Кукловод

В старом сером доме, утопающем в зелени сада, можно было найти буквально что угодно. К примеру, сегодня Гильда, убираясь, обнаружила под Винсентовой кроватью удивительно старый, гнилой хлеб, обильно покрытый пеницилловой плесенью и мукором. А вчера Винсент споткнулся об новый кроссовок без пары. Пару нашла опять же Гильда. Кроссовок красовался на медном шаре Алисиной кровати. За занавеской. Удивительно, что лисичка не замечала кроссовок и спокойно спала на начавшей превращаться в шкаф для обуви кровати. Забавно, что кроссовки были новые, яркие, голубые с розовым и желтым и большими блестками. Гильда и поныне их носит. А вот сегодня Гильда совершила действительно прискорбное открытие. Оказалось, что все помидоры в холодильнике поражены фитофторой. Дождь стучал по стеклу, и в такие поры Винсент никогда не выходил из комнаты. Гильда твердо знала, что он там делал. Он там плакал, рассматривая свою фотографию. На той фотографии был изображен молодой Винсент с длинными золотистыми локонами, развевающимися на порывах буйного морского ветра, и большими синими глазами. Синими-синими, как небо или морская глубина. Гильда знала, что Винсент в свои двадцать был очень красивым, но даже не догадывалась, что настолько. Ей тогда было всего четырнадцать, и Винсента она не видела. Она запомнила его совсем другим. Это был шестнадцатилетний веселый хемулек. А потом она его уже не видела, так как (родители ей так объясняли) он переехал. Гильда, едва достигла совершеннолетнего возраста, искала повсюду Винсента, а найти не могла. Он словно пропал без вести. Но когда она тридцатичетырёхлетней филифьонкой уже совсем отчаялась и сбилась с пути, переехав в Село Безысходности и поняв наконец, что одиночество – ее самый верный и вечный спутник, Винсент нашелся. Только совсем другим. Да, и Гильда, пожалуй, была уже не та. И они плакали. Винсент больше всего любил плакать осенью, ну, или в конце лета, когда холодало. Тогда он либо спал в кресле-качалке, закрыв морду газетой и накрывшись одеялом, либо закрывался в комнате, где садился за стол и устремлял печальный взор в окно. Там ветер беспощадно трепал и разрушал их сад. А иногда вообще шел дождь. Винсенту очень нравилась такая погода. Тогда он прикрывал глаза, наслаждаясь безграничной тоской, переполняющей его истерзанное жизнью сердце, и начинал плакать. Лучше плакать тихо и жалостно, чтобы слёзы омывали застывший в вечной улыбке рот. Так считал этот странный хемуль. А Гильда, например, больше предпочитала плакать во сне, так как это не приносит такой боли и страдания, как плач наяву. Иногда филифьонка просыпалась и не помнила, что плакала во сне, а глаза у нее заплаканные и на душе тяжело. Как плакать во сне? Да очень просто. Нужно попросить Винсента рассказать историю из своей жизни, и плач во сне тебе на все 100% обеспечен. Гильда очень часто просыпалась на мокрой подушки и с удовлетворением думала: «Молодец Винсент!». Эта осень выдалась холодная, совсем не как прошлая. А может, это лишь от того, что дров у Винсента было мало. Гильде дрова всегда привозили на дом хемули – они снабжали дровами всех филифьонок и старцев. Все хемули вплоть до старых и несовершеннолетних участвовали в организации с дровами. И поэтому в Селе Безысходности было всегда очень тепло. Во всех домах печи открывали свои железные рты, дабы получить любимое угощение, а потом прекрасно хрустели ими, одаряя сердца филифьонок теплом и радостью. А вот в Муми-Доле все обходило, как ни обидно, совсем иначе. Здешние хемули занимались, чем хотели, и не смотря на присутствие правительства, никаких порядков не поддерживали, а только умничали и запрещали что попало. Дров никто не возил, и всем, даже маленьким хемулятам, приходилось самостоятельно отапливать свой дом. Тепло в доме, и, соответственно, здоровье хозяина, зависело от сил и здоровья последнего. Ну и, конечно, от мощности и качества автомобиля, на котором дрова доставлялись в дома. Винсент участвовал в этом деле. Он всегда ходил в лес и возвращался с тощей связкой дров в лапах – к тому моменту, как Винсент пешком добирался до леса, дрова уже были увезены хемулями на машинах. Тем более, Винсент ходит не быстро, а бегает вообще плохо. Гильда не участвовала в сборе дров. Зато они с Ариэль топили печь и наслаждались теплом, поддерживая таким образом в доме мир, покой и уют. Но когда Винсент сидел в комнате и плакал, Гильда уходила на чердак, где куталась в теплую одежду, стараясь казаться невидимой, и вовсю отдавалась слезам. После ее ухода с чердака на полу всегда оставались лужи, как после небольшого летнего дождика. Иногда Гильда впадала в депрессию. Тогда она ложилась на кровать, а Винсент накрывал ее одеялом и откармливал вкусным грибным супом. И филифьонке становилось легче, но в постели она все-таки лежала не меньше недели-другой. Во время постельного режима Гильда питалась, главным образом, грибными супами и рыбой. Во рту Гильды уже давно стоял этот вкус, и фьони тоже постепенно приобретал его. Однако, не смотря на все мучения, переживаемые Гильдой во времена депрессий, филифьонка очень любила эту пору. Она обожала наслаждаться собственной грустью и проливать ее потоками прозрачных, с чуть голубоватым отливом, слез. А у Гильды именно такие слезы. А ведь было, из-за чего плакать. Пять лет назад Винсент по пьянке завалился в костюм робота, где его вдобавок ударило током. Друзья Винсента разбежались, и никто его не увидел. Спасатели приехали только через неделю и вытащили из костюма искалеченного и полумертвого Винсента. А Гильда два года назад сломала лапу. Она тогда ехала на велосипеде, как вдруг на один конец руля наделось лассо и потянуло велосипед Гильды в сторону. Железный конь буквально выскочил из-под своей наездницы. В доме был бардак, стены поросли грибками. Даже в лес ходить не нужно. И казалось, что этот маленький серый домик плачет вместе с его грустными жителями…