Немезикс

Бьорн пробудился от противного писка и лениво потянулся. Экраны в его камере — только конченный станет называть это комнатой — тут же ярко вспыхнули, показывая надпись, которую он знал наизусть: «Доброе утро, заключённый С-5914! Сегодня 2 декабря 2033 года. Это ваш 283-й день заключения. Продолжайте хорошую работу на благо Центра и всего общества! Не забудьте взять в шкафу Стандартный Комплект Медицинского работника ЦИСОДО и ознакомиться с распорядком дня на экране 1. И помните: прилежное поведение и добросовестное отношение к труду — верный путь к скорому освобождению!» Смешно. Экраны всегда говорят, сколько дней ты тут проторчал, но никогда — сколько осталось. Значит ли это, что ты не выйдешь на свободу, пока они не убьют твою волю? Твою личность. Бьорн посмотрел на распорядок дня, хотя мог обойтись и без этого: там тоже всё всегда было без изменений. Сначала у тебя есть полчаса, чтобы прибраться у себя в берлоге, умыться, одеться и сидеть дожидаться четверти восьмого, потому что в это время заключённым раздают еду. В девяти случаях из десяти это будет какая-нибудь каша. В десяти случаях из десяти она будет просто отвратительной на вкус. Везёт ещë, если твоя камера находится в начале коридора, потому что, если ты грешил в прошлой жизни, то тебе, как Бьорну, достанется камера в самом, мать его, конце коридора, и пока до тебя дойдёт очередь, всё остынет к химерам, и это просто невозможно будет жрать, но у тебя просто нет другого выбора! Он медленно выдохнул, успокаивая себя, и поплёлся в ванную. После завтрака у заключённых в распоряжении есть ещё пятнадцать минут, а потом из-за двери раздаётся сигнал, и все они выходят из камер и дружными шеренгами идут по коридору: кто-то на работу, а кто-то, например, Бьорн — на учёбу. И там они ишачат до самого обеда, с редкими перерывами по две минуты. А потом меняются местами: тот, кто отработал, идёт учиться и наоборот, а Бьорн ползёт в больницу… По крайней мере, так заведено у подростков. У взрослых заключённых режим дня наверняка другой — доподлинно это неизвестно, потому что они содержатся на других этажах. Бьорн подошёл к зеркалу и проверил, не сместились ли линзы. Нет, сидят как влитые, проклятые. Он как-то раз попытался их снять, но чуть не остался без глаз. Так что приходилось засыпать и просыпаться с ними. Не линзы, а чудо техники, не иначе. Интересно, откуда они взялись. Было ли это уже в ЦИСОДО, или значительно раньше? Он не помнил. Память человека вообще самое ненадежное хранилище: она всё искажает, а ещё при должной сноровке можно внушить человеку те воспоминания, которых у него никогда не было. Поэтому было бы самым мудрым решением вести личный дневник, записывать всё туда. Если бы не одно «но»: бумажные дневники здесь под запретом. Можно писать только в электронные. А что это значит? Это значит, что всё просматривается и фиксируется. А может быть, даже корректируется. Грег смеялся над этими выводами Бьорна, говорил, что в Центре не найдётся столько работников, чтобы читать и цензурировать чужие дневники. Но мигом заткнулся, когда у него, как он сказал, «магическим образом» заглючил и удалился именно тот файл, где была очень важная для него инфа. Вот только магия здесь не работает, умник. Продолжай им верить, Грег, лижи больше задниц. Может быть, однажды тебя тоже возьмут читать дневники и править нежелательные мысли. Ведь это для общества куда полезнее, чем лечить больных людей. Бьорн вернулся в спальню и раздвинул створки шкафа, изучая стопку одинаковых зелёных маек — помнится, экраны однажды сказали, что это его любимый цвет. Интересно, как они определили? Прям так и представляется картина: ты впервые попал в ЦИСОДО, тебе подносят к голове какой-нибудь аппарат, который стирает воспоминания, и спрашивают, мол, чувак, какой цвет тебе нравится? Ты говоришь, что зелёный, и тут — бам! Прощай, память! Бьорн шлёпнул свежий комплект одежды на полку в ванной и зашёл в душ. Как же здесь холодно, химера побери! Чистка памяти была долгое время чем-то вроде местной легенды. Никто, разумеется, не знал наверняка, делают ли это в ЦИСОДО или нет, но Бьорн не раз замечал, как из группы заключённых, вместе с которыми он учился, резко пропадали сразу четверо человек. А через какое-то время он встречал их в саду и махал рукой, но они лишь в недоумении глазели на него, будто видели в первый раз. Грег и тут убеждал Бьорна, что он наверняка их с кем-то спутал… А потом столкнулся с этим сам. Да что уж там, многие не подозревали, что это ЦИСОДО им всю память о жизни на свободе стёр. Люди боялись сообщать другим о своей амнезии, потому что их могли за это заклеймить, боялись расспрашивать кого-то о прошлом, чтобы тот не задавал встречных вопросов… А когда вдруг выяснилось, что потерей памяти страдают абсолютно все, ух, что началось! Назревал бунт, но директор Центра, некто Ксенос, собрал всех во дворе и выступил с публичным заявлением, что всё верно, это ЦИСОДО стёр им память, но ради их же блага. Ведь на свободе у них якобы осталась куча близких, замешанных в криминале, и привязанность к этим людям могла бы заставить заключённых вновь пойти по скользкой дорожке, когда они выйдут на волю. Бьорн даже сейчас помнил, с каким жаром Ксенос кричал, вытянув правую руку вверх и тряся указательным пальцем: «Сейчас вы несвободны, но когда вы покинете ЦИСОДО, вы обретёте такую свободу, какой не было ни у кого и никогда! Потому что вас больше не обременяет прошлое, теперь у вас есть только настоящее и будущее! Извлеките из вашего пребывания здесь как можно больше пользы, чтобы это будущее было максимально счастливым!» И всех такое объяснение устроило! Протест тут же прекратился, бунтовщики разошлись по камерам, и жизнь в Центре потекла в прежнем размеренном темпе. Бьорн этого никак не мог понять. Им же прямым текстом заявили, что их головой вертят как хотят! Может быть, они просто решили не связываться… Поняли, что численное превосходство не поможет им в борьбе с тяжело вооружённой охраной… Закончив принимать душ, Бьорн нанёс на лицо гель для бритья, который он приобрёл за так называемые «очки лояльности» — что-то вроде местной валюты. Они начислялись заключённым сектора В за примерное поведение и старательную работу, и раз в неделю их можно было потратить на средства личной гигиены, одежду (правда, её можно носить только в свободное время) и вкусную еду. Вот если бы Бьорн вёл себя плохо — пришлось бы бриться насухо. Или отращивать бороду до пят… Кто знает. Он понял, почему никто не горел желанием сбежать из ЦИСОДО. Просто некуда. Центр окружал дикий лес, тая в себе хрен знает какие опасности. А здесь всё было предельно понятно и просто как дважды два: веди себя хорошо, не отлынивай от работы — и Центр обеспечит тебя всем необходимым. Из камеры донёсся щелчок. Бьорн наскоро вытерся, кинул бритву на место и выбежал из ванной. У двери стояла девушка с тележкой, в тусклом синем халате с зелёными полосками, худая и бледная. Глядя в пол, она вручила ему тарелку с, конечно же, холодной овсянкой, и в этом жесте чувствовались такие смирение и покорность, что Бьорна охватил ужас. «Спасибо», — буркнул он. Разносчица подняла на него глаза — серые и безжизненные — и удалилась в сопровождении охранника, не проронив ни слова. Бьорн остался стоять у дверей, задумчиво держа тарелку обеими руками и глядя, как тёмные волосы девушки раскачиваются от ходьбы. Она была совсем как… Ари. Он вздрогнул, потому что экраны ожили, проецируя чёрно-жёлтый плакат. Изображённая на нём громадная девица с крыльями бабочки беспощадно давила толстой ногой на высоком каблуке какого-то неудачливого парня. Жирными буквами внизу была выведена надпись: «ПОМОГАЕШЬ МАГАМ СЕГОДНЯ — ПРИСЛУЖИВАЕШЬ ИМ ЗАВТРА». Бьорн поморщился. Из сектора А в больницу часто приводили людей, которые разбили экран и поранились осколками. Сейчас он их очень хорошо понимал. Его даже не столько ужасало то, что ЦИСОДО ведёт такую отвратительную пропаганду, сколько то, что она работает. Все агитплакаты рисовались заключёнными. Бьорн лично знал парочку таких. И они искренне верили в то, что изображали. На душе стало очень гадко. Ему захотелось, чтобы первая смена побыстрее закончилась. Скорее бы узнать, что же всё-таки решила Ари. Скорее бы покинуть это место. Он больше не мог находиться в окружении трусов и лицемеров. А если она откажется? Каков будет запасной план? Бьорн даже не хотел думать об этом. Наверное, тогда он стал бы ждать от судьбы нового шанса, когда ему вновь подвернётся сильная волшебница. Но сейчас он хотел одного: чтобы стрелка часов достигла цифры «два».

***

Ариадне в лицо ударил яркий свет, над ней нависли трое мужчин в форме. Их лица расплылись в чудовищные кляксы, и сами они были лишь мутными силуэтами на фоне белого потолка. Как она попала сюда? Она была у себя в камере, а потом… Ари вздрагивала от каждого их прикосновения. Они прикрепили что-то к её рукам. Силком поставили на ноги, схватили под руки и куда-то потащили. Третий огласил: «Испытуемая: F-527 Объект исследования: способность наяд-полукровок выживать в подводных условиях». — Ты уверен? Что-то непохожа она на наяду, — спросил мужчина с рыжими волосами, который вцепился Ариадне в правую руку. В ухе у него что-то поблёскивало. Голова кружилась, Ари не могла его разглядеть… — А вот сейчас и узнаем! Ей заломили руки и резко наклонили её вперёд, так, что хрустнуло в костях. В нос и в уши залилась вода. Ари отшатнулась, но кто-то держал её мёртвой хваткой. Она упиралась, царапалась, но тщетно. Перед глазами всё потемнело… Она закричала и проснулась. Сердце бешено колотилось, руки тряслись, грудь словно сдавили тиски. Ари попыталась сделать вдох, но вокруг будто образовался вакуум. Её охватил ужас. С грохотом распахнулась дверь. «Эй! Ты в порядке?!» — раздался взволнованный голос Грега. Она не смогла ответить. Всё её тело дрожало. Она упала с кровати, беспомощно хлопая ртом, как выброшенная на берег рыба. Руку пронзила острая боль от вонзившейся иглы. По мышцам разлился холод, и вскоре судороги прекратились. Грег помог Ари подняться, придерживая её за плечи, и усадил на кровать. Сам он устроился на противоположной койке, несколько мгновений просидел в оцепенении, а затем грязно выругался. — Что это было?! — Мне снился кошмар, — ответила Ариадна ровным тоном. Она бы удивилась своему спокойствию, если бы могла. — Надо мной ставили опыты. Всё выглядело очень реально. — Давно у тебя так?.. Ай, демон, ты же ничего не помнишь. Он посмотрел на неё с сочувствием и вдруг застыл, отводя взгляд. Сердито нахмурил брови. Удивлённо приоткрыл рот. Глаза Грега в ужасе расширились, и он выбежал из палаты. Ари взяла металлический поднос из-под лекарств и посмотрела на отражение в нём. Интересно, что выбило парня из колеи? Может, что-то не так в её внешности? Нет. Перед ней предстала всё та же девушка с растрёпанными розовыми волосами и усталым видом.

***

— Грег сегодня сам не свой. Ходит туда-сюда как заведённый и постоянно что-то роняет, — отметил Бьорн, ведя её за руку прочь от больницы. Он не стал дождаться обеда, хотя до него оставалось чуть меньше получаса, а просто ураганом ворвался в палату и велел собираться на прогулку. Декабрьское солнце клонилось к горизонту, иллюзорная листва трепетала на ветру. Толпа заключённых медленно растекалась по саду, минуя Ариадну. Люди приближались, бросали на неё беглый взгляд и беспокойно удалялись прочь. — Почему они все так таращатся на меня? — спросила она у Бьорна. — Зелёные полоски на халате тебя выдают, — с видом знатока ответил он. — Если не заметила, ты здесь единственная из сектора А. — Но почему им не всё равно? Я такая же заключённая, как и все. Бьорн хмыкнул. — Они считают тебя опасной, Ари. — Что я могу им сделать? — У тебя есть магия. Этого достаточно. — Ещё бы… Особенно когда повсюду летают «отбиратели». Он обернулся, привычным жестом убрав с лица русую чёлку, за которой прятался правый глаз, и оценивающе посмотрел на Ари. Уголки губ Бьорна едва заметно поднялись. — Ну… Пока они до тебя долетят, ты успеешь пару человек вынести, — ответил он то ли серьёзно, то ли шутя. — Ты слишком высокого мнения о моих способностях. Его ироничная ухмылка стала ещё заметнее. — Разве ты хорошо себя знаешь? Ари опустила глаза. — Ты прав. Я ничего не знаю о себе. — Прямо-таки ничего? — он подмигнул. — Как минимум, ты умеешь оживлять деревья. — Это вышло случайно. — Ну, если ты такие штуки вытворяешь «случайно», то я боюсь представить, что ты можешь сделать специально! — на языке Каллисто он добавил: — Тебе только надо освоиться с этим даром. Ари молча посмотрела под ноги. — А ещё мы знаем, что тебя зовут Ариадна, — Бьорн кивнул на её левую руку. — Кстати… — Он вдруг стал серьёзным. — Я не рискнул спросить тебя при нашем первом знакомстве… Откуда у тебя шрамы? Запястье было скрыто под сизым рукавом её халата, но Ари знала, куда клонил Бьорн. Над голубой сеточкой вен проступали следы от порезов — рубцы всех оттенков белого и розового, которые складывались в буквы её имени. Раны, оставившие их, были старыми и глубокими. От таких недолго умереть, если не остановить кровь. — Может быть, это не твоё имя, а, скажем, твоей пассии? — шутливо предположил Бьорн, но голос выдал его сожаление. — Это произошло до того, как я потеряла память. Теперь это не имеет никакого значения. — «Потеряла память», — передразнил он. — А может, её у тебя украли? — Может быть и так. Бьорн схватил её за руку. — Пойдём быстрее! Мне не терпится тебе кое-что показать. Дорога шла в гору. Заключённых вокруг практически не осталось — все они, как дикое зверьё, разбежались по саду, попрятались по углам. Бьорн что-то говорил, но Ари его почти не слушала: по обрывкам фраз она понимала, что он просто пытался разбавить тишину между ними. Не отвечать ему было невежливо, но Ариадна утопала в мыслях, роившихся в голове. Она вздрагивала всякий раз, когда ветер срывал с деревьев пожелтевшие листья, и те, кружась, пролетали сквозь неё. На миг ей показалось, что всё вокруг стало в несколько раз больше и что за руку её держал не Бьорн, а очень высокая женщина с голубой кожей. Ари видела лишь её тёмные волосы, струящиеся водопадом до самой земли, и длинный белый шлейф платья. Но стоило моргнуть — и иллюзия исчезла. Они шли слишком быстро, стало тяжело дышать. Бьорн то и дело бросал беспокойный взгляд, но Ари уверяла его, что всё в порядке. Наконец он остановился и деловито влез на одно из деревьев. — Да, отсюда шикарный вид, — довольно произнёс он, помогая ей взобраться вслед за ним. Вперёд от бетонного заграждения, обозначающего границу территории ЦИСОДО, тянулся хвойный лес, но далеко позади, почти у самой линии горизонта блестел зеленоватый рельеф мегаполиса: небоскрёбы, словно громадные ракеты, уткнулись носами в небо, рядом скромно пристроились здания поменьше, а между ними вились прерывистые нити многоярусных дорог. Что-то было не так. Ари напрягала зрение, закрывалась ладонью от солнца, но не могла понять причину этого ощущения. — Ну как тебе пейзаж? — В голосе Бьорна звучал азарт. — Это город? — Да. Говорят, когда-то очень большой и богатый. Ничего не настораживает? — Форма некоторых зданий немного… странная. Даже если это такой архитектурный стиль, выглядит… — Они наполовину разрушены. Ари съёжилась. — А знаешь, кто так постарался? — продолжал Бьорн. — Вы. — Мы? — Маги, феи, ведьмы. Так нам говорят на лекциях. Ариадна с грустью посмотрела на него. — Этот город назывался Террен. Когда-то в нём жили мирно волшебные существа и обычные люди. У власти стояли, конечно же, маги, а люди считались низшей кастой, типа, знаешь, им доставалась самая неприятная и низкооплачиваемая работа, у них не было тех же прав, что у волшебных существ. Однажды люди взбунтовались, но маги не пошли навстречу, а начали всех истреблять, развязалась гражданская война, в итоге город полностью разбомбили, а всех магов упекли в сектор А в качестве расплаты за их гнусные деяния. — Неужели это правда… — Не знаю. Я не верю им. Все эти чистки памяти слишком подозрительны. Зачем скрывать наше прошлое, если можно заставить нас стыдиться его? — Логично. Бьорн поник: — Как жаль, что больше никто этого не понимает. — Он посмотрел на солнце. — Ладно, пора возвращаться. Время поджимает. Надеюсь, теперь ты поняла, почему другие заключённые боятся тебя. Они слезли с дерева и направились обратно к четырём серым ящикам, которые назывались корпусами ЦИСОДО. Вдруг Ари остановилась. — Бьорн? А никто не находит странным, что ты так много времени проводишь со мной? Он горделиво улыбнулся. — Не беспокойся, у меня всё схвачено. Я наплёл начальству, что твой ожог спровоцировал обострение вегетососудистых заболеваний. Так как мой начальник не шарит в медицине, всё будет окей. — А если они пошлют другого врача проверить? Или Грег нас сдаст? — Ну, я же не совсем наврал. Так, чуть-чуть преувеличил. Ничего нам не сделают. Опытного врача за тобой вряд ли пошлют, ты же из сектора А. Ваши жизни и здоровье для ЦИСОДО мало значат. — Заметив, что Ари расстроилась, он поспешно добавил: — Но не для меня. — У тебя же есть другие больные, о которых ты должен заботиться? — Их не так уж и много. «Бьорн всё ещё надеется, что я соглашусь помочь ему сбежать», — от этой мысли Ариадну охватила злость, но она смогла совладать с собой. Он использовал её. Но боялась она не этого. — Грег? — спросила Ари на следующее утро, когда тот пришёл справиться о её самочувствии. — Какова вероятность, что заключённых из сектора А когда-нибудь выпустят на свободу? — Если обуздаешь свои способности и клянёшься, что никогда не будешь их применять, то наверняка выпустят, — ответил Грег, избегая её взгляда. Между ними повисло молчание. Он усердно изучал склянки на прикроватном столе, она рассматривала его чёрные войлочные тапки — подобные носили все обитатели центра. Так продолжалось бы вечность, но вдруг из коридора донёсся истошный крик. Грег и Ари пулей метнулись к двери, чтобы посмотреть, что происходит. Это была девушка, она то одержимо хохотала, то рыдала, то бессвязно материлась, дёргаясь как пойманный зверь и пытаясь откусить нос одному из охранников, которые из последних сил старались не выпустить её и не дать порвать верёвки, туго связавшие ей руки. На вид она была совсем юна: невысокий рост, круглое личико, большие, как у куклы, глаза — но волосы заметно поредели и спутались в узел. Зелёные полоски на халате безумной красноречиво говорили, что она из сектора А. У второго охранника… были рыжие волосы и серьга в правом ухе. Это он. Тот мужчина из её кошмара. Ари медленно опустилась обратно на больничную койку, твёрдо уверенная, что только что видела своё будущее. «Что я откажусь бежать и останусь здесь, что соглашусь и буду подставлена Бьорном, итог один. ​Лучше уж сделать что-то и жалеть об этом, чем жалеть о несделанном. К тому же… Кто знает? Может, у нас и правда что-то получится…»