Конвейер неправильных желаний

Да-а, всё-таки Пустота очень плохо на меня влияет. Просто я не могу найти иного объяснения тому, что я сейчас очень ехидно улыбаюсь и злорадствую над учителем, который вот уже полчаса пытается убедить Любу, что это Шекспир написал «Гамлета», и никак иначе. И что «Гамлет» — это не супер-крутой вид яичницы. Кажется, ещё чуть-чуть, и Александр Андреевич психанёт. А всё это я слышу потому, что комната инфузориии находится через стену с игровой, в которой я провожу большую часть своего времени, потому что тут освещение хорошее. Хлопнула дверь в соседней комнате, а я поспешила спрятать ехидную ухмылку и, поправив очки, вернулась к обществу, при этом сбавив немного громкости на плазме, по которой сейчас шёл какой-то забавный сериал. Надо будет потом найти его и посмотреть полностью. Хлопнувшая дверь игровой заставила вздрогнуть и обернуться ко входу, который сейчас подпирал собой учитель русского. Александр Андреевич, прикрыв глаза и облокотившись всем телом на дверь, съехал по ней вниз, при этом пробурчав что-то типа: «Да зачем я на это согласился! Чертова Громова, всё из-за тебя!» — А что я-то сразу? — негромко и возмущенно спросила я, откладывая учебник и всем корпусом поворачиваясь к мужчине, а то шея уже затекла. Испуганно вскинув голову, он сфокусировал взгляд на моём лице и явно облегчённо выдохнул. — Громова, ты чем тут занимаешься? — спросил он, нагло вторгаясь в моё личное пространство и заваливаясь на диван, тогда как я сидела на полу. — Ну я вот даже не знаю, — протянула я, мягко намекая на гору учебников и ноутбук в стороне. Надо ещё песню для этого дурацкого концерта выбирать. — Не остри! — мне отвесили лёгкий подзатыльник, и учитель, игнорируя мой откровенно злой взгляд, взял в руки геймпад и стал с интересом его разглядывать. — Ты умеешь этим пользоваться? И спросил он это так, будто перед ним сидит обезьянка необразованная, а не девушка с золотой медалью! — Нет, блин, он тут просто так лежит, вместо молотка! — обижено сказала я, отворачиваясь и утыкась в книгу. Да кто он такой, чтобы мои нервы, которые и так не очень, трепать? Царь? Боженька? Волан-Де-Морт? Бесит! Он сюда вообще зачем припёрся? Правильно, чтобы учить эту инфузорию, так какого он забыл в игровой? В моём личном пространстве, потому что я как-то очень нежданно-негаданно оказалась между разведенных ног учителя и сидящей к нему спиной. Двусмысленно очень. — Зарубимся, Громова? А то я, если не пущу кровь невинным людишкам, убью твою сестру, — весело проговорил он, не обращая внимания на своё непотребное поведение. — Между прочим, — проворчала я, запуская одну новую стрелялку, — Вы сюда не в игрульки играть пришли, а обучать собачку Павлова, чтобы она хотя бы на рефлексах смогла сдать на проходной балл русский. — Громова, что я от тебя слышу? — прохладновато спросил он, заставив меня повернуться к нему. Не было никаких эмоций. Только чуть-чуть презрения, которые отражались в приподнятом уголочке пухлой верхней губы. — Я вижу на Вашем лице осуждение. — Не, — легкомысленно отмахнулся он, возвращая к себе всю ту весёлость и дурашливость, — у меня просто лицо такое! Только вот теперь я знаю, что всё это безразличие и весёлое настроение напускное. Искусная маска, создаваемая годами, чтобы не отличаться от остальных. А вот всё то, что я видела в клубе: холод, злость, ярость, холодная и злобная ревность — это всё настоящее. На моём диване сидит откровенный псих, а я наслаждаюсь его молчаливым обществом, тихим пощелкиванием стиков и морем крови на экране. Мне уютно в этой комнате. Здесь и сейчас. И я не хочу, чтобы это заканчивалось. Это был наш особый вид интима, от которого мы оба одинаково пьянели. Наша общая и недоступная никому планета, на которой были только мы. И вот скажите мне, с каких пор учителя так своевольно ведут себя с своими ученицами: матерятся при них, курят, напиваются в стельку, целуют, кладут руки, занятые геймпадом, на макушку и продолжают спокойненько играть? Где таких клепают? Потому что я должна знать, кому, в случае чего, отправлять бланк претензий. Всё волшебство момента разрушил телефонный звонок, противная мелодия которого орала на всю комнату. Бросив мимолетный взгляд на экран, учитель скривился так, будто человек, звонивший ему, был самым неприятным гоблином на земле, и Александр Андреевич всем своим видом выражал немое недовольство: «Почему именно я?!» — Да? — ответил он на звонок, откладывая геймпад от себя, чем я и воспользовалась, убивая мобов сама и набивая себе очки. — Нет, я не бухаю, я сижу дома у ученицы, а ты мне мешаешь! — секундная пауза, во время которой собеседник что-то разгневанно орал. — Нет, я не трахаюсь с ученицей, ты вообще долбоеб? — Я поставила игру на паузу и с интересом повернулась к в момент озверевшему мужчине, по скулам которого ходили жевалки. — Какое, к черту, уважение? Ты мне кто, чтобы я тебя уважал?.. Отец? Хуй те, а не отец! Мой отец лет двадцать назад в автокатастрофе умер, так что можешь идти нахуй! — Собеседник орал так громко, что я смогла расслышать последнюю фразу: «Я тебя содержу, маленький ублюдок!» — Если ты забыл, — ядовито выдавил учитель в трубку, — то я последние пять лет обеспечиваю себя сам, и на квартиру сам заработал, и сам же за неё плачу, так что будь добр, не лезь в мои дела! — И сбросил звонок, откидывая дорогой смартфон от себя и устало наваливаясь на спинку дивана. — Даже не спросишь? — нарушил он молчание спустя несколько минут. — Не моё дело, — откликнулась я, не отрываясь от возобновленной игры. — Тебе что, действительно всё равно? — удивленно спросил он, укладывая руку мне на макушку и зарываясь в волосы. — Нет, просто я знаю, что такое толерантность и чувство такта! — его рука была скинута с моей головы одним махом, потому что все это было слишком лично, близко и... правильно. Он больше не вызывал у меня чувства отторжения или страха. Не было этих эмоций, которые помогали мне контролировать себя и держаться от него подальше. Сейчас же их нет, поэтому мне, золотой медалистке и примерной девочке, очень хотелось запрыгнуть к нему на колени, обнять его бока бедрами и целовать, целовать, целовать... А может, и чего-то большего. Чего-то неопределенного, но очень нужного. И я догадываюсь, чего конкретно, и эта догадка меня до ужаса пугает и заводит одновременно. Она заставляет кровь бежать быстрее, щёки краснеть, а бедра плотнее сжиматься, чтобы хоть чуть-чуть унять эту дрожь и вибрацию внизу. Именно это я испытывала при виде учителя. То, что, по идее, правильная девочка не должна испытывать при виде плохого мальчика. Но я ведь неправильная, да? Значит, мне можно это испытывать и потакать мелким желаниям. Если нельзя, но очень хочется, то можно, так ведь? И именно по этим необъяснимым причинам, которые объясняли всё, я сейчас сидела на его коленях и целовала. Сидела так, как я и хотела: обнимая его бока бедрами и плотно прижимаясь к нему, чувствуя через тонкие домашние лосины возбуждение мужчины. И мне нравилось так действовать на него. Нравилось это эфемерное чувство превосходства. А его руки тем временем сжимали ягодицы до синяков, которые там непременно останутся после сегодняшней встречи. И мне это нравилось. — Беатриса! — громкий стук в дверь, и я как ошпаренная отлетела от возмущенного таким поведением мужчины, спрыгнула на пол, кинула ему геймпад и сняла с паузы игру. — Ты не видела... О, Александр Андреевич, вот вы где! А мы вас потеряли! — прощебетала Инесса, открывая дверь шире и впуская на мою территорию инфузорию. — Простите, — обворожительно улыбнулся учитель, поворачиваясь к ним, — ошибся дверью и случайно заглянул сюда, а потом просто не смог оторваться от игры. — И весело и беззаботно хохотнул. Да, актёр из него великолепный, почему же не театралка, а пед? С такими способностями по нему большая сцена плачет — настолько правдоподобно он сыграл смущение. — Ничего страшного, Александр Андреевич, — женщина кокетливо отбросила волосы назад и приглашающе махнула рукой, зазывая его прочь из комнаты. — А ты дальше делай уроки! — и дверь с грохотом захлопнулась за спиной учителя. Ну а я со спокойной душой и дрожью во всем теле продолжила почитывать общество, но меня, как всегда, отвлекло громкое «Беатриса!» Ну что им, блин, опять надо? Почему именно тогда, когда я пытаюсь подготовиться к экзаменам, а? Почему Любу они не трогают, а меня постоянно стремятся сдернуть с места? — Что? — холодно и с хорошо скрытым раздражением спросила я, проходя в гостиную, где перед огромным камином, на не менее огромном диване, сидело всё семейство, включая учителя, которого почему-то никто не спешил выпроваживать. — Беатриса, — властно начал отец, заставив сойти на нет все моё раздражение, и как всегда не вовремя во мне проснулся страх перед собственным отцом. — Ты же всегда участвуешь в каких-то конкурсах чтецов, но я ни разу не слышал, чтобы ты вслух что-то рассказывала. Порадуй нас и нашего гостя. И вот что мне делать в такой ситуации? Конечно, идти в столовую за табуреткой, что же ещё?! Всё-таки досталось мне что-то от мамы, именно поэтому я сейчас с таким спокойным лицом залезла на табуретку, будто на сцену взошла. И нет в этом ничего такого. Всего лишь табуретка высотой в полметра, от которой у меня уже кружится голова, но я не могу показать свою слабость перед всеми ними! Эх, жаль, что нет музыкального сопровождения, так бы эпичнее вышло, но, несмотря на все неурядицы, я гордо выпрямила спину и принялась красиво, с чувством и выражением зачитывать мое любимое стихотворение Бродского: — Не выходи из комнаты, не совершай ошибку. Зачем тебе Солнце, если ты куришь Шипку? За дверью бессмысленно всё, особенно — возглас счастья. Только в уборную — и сразу же возвращайся. О, не выходи из комнаты, не вызывай мотора. Потому что пространство сделано из коридора И кончается счётчиком. А если войдет живая Милка, пасть разевая, выгони не раздевая. Не выходи из комнаты; считай, что тебя продуло. Что интересней на свете стены и стула? Зачем выходить оттуда, куда вернешься вечером Таким же, каким ты был, тем более — изувеченным? О, не выходи из комнаты. Танцуй, поймав, боссанову В пальто на голое тело, в туфлях на босу ногу. В прихожей пахнет капустой и мазью лыжной. Ты написал много букв; ещё одна будет лишней. Не выходи из комнаты. О, пускай только комната Догадывается, как ты выглядишь. И вообще инкогнито Эрго сум, как заметила форме в сердцах субстанция. Не выходи из комнаты! На улице, чай, не Франция. Не будь дураком! Будь тем, чем другие не были. Не выходи из комнаты! То есть дай волю мебели, Слейся лицом с обоями. Запрись и забаррикадируйся Шкафом от хроноса, космоса, эроса, расы, вируса. Перевела дыхание и с не меньшей гордостью во взгляде под аплодисменты мужчин спустилась со злосчастной табуретки, с которой чуть не свалилась. И только на твердой поверхности смогла вдохнуть спокойно. — Неплохо, — похвалил Александр Андреевич, чуть улыбаясь уголками губ. — От золотой медалистки и девушки, занимающей всегда первые места во всём, я меньшего и не ожидал. — Да, гордость семьи. Будущая хозяйка всего, что принадлежит мне, — качнул головой отец, делая небольшой глоток своего любимого виски. — Решили отдать весь бизнес ей? — спросил учитель скорее для поддержания беседы, чем из интереса. — А кому ещё? Единственная дочь. Всё, что у меня, по сути, осталось, — отец смотрел только в огонь, никуда больше, и казался таким уязвимым, что было не по себе, но это было не самое главное! Потому что наступил тот момент, которого я ждала на протяжении десяти лет! Именно сейчас Инесса поняла, что в данном доме она не больше, чем мебель! И как только я возьму шефство над сетью ресторанов, она вылетит отсюда пробкой. Это был самый лучший момент за последние десять лет. Определенно! А мужчины продолжили говорить о вещах, важных только им, мужчинам, так что я смогла спокойненько вернуться в игровую, где наконец-таки дочитала злосчастное обществознание и смогла взяться за песню, которую буду исполнять через полтора месяца, но идей у меня на этот счёт совершенно не было. Надо что-то русское, ибо английское поймёт не каждый, и надо то, что я смогу спеть. Что-то простое и красивое, со смыслом, но такая песня всё никак не шла в голову, поэтому я бросила это дело и пошла на кухню, где меня всегда ждало что-то вкусненькое. На часах половина десятого ночи, а Александр Андреевич всё так же восседает в моей гостиной и точит лясы с моим отцом, ну а я за обе щеки запихиваю жареную картошку и пытаюсь не уснуть, потому что мне ещё на дело идти, точнее, взламывать кабинет собственного отца. Нужный мне ящик закрыт на замок, но его можно просто сломать, и отец ни о чём не догадается, потому что Инесса периодически что-то грубо вскрывает в его кабинете в поисках доказательств его измен, так что проблем не будет. Как и важных документов, потому что батя у меня человек неглупый и не станет оставлять важные вещи там, куда может заползти эта змеюка, так что придётся поработать сегодня. Третья ночь почти без сна. Эх... — Беатриса, — прозвучало из коридора, когда я, уныло подперев щёку рукой, дожевывала салат. — Иду! — Беатриса, проводи Александра Андреевича, а то у нас псы не на привязи, — сказал отец и поднялся на второй этаж, утаскивая за собой Инессу и всё время молчавшую Любу. Пожав плечами, накинула на плечи старую армейскую куртку деда, которую не выкидывают только потому, что я бьюсь в истерике каждый раз, когда к ней кто-то прикасается, и вышла на улицу, пропуская учителя вперёд. — Что с тобой случилось, когда ты вошла в зал? Куда делось всё то раздражение? Что за необоснованный страх? — гора вопросов на одну меня, пялящуюся в чистое звёздное небо. — Александр Андреевич, — тихо позвала я, привлекая к себе внимание и при этом не отрывая взгляда от неба. — Помните, я Вам про чувство такта говорила? — Дождавшись немого кивка, продолжила: — Включите его, пожалуйста, — и спокойно направилась к огромным железным воротам. — Громова, вот что ты за человек неправильный и скрытный, а? Только со своей подружкой шушукаешься постоянно! — возмутился мужчина, стараясь идти со мной в ногу и делать такие же маленькие шажочки. — Она мне не подружка, — спокойно ответила я, взглядом ища наших доберманов, которых, по странным обстоятельствам, выпустили из вольера, и которых сейчас не было во дворе, хотя они должны были крутиться под ногами и пытаться сожрать учителя. — А общаетесь, словно в детском саду в один горшок писали, — пошутил он. Но шутка эта вызвала у меня только вежливую, отработанную годами улыбку, которую люди обычно показывают просто чтобы не обидеть собеседника. И он это прекрасно понял, потому и нахмурил свои чёрные брови, отчего взгляд голубых глаз стал ещё пронзительнее. — Всё, пришли, — оповестила я, открывая перед учителем кованую черную калитку, и уже готовая попрощаться. Но у учителя, как всегда, были свои соображения на этот счёт. Взглянув на дом над моей макушкой, — его рост это, к сведению, прекрасно позволял, — он озорно, совсем по-мальчишечьи улыбнулся и, схватив меня за рукав фуфайки, вытащил за калитку и тут же придавил своим телом к промерзлому кирпичному забору, попытавшись поцеловать, что у него, к слову, не получилось, потому что я накрыла губы ладонью и отвернулась. Голубые глаза выражали полнейшее недоумение, и оттого сам их обладатель становился чертовски обаятельным. — Я только поела! — глупо, да, но мне и самой неприятно целовать его, не почистив зубы. О Боже, мне бы об экзаменах думать, а я о непотребствах всяких! Александр Андреевич, ухмыльнувшись, схватил свободной рукой мою ладонь и оторвал от своих губ, а сам тем временем легко, почти невесомо коснулся моих губ своими и, напоследок с силой сжав ягодицы и приподняв меня над землёй, засунул руки в задние карманы и беспечно направился к остановке, около которой был припаркован его джип. Вот так и живём, дамы и господа. Ни минуты покоя! На часах половина первого утра, и я, сонно потирая глаза, прокралась к отцу в кабинет, где без проблем и малейшего шума открыла деревянную дверь и вошла внутрь. Так, в столе искать бесполезно, а где же у него сейф?.. Двадцать минут поиска, и я наконец-то нахожу эту стальную коробку, встроенную в стену, за портретом собственного отца, который отодвигается в сторону. Кажется, во всех дешёвых детективах именно за картинами и прячут сейфы. Пароль... А вот какой пароль мог поставить мой батенька на свой идиотский сейф? Ну, самый логичный человек будет ставить свой день рождения, с него и начнём... В полном мраке, который разбавляли редкие жёлтые лучи фонаря, просачивающиеся через плотные шторы, я сидела на полу перед идиотским сейфом и думала — третий, мать его, час думала — что же такое умное мог поставить батя на свой дебильный сейф, что я не могу его открыть. Все возможные дни рождения: и его, и Любы, и Инессы, и даже его самой нелюбимой собаки я проверила. Ничего. Совсем. Я даже от бессилия рухнула на мохнатый ковёр, слушая перезвон маленьких колокольчиков и пялясь в потолок. Что мой отец любит больше всего? Ну, ответ очевиден: маму. Но день её рождения не подходит. А если мой батя настолько сентиментальный, что даже поставил на сейф дату её смерти? Хотя это глупо, потому что он всячески пытается это забыть, даже позволил этой змеюке уничтожить все мамины фото, а каждый раз вводя эту комбинацию, он будет вспоминать тот чёртов день. Хотя, почему бы и нет? Чем чёрт не шутит, как говорится. — Ноль седьмое, ноль шестое, — вслух продиктовала я, с замиранием и полным неверием услышав тихий писк, и повертела ручку, дергая на себя. — Вот это было нихрена себе! Чувствую себя Джеймсом Бондом! Самоуверенность просто зашкаливает теперь! Та-ак, ненужная фигня о ценах на рынке, ненужная фигня о ресторане, просто ненужная фигня. А ничего ценного нет. Как так-то? Невозможно передать разочарование, охватившее меня, ибо было реально обидно. Ровно до тех пор, пока я не нашла контракт на имя моего отца, который обещает отдать меня замуж за сынка какого-то крупного ресторановладельца. Вот так и рушатся мечты и надежды... Их, не мои. Потому что в контракте чётко прописано, что он войдёт в силу только в мои восемнадцать лет, а это почти в конце лета, но меня-то в это время уже не будет в городе. Ведь я планирую сбежать учиться, как только сдам экзамены! Планы на будущую жизнь у меня уже построены, и ничто не сможет их изменить! Отблеск от фонаря привлек меня так же неожиданно, как и этот проклятущий контракт, по которому меня практически продали. Сдвинув гору ненужных бумаг, я замерла, не смея даже дышать, ведь в слабом отблеске луны была моя мамочка. Родная, прекрасная, совсем молодая, она стояла в зеленом сарафане, с совсем невинными косичками, на набережной, в обнимку с двумя мужчинами: моего отца невозможно не узнать, а вот второй был мне очень смутно знаком и на этой фотографии ужасно похож на маму. Та же улыбка и ямочки, те же озорные голубые глаза. Это стопроцентно какой-то мамин ближайший родственник, о котором я и не догадывалась. Но это не главное, главное — это то, что мой отец не полная мразь, и он сохранил одну-единственную, самую прекрасную фотографию моей мамочки. Достав из кармана пижамных штанов телефон, воровато оглянулась, поставив на пол лампу, включила её и сделала одну единственную фотографию, так, чтобы были видны только мама и второй мужчина. Итак, подведём итоги дня: поцеловала мужчину, который на восемь лет старше меня, вломилась к собственному отцу в кабинет, вскрыла сейф, прочитала важные документы. Эх, чем дальше, тем всё забавнее становится. А потом что? Я даже боюсь представить, что будет завтра, потому что завтра воскресенье и как раз моя смена в Пустоте. «Во все тяжкие» какие-то, только жаль, что у меня тут не сериал! А теперь дело оставалось за малым и невозможным: расставить всё по своим местам!