Я бы тоже любила сюда сбегать, будь я на Вашем месте. Но... – она не могла не заметить как резко изменился голос Анриетты, из прежнего задорного вноь сделавшись тоскливо-задумчивым. – Вас что-то тревожит?       – Пожалуй, что так. Но я здесь для того, чтобы об этом забыть.       – И все же? – тихо спросила Офелия. Поддавшись желанию, она робко взяла Анриетту за руку и обратила свой взгляд на нее. Поймав себя на мысли, что ей хотелось бы остаться в этом моменте, Офелия более не противилась. К чему это, когда она сама прекрасно сознает свой приговор и уже точно знает, как он звучит?       Анриетта отреагировала не сразу. Она еще какое-то время смотрела впереди себя, а после медленно обернулась, крепче сжала ладонь Офелии и сказала:       – Вы мне нравитесь.       Принцесса едва ли сразу осознала смысл сказанного, однако сердце забилось чаще. И удары его стали только сильней, когда Анриетта коснулась ее губ с поцелуем. Приятный жар исходил из груди, растекаясь по всему телу. Сопротивляться не хотелось. Только лишь остаться в этом мгновенье, позволить себя целовать и робко отвечать тем же. Таково было повеление сердце. Ничто и никто не смел ему помешать. Здесь были только они вдвоем, свидетелями же их сердечных излияний стали звездное небо и далекие огни столичного города Пуасси.