Конвейер неправильных желаний

Вернулся блудный попугай, как говорится. Собственно, из экзаменов мне остался только английский 22 и выпускной 23(я ипаный везунчик, не правда ли!) И вот счас хочется выразить благодарность тем людям, которые сильно поддержали меня, хотя и сами этого не знают: Leisan_Hairullina alenka_love_kdk SPNgirl Люси Хейл Василиса Драгоций — Огнева Вот. Собственно, спасибо, что не бросаете:) И именно в такие времена становится видно кто друг, кто враг, а кто так:) Сижу, смотрю перед собой, сжимая в руках текст песни и просто стараюсь не дышать. Если сделаю вдох — чихну от огромного обилия духов в маленькой гримерке. Если чихну — будет маленький апокалипсис. Мимо меня прошмыгнула Люба в образе принцессы, чем она очень громко кичилась уже неделю, в руках придерживая подол платья и поправляя диадему на голове. А я пила таблетки от горла, температуры, простуды и просто легкие обезболивающие. — Громова, прием! — передо мной резко садится Паша, кладя руки мне на бедра, закутанные, как и вся я, в непомерный балахон, под которым безрукавка с ажурным топом-лифом, шорты, больше похожие на трусы, и колготки. — Ты слова выучила. — Ага, всю ночь не спала, но выучила. — Бледно улыбнулась я, разворачивая шоколадку с орехом, которую он впихнул мне в руки. Одну из семи. Моя прелесть! — По тебе видно, — скептично осматривает он меня с ног до головы. — Выглядишь как несвежий зомби. — Отличный комплимент девушке, — улыбнулась я, толкая его в плечо. — Ну вот, улыбайся, Громова! У тебя великолепная улыбка! — Оценив мои красные щеки, он тоже растянул губы в шикарной улыбке, по которой сохли все девчонки от четырнадцати до восемнадцати, и ушел, предупредив, что наш выход не за горами. А я мандражировала. Паниковала, если быть точной. Нет, мне часто приходилось выступать на сцене, но тогда все было оговорено и четко отработано. А тут может произойти все, что угодно! Но я продолжала глубоко дышать и в голове повторять заученные наизусть строчки. Все получится. Все будет. Я утру Саше нос! Я смогу. — Громова! — на мою голову опускается ладонь Колчанского, и он приподнимает мое лицо к себе. — Пошли, Быков уже стоит за кулисами. Я узнавал у Михи из параллели, что сейчас будет его выход, так что мы должны быть на подхвате. Паша, как и я, был замотан в балахон, только ему это по роли положено, а на меня смотрели как на идиотку, но прощали в силу моей недовольной рожи. — Дорогая дочь! — Строго возвещает король, склоняясь над принцессой, что чинно восседала на лавке. — Я пригласил придворного мага, чтобы он развеял твою скуку! Но, ты должна понимать: делу время, потехе час! Поэтому, дочь моя, после мага придут великие умы, чтобы просветить тебя! — Не хочу учиться! — Кричит капризно принцесса, вскакивая с лавки. — Хочу жениться! — И кулисы закрываются под хохот зала и фейспалм Царя. И вот между двух шторок проскальзывает учитель, держа в руке микрофон. Даже здесь меня оглушают крики девчонок: ну конечно, он же в черных джинсовых шортах длинной до середины икры и обычной кожаной безрукавке с голым торсом, обмазанным красками. Это мой мужчина, суки! Но я терплю, ожидая, когда начнется бит. И вот наконец-то из колон идет испанская читка в исполнении учителя, а зал взрывается бурными аплодисментами. Он улыбается всем, не переставая говорить в микрофон, а у меня бурлит кровь от злости: как он посмел улыбаться кому-то, кроме меня! Рука Паши на моей руке была ушатом холодной воды, поэтому я сразу же подобралась, вслушиваясь в слова учителя из колонок и ожидая нашего выхода: — Я проиграл бой с халтурою и тунеядством. На рудниках урановых орудуя ржавой киркой. Совесть уволена за профнепригодность и блядство! И я обрёл… Я обрёл долгожданный покой! Да, я бессовестный, как все безрассудные мачо. Кролик подопытный, брутальный геномный мутант. Мой кролик бодр, завлекает muchachas на ранчо. У них имеет успех, а их имеет Талант. Я аморален?! Во дела! Милым не будешь насильно. Довольный, с битой бейсбольной, довольно не агрессивный. Бигуди кручу на бороде и шастаю в дамках. А побираться?! Adios! Кто раньше встал, тот и в тапках. — и при этом он вел себя, как царь сцены, купаясь в славе. Ниче-ниче. Скоро наш выход. Вот тогда-то я и покажу тебе, кто тут главный! — Я пришёл к тебе с приветом, утюгом и пистолетом. В нос ударю пируэтом. Песню буду петь при этом. Пот прёт, Old Spice Багамы подмышку «пшик». Нюхай ухом! Так пахнет настоящий мужик! И вот он, наш выход! Первым на сцену выбегает Паша, зарабатывая еще одну волну визга: он по стилю одежды ничем не отличается от учителя. — Пёс! — Кричит он в микро, и вслед ему идет мой голос: — Пёс! — Саша смотрит на нас огромными голубыми глазами, не зная, что делать, а мы кружим вокруг него, как псы, приговаривая: - Дикий пёс! — По гороскопу — рак, ну, а по жизни — бездушная сволочь. Он, негодуя, выделет кислоты и щёлочь! От Бога далеко, далёк от Святого Завета! В трудную минуту помогает нам только мачете! Часы веселья разделяем с ним, словно бродяги: Рэперы-астматики, а также фанатики рагги. Ни для кого не начальник, хотя на практике — босс! Он для своих — тихий парень, а для чужих — дикий пёс. Издалека его легко узнать по лёгкой походке. По бешеным глазам и бигуди на бородке. Бородатым палачом его мы однажды прозвали В Пуэрто-Рико, Гондурасе и на Гватемале. Шутить не вздумай, если вздумал, покури напоследок. Тебя заждался на том Свете самый дальний твой предок. Вот ему потом расскажешь, мол, ты с нами знаком. Мол, было дело, пошутил, и, видно, поделом! — Когда начал читать Колчанский, даже директриса вскочила с места, приближаясь к сцене: конечно, ее любимчик устраивает такое шоу! Но когда начала читать я, все сели ровно там, где стояли. Ведь, по сути, я соблазняла учителя прямо на сцене: я ходила кругами, касаясь его кончиками пальцев, а когда попадала по голой коже, он мелко подрагивал, сверля меня злыми глазами, на что получал лишь милую безвинную улыбку: — Он дует в щель, когда тепло! Он — семь причин на одного. Он — знаменатель без корней! Он — город ночью без огней! Он сложный стимул простоты! Он всунет там, где вынешь ты! Он — плач обугленных берёз! Он — грязный мачо, дикий пёс! — У кого прямые ноги и язык как помело? У кого по копчик дрэды и подмышками тепло? У кого большое сердце и красивые глаза? По последним описаниям все узнаем мы тебя! — Ленив, прожорлив, — заканчиваю я, обвивая одной ногой его бедро и прогибаясь в позвоночнике назад, и очень томным голосом тяну: - сексуален. — Свиреп, вонюч и волосат! — точно так же с другой стороны пристраивается к нему Паша, и все хохочут, не обращая внимания на мою выходку. — Ленив, прожорлив, сексуален. — пристраиваюсь спиной к его ногам, разводя колени в сторону, за что получаю еще один изничтожающий взгляд сверху, на что лишь облизываю губы. Я готова принять любое наказание. И он видит это в отражении мои глаз, из-за чего темнеют его собственные. — Свиреп, вонюч и волосат! — Пёс! — Пёс! — Дикий, дикий пёс! — И, прежде, чем кто-то успел что-то осознать, нас накрыло кулисами, а Паша утащил меня в гримерку. — Боже, Громова! Это было бомбезно! — Восторгается он в пустой комнате, стягивая с себя безрукавку и надевая рубашку для выступления в роли Ученого. — Угу, главное, чтобы это «бомбезно» потом под нами не рвануло! — Скептично пожала я плечами, стягивая этот стыд с себя, оставаясь в одном плотно обтягивающем грудь топе. — Да ладно тебе, Бят. Вон, Анна Андреевна была в восторге. — Да, Аньке безусловно все понравилось, но как бы нас потом Бык не порвал. Взгляд у него был… Многообещающий. — Та ладн те, мелкая. Успокойся! Все неудобства я беру на себя! — Он широко улыбается мне, стоящей в одних розовых трусиках с барашками и топе, и тыкает себе в грудь большим пальцем. Но проблема в виде Быкова Александра Андреевича растворяться не хочет, поэтому мужчина вваливается в комнату пуская из ноздрей пар прямо как настоящий бык, но рычал он как Сатана: — Вон! — Эм-м, Трис, я это… Там мое выступление. Да, самое время! Давай, мать! Грудь колесом, пальцы веером! — Вон! — И Колчанского буквально сдувает с места, а я бочком пробираюсь к парте и залезаю на нее, становясь гораздо выше учителя. Надеюсь, хоть это меня спасет от этого испепеляющего взгляда. — Александр Андреевич. Саша. Саня? — попробовала я, пока он, аки атомный крейсер, сдвигая собой парты, направлялся ко мне, распространяя своей фигурой флюиды бешенства. — Тебе бы этого. Чаю с ромашкой? Ты ж пьешь чай с ромашкой? — Прекрати мямлить и будь добра отвечать за свои поступки! — Рыкнул он мне чуть ниже живота и только потом поднял голову. И от взгляда на мою грудь его глаза потемнели еще сильнее, а этот самый взгляд я стала просто физически ощущать. — Ну, я ж, по сути-то, ничего такого-то и не сделала, — беспечно подняла руки вверх я, крутя плечами в такт медленной мелодии, доносящейся из зала. И меня повело с этой мелодии. Повело настолько, что я тихо подпевала себе под нос, чем бесила учителя еще сильнее. — Ты щеголяла голой грудью перед всей школой! Все, кому не лень, пялились на твою грудь! — Рычит он, хватаясь за мои бедра, оставляя на них красные пятна от своей хватки. Остро. Горячо. Приятно. — Ты тоже щеголял голой грудью перед всем залом. И каждая шмара, которой было не лень, пялилась на твою голую грудь. — Наклоняясь к нему, прямо в лицо выдохнула я, облизывая сладкую нижнюю губу. — У тебя на лице шоколад, — шепчет он, боясь спугнуть этот момент комфорта: когда даже воздух вокруг нас сгущается, и звуки становятся приглушенными. Именно такая атмосфера была у меня дома, когда он внаглую заперся в мою игровую. — Где? — так же шепотом спрашиваю я, садясь на колени и оказываясь с ним лицом к лицу. — Вот здесь. — И он целует мои губы. Быстро. Порывисто. Забирая то, что по праву принадлежит только ему. Горячо. Сладко. Опасно! Если сейчас кому-то в голову взбредет завалиться в комнату, дабы поправить костюм, у него будут проблемы. — А знаешь, что бесит меня больше всего? — Обхватывая мою талию и прижимаясь носом к шее, рычит он. — Что? — спрашиваю тихо, не в силах справиться с непонятной вибрацией во всем теле. Будто резко опустили в холодную воду. Но мне не холодно, и никакого чувства трезвого ума не появилось. Меня просто колотило в его руках. Колотило из-за его рук и поцелуя. Боже, что же мы творим? — То, что ты показывала себя, свое тело этому мелкому уроду Колчанскому. Ты только моё! Поняла! Моё! — Боже, — тихо засмеялась я, крепко обнимая его шею и наслаждаясь его запахом. — Мы с Пашей партнеры по танцу. Поверь, мы видели друг друга и в более провокационных позах. Но самое, на мой взгляд, ужасное, было тогда, когда ему пришлось в чужом городе, куда мы ездили на концерт, искать мне прокладки. Это была просто дичь дикая. — Подействовало: учитель мигом расслабил плечи и спину, но хватка на моей талии была такой же жесткой, и тихо засмеялся мне в шею. — Бож, Громова, ты такой еще ребенок! — отстраняется он, улыбаясь мне той улыбкой, что я так люблю: не той, искусственной, что он улыбается всем вокруг, а той, что можно увидеть в очень редкие моменты, когда он чем-то увлечен или не следит за своей маской. Он улыбался мне тогда, валяясь по уши в снегу и утаскивая меня за собой. И так он улыбается мне сейчас, от чего у меня плывет сознание. — А ты педофил, но я ж молчу, — улыбнулась в ответ я, но за свою шпильку получила не хилый шлепок по ягодице. И я уже хотела было возмутиться, когда услышала музыку, которой в концерте не должно было быть. Я подорвалась с места быстрее, чем это вообще было возможно: перепрыгивая прямо через парты и мешки с одеждой, вылетела в проход, смотря, как на сцене сидит растерянная Люба на своем троне, а там, в зале, прямо перед зрителями, по разные стороны встали Женя с Олегом Новиковым, парнем из параллели, и Колчанский, который сейчас выглядел откровенно плохо. — Что тут, блядь, происходит?! — шиплю я, подбираясь к Одинцовой, которая должна была помогать мне с концертом, но сейчас, как и все, растерянно оглядывалась по сторонам, а когда увидела меня, явно облегченно вздохнула, хватаясь за мою руку. — Бят, сначала, ей богу, все шло хорошо, но потом, когда Паша уже должен был уйти под хлопки принцессы, выбежали эти двое обезьян, мать их ети! — И правда, Женя и Олег были лишь в бутафорной листве в стратегически важных местах. — Человечество из класса приматов! А ты, дикарь, одно из ярых подтверждений фактов. Несчастный глиномес, я в репе для тебя как Бог! Видать, с тобой не сработал естественный отбор! — Судя по вздувшейся вене на лбу директрисы, всем пиздец! — Самый красивый? Да! Самый сексуальный! Живу под Богом, а тебе место в исповедальни! Считаешь своих предков: «Обезьянами и Баста». Когда же ты поймешь: «Тарзан» это всего лишь сказка! — Прискорбно, но я твоя миллион раз «пра-» бабушка! Не тварь дрожащая, надеюсь? Скажи-ка мне на ушко: Кто тут из нас дичь с низким уровнем IQ? У меня в раю маникюр, педикюр, храмы под роспись ню! — Я ухуярю их нахуй! — Тихо ору я, получая по шее от Руслана Григорьевича. — Быстро, блядь, нашли мне любую египетскую херню и приведите Алесю из параллели. Живо, блядь! Руки в ноги и пашем, как проклятые. У вас ровно четыре минуты на все! — Раздавала я команды под тихие смешки Руслана Григорьевича и Ивана Николаевича, которые тыкали на мои трусишки в барашках и неприлично громко ржали. — Бред про Адама с его дамой — мутит детям головы. На вашем фоне хроникой покажутся Флинстоуны. Я понимаю, что ваш мозг уместится на блюдце, но как можно считать инцест — основой эволюции? — Все, после этой строчки наша биологичка выставит Паше «пять» в аттестате внеурочно! — Хоть не от яблок и змеи Адама — Евы стоны. Так вот где телки взяли моду давать за айфоны! Парень познал одиночество и познал френдзону. Сам себя не потешишь — батя выгонит к черту из дома! — Все это время ты, пытаясь копаться в науке, не нарыл ничего, никого, лишь про Адама с Евой сплетни слухи. Известно ведь нам, как ты любишь обезьян! Роман с ними доказал, что вы одна семья, оу! — Я просто убью их, как только они зайдут за кулисы! — Но ты не Энн Дерроу и Кинг Конгу ты бы не понравился — Бят, быстро говори, что надо? — Алеся падает передо мной на колени с кистями в волосах и палитрой в руках. — Египетские стрелки и бледность лица. — Понял, — ответила она, безошибочно выдергивая из пучка волос нужную кисть и начиная подбирая нужный цвет. — Бят, у нас проблемы! — Антон Кириллов, нахлобучивая мне на голову непонятную шикарно расшитую хрень, виновато протянул легенькую накидку, которая еле-еле прикрывает грудь. — Больше ничего найти не смогли. Мила там сейчас в гримерке гобелен сдирает. — В школах детей достали пичкать сумасшедшим бредом! Легче поверить в человека-муравья, чем в это! Почему сейчас обезьяны не становятся людьми, а массово едут в Россию беспределить и хамить? — И все медленно посмотрели на человека из РАНО, который сидел по правую руку от директрисы и имел в родственниках жителей дальнего Востока. Все, нам всем точно пиздец. — Это было слишком жестоко, Ева! — Кричит Анна Андреевна, отмирая и поднимаясь с места, но нас всех останавливает смех мужчины из РАНО: — Но это было забавно! — Все, сорвала! — подбежала к нам Милена, довольно протягивая золотое полотно, которое подарили нашей учительнице музыки на пятьдесят лет работы в школе. — Вставай, сейчас будем делать тебе шикосное регги-мини. — Не дергайся, — шипит Алеся, Антон натягивает мне на грудь накидку, поправляя ее максимально скромно, а Ростова заматывала ноги. — Что перестало быть теорией, а? Дарвинизм! Одного дня мало для создания хомо сапиенс! Осведомленней вас ваши попы, мудилы, ведь они познали сейчас теорию большого взрыва!  — Секундная заминка, в ходе которой липовые Адам и Ева недоуменно переглядываются, и я чувствую, что сейчас само время моего выхода. — Бят, нацепи вот это! — Протягивает мне толстую связку браслетов Листов, и, когда я поправила все это богатство на себе, вытолкал меня на сцену. И вот тогда появился из гримерки Александр Андреевич. И вот взгляд, которым он окинул меня, не сулил мне абсолютно ничего хорошего. — Из обезьяны в человека? — Мой хриплый голос оглушает всех, и они подпрыгивают на месте, увидев меня на сцене. — Да, неплохо. Но видели ли вы когда-нибудь трудолюбивых обезьян? А вы, подобные рабам, — подхожу к краю сцены и, положив ладони на их лица, отталкиваю от сцены, презрительно морщась, — пока в бальзаме я свежею, чресла лижите попам, вместо того, чтоб гнать их в шею! — И возвращаюсь на свое место, продолжая нравоучения: - Ты веришь в то, что ты- кучка земли, а ты — ребра обломок? Да упаси ваш Бог меня, если я — ваш потомок. Голубки, ваша проблема в том, что истину вы не искали! К создателям гораздо ближе Малдер и Скалли! Ты все ставишь на приматов, а вы бьетесь лбами оземь. Опровергнут эволюцию ваши мозги в анабиозе! Люди — дети космоса, забывшие о внеземном отце, ведь пирамиды строили не боги и не шимпанзе! Кстати, Ева, до тебя Адам ходил уж на узи! Не первая ты шкура у него. Ты за Лилит его спроси! На нас сыпятся аплодисменты со всех сторон. Некоторые даже свистят стоя. Конечно, такое шоу устроили! — Я урою вас троих! — Беззвучно прошептала я одними губами, что вздрогнул даже Паша. — Дегенераты! — Удар папкой по одной голове. — Ублюдки! — Удар папкой по другой голове. — Жертвы порванного презерватива! — Удар папкой по третьей голове. — Уроды! — И снова все по кругу. — Да чтоб у вас не встало никогда! — Я девушка, вообще-то! — Возмущается Женя, пытаясь встать с колен, но удар папкой со сценарием прямо по темечку возвращает ее в исходное положение. — Да чтоб на тебя не встало больше никогда! Яйцеголовые! — Я вышагивала от одного к другому, заложив руки за спину, и орала уже минут двадцать. — Значит так, будущие номинанты премии Дарвина, если, не дай вам Бог, в мою сторону последуют какие-то предъявы от директрисы — я ваши жизни в ад превращу! На тебя, — удар папкой по крашенной голове Жени, — едет докладная той же директрисе о всех твоих похождениях в стенах школы с фото, аудио и видео подтверждениями. А ты, — удар по темной голове Олега, — вылетаешь из команды! — Да что ты можешь сделать? — усмехается парень, вставая с колен, и гордо задирая подбородок. Но Кириллов, под мой крик, чтобы быстро принесли мне мой телефон, резво, одной рукой, возвращает его обратно. — Алло, Грибов, приветик, — улыбаюсь я в трубку, поглядывая на побледневшего Новикова. — Мне тут нужно исключение из команды одного радужного, оформишь? — Кого, лапушка, и что мне за это будет? — Моя огромная признательность и три любых контрольных. Новиков. — Врубай громкую связь, лапуля. — Клик по экрану, и я укладываю телефон на ладонь, удовлетворенно улыбаясь и подмигивая Антону. Наверное, человек, который орет матом на всех в розовых трусах в барашков, выглядит очень комично. Но парни стойко держались, стараясь не ржать надо мной. Ну что поделаешь, если я только шторку с ног стянуть и успела? — Уж не знаю, чем ты насолил нашему карманному Фюреру, но, если она попросила, я не могу отказать. Тем более игрок ты так себе, так что прости, кролик, но сегодня не твой день. — Спасибо, дорогой. — Обращайся, лапушка. — Теперь ты понял, что мне, в принципе, вредно переходить дорогу? Я рада. — Обожаю, когда он называет тебя карманным Фюрером, — хохочет Мила, протягивая мне влажные салфетки. — И это было шикарно, когда ты вышла такая и прямо за морды растолкала их по углам. Ты просто шикарна в своем гневе. — Ой, уйди уже, скоро твой выход. — И Ростова, напоследок еще раз показав, как я их растолкала, скрылась за дверью гримерки, а я устало откинулась на парту, закидывая ноги на соседнюю. День сегодня не удался, мягко говоря. Теперь самое главное, чтобы директорша реально не додумалась что-нибудь сказать о испорченном концерте мне, потому что тогда будет плохо всем. — Знаешь, я всегда считал тебя нелюдимой и замкнутой, а тут «лапушка», «Карманный фюрер». Это бесит, знаешь ли. — Про твои пошлые подкаты ко всему, что дышит, мне стоит промолчать? — меланхолично ответила я, не открывая глаз. Лишь когда он сел за парту, на которой я лежала, и положил голову на мой голый живот, который я инстинктивно втянула, запустила руки в его зачесанную шевелюру. — Ну, я мужик. Мне можно. — Просто ответил он, даже, кажется, пожал плечами. — Вот и я дама свободная. Мне тоже можно. — Так же просто ответила я, с улыбкой замечая, как он резко поднялся. — Нарываешься? — чуть угрожающе сказал он, нависая надо мной. — Возможно, — пожала плечами я, наблюдая за отсветами его глаз в темноте комнаты. Красивый. Боже, какой же он красивый! — Я люблю тебя. … Секундная пауза, в ходе которой происходила моя загрузка и перезагрузка учителя, и я, сообразив, что ляпнула, поднырнула под его рукой, срываясь с места. Ебтвоюмать! Я, что, реально это сказала? Это, блядь, реально произнесли мои губы? Я идиотка! Еле успев натянуть первую попавшуюся юбку, я вылетела в зал в той же желтой накидке и, пролетев сквозь зал, унеслась в сторону спортзала. Что вообще сподвигло меня на это? Нет, я понимаю, у меня «эти дни», в которые я чрезмерно эмоциональна, но не на столько! Как такая дикость вообще получилась? Что, блин, со мной не так? Зачем я вывалила это на него? А если я ему не нравлюсь? Хотя, стал бы он за мной гоняться, если бы я ему не нравилась? Боже, я беспросветная идиотка! Через некоторое время я обнаружила себя в слезах на полу кабинета физрука. Всегда ненавидела этот кабинет: тут нет окон и вообще как-то слишком пусто. Он всегда вызывал у меня приступ клаустрофобии. И, только я собралась выходить, утирая слезы, толкнула дверь. Но она, будто насмехаясь надо мной, не открылась. — Я надеюсь, — приглушенный голос за дверью, и я сползаю по стенке, зажимая руками рот, — ночь, проведенная здесь, вправит тебе мозги. Закрыть глаза и не смотреть по сторонам. Дышать часто и глубоко. Это всегда помогает, так почему сейчас не работает? По телу бегают мурашки от каждого шороха, но, что бы я не делала, проклятая дверь все не поддавалась, а я не могла удержать слез. Дома, в винном погребе, все проще! Там есть лампочка! Там есть маленький бар с освещением! Но тут! Тут слишком темно для меня! Врезаюсь ногтями в деревянную поверхность, но чувствую лишь как кровь бежит по ладоням — уверена, на паре пальцев не хватает ногтей, они остались в двери, а остальные тупо сломаны под корень. Отползаю в дальний и самый темный угол и, обняв колени руками, стала беззвучно рыдать. Не спуская взгляда с двери, грея в себе надежду, что кто-то все-таки додумается заглянуть сюда. Что кто-то выпустит меня отсюда. Но дверь не открывалась, а я продолжала копаться в себе. Я стала слишком заметной. Вокруг меня собралось слишком много людей, которые привлекали ко мне лишнее внимание. Люди вокруг меня всегда приносили мне только проблемы и ничего больше. Тот же отец, та же Инесса, та же Люба, тот же учитель… Мне нужно просто тихо отсидеть время до выпуска, а потом уже легче. Потом у них не будет прав указывать мне, и я, забрав все деньги с маминого счета, уеду отсюда. Уеду на другой континент. Уеду так далеко, чтобы они не смогли меня достать. Мне нужно лишь закрыться в своем панцире до выпуска, а там будет легче.