Крылья в подарок

Иногда Хёк очень хотел обзавестись хоть капелькой интуиции или просто с утра получать хоть на йоту правдивый гороскоп, чтобы знать, чего ожидать от жизни. Тогда, возможно, перед сном не пришлось бы так часто ломать себя, чтобы уговорить сердце сказать за день Богу искреннее «спасибо». Хотя за 15-е июля поблагодарить не вышло бы ни в этот день, ни даже спустя всю жизнь. Утро встретило его плавленым асфальтом за окном, поджаренным Шивоном в одних шортах и молоком, которое даже не пришлось греть. Донхэ с самого утра в общежитии отсутствовал, а потому особо ждать за столом было некого, и, незаметно стащив со стола всю тарелку с бутербродами, он воришкой скрылся в собственной комнате. Хотя съесть получилось всего один. Ибо жарко было так, что даже обычная вода из-под крана казалась еще более жидкой, чем обычно. Ополоснув руки по локоть ледяной жидкостью пятый раз, он уставился на своё отражение в ванной и развел пальцами уголки губ в стороны. Ну же.. День обещал быть сумасшедше насыщенным и долгим. Только Ли ХёкДже совершенно не учел, что в его жизни существует человек, ломающий не только технику направо и налево, но и все Наполеоновские планы. - Какая работа, когда на улице за 35 плюс? – откровенно не понимая упорства друга, спросил Фиши, зажав ложечку между губами. - Съемки, Хэ, у тебя съемки. – повторил в сотый раз Хёк, беспомощно развалившись на стуле напротив и потирая переносицу. И приспичило же Шивону заехать проведать это чудо перед тренировкой. - Еще полчаса. У меня же должен быть перерыв. – улыбнулся Хэ, в упор глазами вытаскивая улыбку из ХёкДже. - Ладно. – кивнул наконец тот, придвигаясь ближе к своей порции мороженого. – Но Донхэ-я.. Ты же не любишь сладкое. - Сегодня люблю. – как-то небывало серьезно отозвался Хэ, погружая ложку как можно глубже в мороженое и запихивая огромный кусок себе в рот. Ынхёк проклинал себя за отсутствие интуиции через час. Он даже не удосужился спросить, что случилось, просто повелся на светящееся лицо секундой позже. А может быть и на слова: - Но ты не беспокойся. – сказал Хэ, выскребая остатки оранжевого лакомства из вазочки. – Тебя я люблю всегда. Потому что ты лучше мороженого. У Ынхёка были все основания себя ненавидеть, потому что он ярко улыбался, не замечая потухших на долю секунды в глазах друга лампочек. А потом и вовсе взаимно принимал кокетство со стороны официантки, делая заказ на еще одну порцию и стоя спиной к Донхэ, лампочки в глазах которого перегорели окончательно. Попытка Фиши встать и позвать на помощь провалилась, так же, как и сам Хэ – в вязкую пучину пустоты. Разламывающий черепную коробку шум, собственная паника и единственное мягкое шепотом на ухо: «Хёкки.. Я тяжелый.. Поставь» после еще не раз будили Ынхёка среди ночи. Он проклинал себя за отсутствие интуиции позже и днем, и годом, полностью осознавая, что принятие вины за то, что не придавал значения просто хронической усталости Хэ, на себя совершенно не поворачивает стрелки вспять, не меняет хода событий и лучше мир не делает. Но гирлянда проклятий давила на шею, запутавшись на манер любимых наушников, угрожая перекрыть поток воздуха совсем. День, обещающий тянуться вымученной змеей превратился в одну секунду. В одну емкую секунду, начавшуюся в обед и закончившуюся только, когда Хэ вывели из кабинета врача. Хёкки было ринулся к нему, но, даже не поднимая взгляда, Донхэ, держась за руку медсестры, перешел в следующий кабинет с вывеской «Анализы». Вспомнив про телефон, Ынхёк с пятого раза смог набрать сообщение. «Что с тобой?!» Ожидаемый через вечность ответ, однако, ждать долго себя не заставил. «Переутомление. Жара. Можешь ехать домой.» Если Хэ сказал ехать домой, значит, нужно позвонить Итуку, разъяснить ситуацию и остаться здесь. Час. Два. Три. День. Да хоть вечность. Плевать. А у Ынхёка вообще по жизни была ужасная привычка всё усложнять. Делать из мухи не просто слона, а строить города-исполины и затем самому же погибать под их завалами. Сейчас же в его сознании строилась целая планета, которую, как он не старался оградить от столкновения со своим рассудком никак не мог. Хэ и раньше становилось плохо.. Нога, рука, природные позывы долбануться обо что-то головой. Но в этот раз Хёк видел всю ситуацию слишком расплывчато, и даже мизерные знания давали воображению такую пищу, что медсестра уже третий раз подходила к нему со стаканом воды и успокоительным. Только усложняя, Хёкки всегда тайно молился, чтобы всё оказалось хорошо. И раз за разом всё обходилось. Но.. Жизнь всегда найдет пустое место, чтобы воткнуть это своё «но». Еще раза два протаскав Фиши из кабинета главного врача в процедурный, его наконец выдали во вспотевшие от волнения руки ХёкДже. Подходя ближе, Донхэ откровенно пытался спрятать глаза от Ынхёка в стены, а затем рухнул на стул, отклонившись к стене и закрыв их. - Хэ.. – позвал Хёк, коснувшись пальцами расслабленной руки друга. – Скажи что-нибудь. - Боль-ница. – сначала твердо по слогам произнес он, не открывая глаз и сходя на хрип на последнем слоге. - Донхэ, я серьезно. - И я.. Глаза Фиши зажмурились до покраснения, а рука плотно сомкнулась на пальцах Хёка. - Хёкки, я.. Не понимаю.. – проговорил он сквозь сжатые зубы, опуская голову ниже. – Какой смысл теперь класть меня в больницу?.. - Чт?.. – начал было Ынхёк, но Хэ перебил его, еще сильнее сжимая его пальцы. - Я сказал им, что ты привезешь меня завтра, что за ночь я соберу вещи.. Но.. Я не понимаю, зачем.. Завтра.. Господи, что происходит?.. - Зачем человеку с гарантией на смерть максимум через три месяца больница?.. Три?.. Господи, как?.. - Ынхёкки, я.. Правда.. Прости.. Господи?.. Рука Донхэ разжалась, виновато отпуская посиневшие пальцы друга, и тут же закрыла лицо. Ынхёк глупо замер с открытым ртом и широко распахнутыми глазами. Показалось, что кроме слова «нет» больше он не знает ничего. Кроме этой больницы на Земле мест больше нет. Кроме Ли Донхэ не существует больше никого. - Хэ.. – позвал Хёк, ощущая, что голос растворился в немоте. Попытался взять Донхэ снова за руку, но тот решительно поднялся, вновь тугим наручником сомкнув пальцы вокруг его ледяной ладони, и потащил за собой. Вперед по синему коридору, по многочисленным лестницам, даже не оборачиваясь назад. Звать его такого снова казалось ужасно бессмысленным. Бесчисленное количество раз Ли ХёкДже задавался простым вопросом: «Почему Бог так часто забирает самых лучших?» Парней с высшим образованием за месяц до свадьбы. Девушек отличниц без вредных привычек за день до 18-го Дня Рождения. Отцов, которые понимают и ценят сильнее любого друга, за считанные недели до успеха сына. Может, чтобы, доведя до планки «идеал» забрать, пока черный мир не посмел оставить на них свои кляксы? Или чтобы однажды читая ужасающие новостные сводки и вспоминая дочку/сына/папу, кто-то сказал: «Скажи спасибо за то, что они не видят всего этого»? Потому что они слишком хрупкие для этого мира? Хёкки с рождения приучили оправдывать мир собственными ошибками, прикрывать тылы верой, бороться терпением и упорством. Но никто не научил тому, что делать, когда центр твоей вселенной собирается исчезнуть не только из твоей жизни, но и из своей. Когда квартал остался позади, Ынхёк впустил в свою голову адекватность и слегка дернул руку на себя, тормозя Донхэ. Казалось, что это будет сложно.. Но Хэ остановился сразу. Опустил голову, скрываясь от всего за каштановой блестящей челкой, и практически перестал дышать. Человечество придумало тысячи слов, чтобы выказать любовь, ненависть и прочее, и ни одного, чтобы наполнить человека чувством в той бескрайней мере, в которой оно ощущается на самом деле. Хёкки безмолвно и несмело потянул Фиши за рукав, притягивая к себе и пытаясь обнять со спины, но Хэ тут же повернулся к нему лицом. 15-е июля. Девочка с хвостиками долго плакала в магазине, выпрашивая у мамы желтый шарик, который, впрочем, лопнул к концу дня. Школьница, развозившая молоко привычно разбила одну бутылку из партии. У неё очень красивые волосы, и молодой работодатель прощает ей всё за её внешность. Из домов на окраине, на улице со смешным названием весь день пахло выпечкой так, что у собак чуть не сошли с ума слюнные железы. А еще именно 15-го июля Ли ХёкДже умер в свой первый раз. Поскользнулся на своей любви и жалости, провалившись в глаза напротив. А у глаз Ли Донхэ совсем нет дна, потому тонуть в них можно бесконечно долго и без намека на спасение.